Глава 10

Когда мы добрались до места, жадное рокочущее пламя уже охватило львиную долю посевов.

Лошади боялись и вставали на дыбы, и я решила оставить их, бросила поводья брату Матиасу, предлагая именно ему их привязать и выбрать того, кто за ними присмотрит.

Гаспар побежал за мной.

Огонь ревел низко и устрашающе, шёл на поля яркой плотной стеной. Он не пожирал посевы постепенно, но сминал их, уничтожая в считанные секунды.

Пламя, родившееся где-то в середине кукурузного поля, распространялось во все стороны с немыслимой скоростью, но я знала, что на деревню оно не пойдет.

Не уничтожить людей со всем их имуществом, но запугать. Покарать за то, что позволили себе сопротивляться.

Запыхавшийся брат Матиас догнал нас, когда мы уже стояли у самой кромки.

Гаспар за моей спиной метался, не зная, должен ли он оставаться на месте или бежать на помощь тем, кто пытался заливать огонь водой из слишком маленьких, ничтожных для него ведер.

Я смотрела, захваченная стихией, бушующей передо мной.

Пламя было беспощадно. Оно походило на огромную бешеную псину, сидящую, тем не менее, на прочной толстой цепи – попадись ей, и она разорвет в клочья без сомнений и жалости, но если стоять достаточно далеко, не сумеет дотянуться. Безумная, но послушная тому, что ее связало.

Поднимаясь выше, огонь продолжал уничтожать кукурузу, хрустеть стеблями равнодушно и ужасающе. Набирая силу, он делался ярче, шел на нас опаляющей жаром сплошной стеной.

Подбираясь к краю поля, он облизал столб, на котором стояло пугало, но не повалил его сразу.

Пугало развернулось, и его сделанное из старой мешковины лицо поплыло, приобретая человеческие черты: глаза, нос, растянутый в жуткой ухмылке огромный рот.

Святой брат за моим плечом выругался так, что позавидовал бы лучший специалист из Совета. Гаспар задышал поверхностно и часто, и стало понятно, кто из них сталкивался с подобным впервые.

Пугалу, а точнее, тому, кто смотрел на нас через него, пытаясь запугать, они были не интересны. Оно глядело прямо на меня, дразня и обещая.

Не отводя от него ответного взгляда, я скрутила в волосы в узел и улыбнулась.

– Ну привет!..

Судя по смазанному движению сзади, Гаспар уставился на меня как на сумасшедшую, лишь теперь испугавшись по-настоящему. Он не хуже меня чувствовал, что существо не просто смотрит из пламени, а глумится, спрашивая, что я собираюсь делать со всем этим.

Со стеной огня, уничтоженным урожаем и ужасом крестьян, от которого воздух делался таким густым и плотным, что его можно было резать ножом.

Тем самым, которым брат Матиас пользовался для нарезания хлеба во время служения.

Или тем, который оборвал жизнь самоуверенной дуры, возомнившей, что смеет испортить меня или утопить, подкравшись со спины, но не делиться клиентами, готовыми платить за ее колдовские услуги.

Качнувшись подобно огромной волне, пламя откатилось назад, а после снова ринулось на нас.

Сзади истошно завопила женщина, кто-то кричал брату Матиасу, умоляя его отойти подальше от нечистого огня и сохранить свою жизнь ради них.

Ужас почти парализовал.

Смеющееся пугало с подвижным искаженным лицом упало, пропадая в огне, – насмотревшись вдоволь, оно хотело поиграть, манило за собой, предлагая поймать. Или же, напротив, еще не было готово со мной связываться.

– Ну куда же ты так быстро?..

Я спросила полушепотом, так, что услышали это только мои спутники и та сила, что бесновалась в погибающем поле, и бросилась вперед.

– Элисон!!!

Что кричал именно Гаспар я поняла лишь минуту спустя, настолько его голос оказался искажен страхом и собственной беспомощностью перед ним.

Зная, что Матиас его удержит, я не стала оглядываться, преследуя отступающий огонь, догоняя его по оставшейся нетронутой специально для меня тропинке.

Очевидная ловушка, но кем бы я была, если бы отказалась от приглашения?

Огонь не спешил.

Заманивая на середину поля, он отрезал меня от людей, будто пытался выбросить в иную реальность, в которой не было ни жизни, ни воздуха, ни воды. Только пламя.

Высокое, много выше меня, густое, чистое и сильное, оно извивалось вокруг.

Притормозив, я расчертила в воздухе первый символ.

Тут же – второй.

Стена огня взвилась вверх, окончательно закрывая небо, заставляя потеряться, почти поверить в то, что обратной дороги для меня уже нет.

Оно искренне веровало в то, что никто не пробовал проделать со мной подобное раньше.

Не торопясь его разубеждать, я все же закрыла рот рукавом.

Жар иссушал глаза и кожу, опалял глотку, пытаясь проникнуть внутрь и уничтожить так – задушить, испепелить, лишить воли к сопротивлению.

Чем примитивнее были его методы, тем лучше.

Расчертив третий символ левой рукой, я с отстраненным удивлением отметила, что она дрожит.

Живот и ребра скручивало сухой, ломающей концентрацию болью.

Оно ревело прямо передо мной, надо мной и позади меня, мстило усиливающимся жаром, мешающим вдохнуть. Тянулось, чтобы добраться до волос и очень быстро покончить со всем разом.

Я стиснула зубы и просто ему назло стерла с виска струйку пота.

Оно ревело от беспомощности и знало об этом не хуже, чем я.

Помешать дышать, заставить согнуться от боли, опуститься на колени и потерять возможность держать его – на это оно было способно, но далеко не сразу. Пока что крепче держала я.

Перекинув растрепавшиеся волосы через плечо, чтобы осложнить огню задачу, я сделала глубокий вдох, пропуская его внутрь до пережимающей внутренности боли, до стона. Позволила ему прокатиться по коже, шипя от досады, но не оставляя ожогов.

Это было лучше, чем спрашивать поле. Надежнее, чем делать выводы самой, рискуя ошибиться.

Сейчас я чувствовала его в полной мере, проживала то, что породило его.

Загнанную беспомощность. Леденящий душу страх. Беспросветное отчаяние. Чудовищную боль.

Глядя на пламя, превратившееся за полуопущенными ресницами в бесформенное яркое пятно, я потрясающей остротой ощущала все, что подтолкнуло его хозяина сделать это.

Тянущая, не проходящая боль в сломанных, заживающих кое-как ребрах.

Огромный, мешающий смотреть, синяк на лице.

Головная боль такой силы, что от нее хочется плакать – последствие удара, от которого звенело в ушах.

Разбитые губы и тугой ледяной узел в груди – потому что нужно молчать. Не шуметь.

Держать рот на замке и делать то, что должно, чтобы быть хорошей.

Пламя завыло так, что уши заложило уже у меня.

Почти дотянувшись, оно все еще было связано. Подобно все той же псине, обнюхивало, опаляло дыханием, но не могло вцепиться.

Распахнув глаза, я почти ослепла от его яркости, от того, как близко оно было.

Воздух заканчивался, глаза заслезились, и рокот огня стал веселее и громче.

Оно чуяло близкую добычу.

Коротко и слишком мало вдохнув через рукав, я расчертила в воздухе последний, четвертый символ.

Огонь взвился выше, чтобы доделать то, что оказалось ему не под силу в маленьком огороде – опуститься прямо на меня, погребая под собой. Прибить в выжженным початкам, обращая в пепел столь мелкий, что не смогут собрать.

Упав на землю совсем рядом, он ушел в нее, впитался с протяжным злым шипением, как кровь или вода, и только после, когда даже искр не осталось, вслед за ним упала я.

***

Лицо в зеркале было осунувшимся и бледным. Едва начавшие высыхать волосы безжизненно висели вдоль висков, нос заострился, а глаза казались темнее, чем были на самом деле из-за нездорового влажного блеска в них.

Разглядывая себя, я обхватила плечи руками, признавая, что меня все еще знобит.

К тому моменту, как до меня добежали Гаспар и брат Матиас, я сумела самостоятельно сесть, но голова отчаянно кружилась и слабость была настолько сильной, что святой брат, не слушая возражений, подхватил меня на руки.

Засыпая на его плече, я вяло удивилась тому, как легко ему это далось. Церковники, даже молодые, как правило, были ребятами хлипкими, редко способными и желающими таскать такую ношу, как человек.

Придя в себя позже, уже лежа под одеялом с собственной постели, я подумала о том, что дело приобретает откровенно дурной оборот. Названный проклятым мальчишка разительно отличался от служителя Богов. Не передав Гаспару, а самостоятельно пронеся меня через все еще горячее выжженное поле, брат Матиас фактически противопоставил себя тому, во что, по общему мнению, верил. Благочестивому священнику не полагалось заботиться о не менее проклятой, чем мальчишка, ведьме. Тем более – без лишнего вызова, но прикрывать собой на случай, если пережитый кошмар заставил людей спятить окончательно.

Когда я очнулась, в кресле рядом с кроватью нашелся бледный и встревоженный Гаспар, а с улицы доносился шум – местные пытались опомниться и решить, как реагировать на уничтоженные посевы и глушащий голоса и мысли обжигающий страх.

Чутье подсказывало, что где-то там, посреди второго за день всеобщего безумия, брат Матиас продолжал отважно сдерживать Старейшину, доступно и кротко, но со столь трогательной настойчивостью объясняя ему, почему именно мне не стоит мешать ни сейчас, ни в целом.

– Лиса, – Гаспар выдал почти натуральную улыбку и пересел на край кровати.

Такое сокращение от моего имени звучало странно, но оказалось неожиданно приятным.

– Кажется, сегодня такой день. Тебе все время приходится меня будить, – рассеянно улыбнувшись ему, я приподнялась на локте, но встать оказалось не так просто, как хотелось бы.

Перепачканную сажей одеждой он с меня снял, но кожа и волосы воняли гарью, а слабость никуда не ушла.

– Я… – Гаспар запнулся, но тут же, поняв, что принял шутку за чистую монету, попытался улыбнуться в ответ. – Лежи. Матиас сказал тебя не трогать и стрелять во всех, кто попытается помешать тебе отдыхать.

– Ты умеешь стрелять? – понимая, что меня начинает трясти, я натянула одеяло выше, садясь просто из упрямства, и посмотрела на него с интересом.

Пожав плечами, Гаспар вернулся в свое кресло:

– Он сказал, это может мне пригодиться.

Прожив в деревне меньше года, святой брат действительно многое успел, и успехи эти так заметно перекликались с моими собственными мыслями, что я решила обязательно наведаться в церковь немногим позже. Когда снова буду твердо стоять на ногах.

Случившееся в поле отняло больше сил, чем ожидалось, но я была довольна. Несколько часов в постели, и возможность не встречаться с досточтимым Эмериком как минимум сутки бесспорно стоили того.

– Это женщина, Гаспар, – на этот раз я улыбнулась ему задумчиво, но искренне. – Это совершенно точно женщина.

Обрывки воспоминаний расплывались. Я точно видела нечто важное, что-то такое о ней, что почти позволило мне узнать ее, но сознание плыло, не давая ухватиться за очевидное.

С трудом, но выпроводив Гаспара помогать односельчанам, я надолго погрузилась в заботливо согретую им воду и стала ждать, чтобы запахи отстали от кожи и волос, ушли в нее.

Как пламя уходило в землю.

Отдых действительно был мне необходим, а после…

После ум снова станет ясным, вернется способность быстро и трезво соображать.

Уходя, Гаспар пообещал мне быть осторожным, а все, что я успела узнать о нем, позволяло надеяться, что свое слово он сдержит.

Если нет, брат Матиас будет рядом.

В отличие от меня, им обоим спать предстоящей ночью, скорее всего, не придется, но после того, что было сегодня днем, я не сомневалась, что они справятся.

Когда я вышла из ванной, в окно уже заглядывал хмурый дождливый вечер.

Гроза собиралась как по заказу, чтобы остудить поля и излишний пыл.

Когда первые тяжелые капли полетели в окно, я смирилась с тем, что уснуть, несмотря на очевидную необходимость, не удается.

Без суеверных церемоний перебрав вещи покойной хозяйки дома, я нашла большую и теплую шаль. Ее можно было накинуть по рубашке – на то, чтобы одеться полностью, не было ни желания, ни сил, – но в ней быстро стало жарко, и я бросила её на спинку стула.

Тело требовало отдыха, а внутреннее напряжение – выхода.

Пробежка по пылающему полю была безумием, с точки зрения Совета и людей.

На мой взгляд, ничего страшного в этом не наблюдалась – я знала, что делаю, была готова к тому, что произойдет, и экономила силы.

Но боли оказалось слишком много. Ее отголоски все еще ощущались в теле натянутыми и сведенными мышцами, за ребрами жгло так, что хотелось свернуться в комок и не двигаться, пережидая эту проклятую унизительную беспомощность.

Не худшую, чем та, которую я испытала, едва не позволив по собственной же глупости утопить себя в реке, но и не меньшую.

Сила, бушевавшая в поле, была огромной. Она не просто воплотилась через чучело, она требовала воли и добивалась своего. Это была сила не только огня, но и пересекшей все пределы ярости. Такую порождает только отчаяние и данное самой себе слово: больше никто и никогда.

Хуже всего было то, что до определенной степени я ее понимала. Ту, кто призвала на их головы этот огонь, а после отпустила его на свободу. Каково могло быть пространство вариантов для женщины, главным аргументом против которой в разговоре раз за разом становился чужой кулак?

Помня о том, что эти варианты в принципе искали немногие, я слишком долго не могла прочувствовать подобное до конца.

Не видев своего отца, мать я тоже знала смутно и уже едва ли могла вызвать в памяти ее лицо. Когда мне было пятнадцать, не стало и бабки. К тому времени вместе с красотой в полной мере раскрывалась и моя сила. Ее остерегались, не смея лишний раз смотреть двусмысленно, и я никогда не знала, что значит защищаться от возможного насилия. Тем более – что значит не суметь защититься от него.

Впервые разницу между мужчиной и женщиной я в полной мере ощутила с Кайлом. Он был намного сильнее меня физически, и в этой силе я плавилась послушно и с радостью. Зная, что он никогда и ни при каких обстоятельствах не причинит мне вреда, я почти задыхалась от счастья, когда он был на мне, за моей спиной или просто рядом.

Его ладонь на моем бедре под подолом воспринималась как самая естественная на свете вещь.

В те редкие моменты, когда я теряла ощущение реальности и меры, он мог осадить сильным на грани боли захватом, оттащить в сторону, либо напротив, дернуть на себя, прижимая.

Сжать мое плечо так же, как сжимал его сегодня утром – бескомпромиссно, почти опасно.

Это никогда не было пренебрежением или жестокостью, и уж точно не было страшно. Даже в минуты взаимной злости, в ссоре, на грани расставания, мне не приходило в голову бояться его и предполагать, что он может ударить или потребовать подчинения.

Вместе с тем я очень хорошо усвоила, что, сталкиваясь накоротке с мужчинами его комплекции, мне следует иметь наготове заклятье, с помощью которого я смогу серьезно обжечь, а еще лучше – пистолет.

К счастью, пистолеты у Совета были самые современные, автоматические, восьмизарядные, – невиданная роскошь даже для полиции.

Имея в своем распоряжении множество способов защититься, если это потребуется, я редко думала о том, каково приходится женщинам, у которых все того же пространства вариантов нет.

Размышлять об этом было бессмысленно – к чему тратить время на то, что я не могу изменить?

Теперь же одна из них стала моим врагом, и чего она точно не собиралась мне прощать, так это того, что я подобного не пробовала. Того, что я не знаю и не хочу знать, каково это – есть крошечными кусками, потому что больно жевать и глотать. Молчать, не поднимая глаз. Не сметь перехватить за руку, увлекая на себя, если вдруг мне взбрела блажь отправить в постель, когда он пишет свои письма.

Зная меня почти пугающе хорошо, Кайл никогда не переходил черту. Однажды нащупав ее, он навсегда запомнил, как именно нужно держать меня за волосы, чтобы это было обжигающе хорошо, и сколь сильно можно надавить прежде, чем мы заиграемся, и у меня сработает инстинкт сопротивляться – как начало бы сопротивляться любое живое существо, оказавшееся в полной власти другого, превосходящего его в силе.

Главная моя проблема, по всей видимости, по-прежнему заключалась в том, что я не хотела сопротивляться ему. Причинить вред – не могла, даже если бы мне вздумалось, на этот счет я не обманывалась. Он был сильнее во всех смыслах.

Но за годы совместной жизни у меня ни разу не возникло желания защищаться от него, даже если его направленная на кого-то другого злость выплескивалась через край, делая его на самом деле жутким.

Впрочем, прошедшая ночь и утро превосходно напомнили о том, что в холодной ярости он был куда страшнее.

Непрошенные воспоминания и мысли отозвались в животе хорошо знакомым приятным щекочущим теплом, и, одернув себя, я облизнула пересохшие губы.

Из зеркала, перед которым я все еще стояла с единственной горящей в доме свечой в руках, на меня смотрела почти не я.

Слишком бледная.

Слишком слабая.

Непростительно дрожащая и не способная унять эту дрожь.

Больше всего на свете я ненавидела себя такой.

Проводя рукой по волосам, чтобы слегка растрепать их и оживить хотя бы внешний облик, я на мгновение прикрыла глаза, а когда снова посмотрела, в отражении была уже не одна.

Кайл стоял в дверном проеме, почти полностью скрытый в тени, и смотрел молча.

Морок, с помощью которого он дурачился деревенских, прибавляя себе возраст в их глазах, сейчас полностью спал – он пришёл таким, какой есть, целиком и полностью собой.

Сумев войти в дом бесшумно, он хотел, чтобы я его заметила, и, не спеша оборачиваться, я поймала его взгляд в зеркале.

Оказалось, что даже живя в этой дыре, выглядит он превосходно. В самом деле практически не изменился с того вечера, когда мы виделись в последний раз. Только всё та же странная складка у рта – то ли горечь, то ли бешенство, в котором даже я его прежде не видела.

Наблюдая в зеркале за тем, как он приближается, я зацепилась за собственный взгляд – слишком темный, почти безумный.

Его пальцы привычно легли на горло, а вторая рука – на талию.

– Смотри внимательно, - очевидно сдерживая улыбку, он смял пальцами ткань.

Волна жара, обжигающая сильнее того, что был в поле, прокатилась по спине, сметая мысль о том, что нужно повернуться, что-то сказать, хотя бы освободиться из этого, пока что не мешающего мне дышать захвата.

Пока что…

Тело отреагировало быстрее разума. Его руки, оказавшиеся там, где им было самое место, взгляд в зеркале и тон, которым это было сказано, и дыхание сорвалось заметно и почти унизительно.

Не спеша раздевать, он медленно, давая прочувствовать и осознать происходящее, сдавил мои ребра так, чтобы оставить следы, и только после сжал грудь через ткань сорочки.

Руки задрожали и позорно разжались. Подсвечник с горящей свечой полетел на пол, и Кайл щелкнул пальцами, останавливая его, заставляя зависнуть в воздухе.

Полутьма глушила звуки и мысли, делала все это почти нереальным - моё беспомощное и чуть растерянное лицо в зеркале, его слишком тёмный взгляд. Продолжавшую гореть свечу.

Он хотел смотреть.

А я хотела солгать себе, что он воспользовался ситуацией. Подгадал момент, поймал меня ослабленной и не готовой к сопротивлению, чтобы подавить волю.

Это было враньём.

Его рука на горле – правдой.

Уверенно и все так же издевательски неторопливо проведя ладонью снизу вверх, он почти болезненно сжал сосок, заставляя меня выгнуться, прижимаясь теснее, и потянул ткань с плеча – не слишком низко, ровно до середины груди.

Мне показалось, что в отражении все же мелькнула его улыбка – он чувствовал, что меня начинает трясти сильнее. От невозможности ослушаться его и закрыть глаза. От того, что каждое его касание ощущалось отчаянно остро. От того, что первая же почти боль вынудила прикусить губу, чтобы просто из упрямства не издать ни звука.

Пульс на моей шее бился прямо ему в ладонь, а взгляд в зеркале вынуждал стоять неподвижно, вытянувшись в струну.

–  Вот видишь, Эли, иногда ты очень даже тихая, - он скользнул по бедру выше и засмеялся тихо и хрипло. - Хотя твой голос я бы сейчас послушал.

Захват на горле обманчиво ослаб, позволяя сделать короткий, откровенно судорожный вздох. Этих секунд ему хватило, чтобы приподнять подол и наконец растереть влажное по коже, заставляя давиться воздухом.

Делать меня тихой он умел.

Как, впрочем, и наоборот.

Хватаясь пальцами за его руку на своём горле, я испытала нечто, похожее на ужас, потому что это не было попыткой остановить. Скорее уж инстинктом хвататься за него в безоглядном доверии – как за последний шанс.

Его пальцы двигались слишком медленно – он ни секунды не сомневался в том, что может сделать все, и даже больше.

- Хочешь... Что-то обсудить?

Спокойный и чуть насмешливый тон не удался, но теперь мое горло двигалось под его ладонью резче. Откликаясь на это движение, Кайл погладил его легко, одним почти неуловимым движением.

- Разумеется. Очень важный вопрос. Сколько хочешь пальцев для начала? У тебя даже есть выбор.

Под собравшимися подолом в отражении не было видно, что именно он делал, но я все чувствовала. От первого же движения ладони, так удачно совпавшего с нужным тоном и этим почти померещившимся поглаживанием, волоски на шее встали дыбом.

Я уже почти на нем лежала, а он смотрел так, будто ещё даже не начинал.

Смотрел и знал, что при других обстоятельствах я бы просто ответила – сколько и как быстро.

– Видимо, за это я должна поблагодарить?..

– Да, Эли, но момент ты упустила, - он развернул мою голову, перехватывая за челюсть, и укусил в плечо.

И тут же подтолкнул вперед, насаживая сразу на два пальца. Легко приподнял и тут же опустил обратно, давая прочувствовать все слишком остро.

Это «Эли» было хуже удара, хуже, чем пережавшая горло ладонь.

Ни единого шанса бросить ему в лицо тот факт, что он, оказывается, прекрасно помнит - сколько. И как.

Плечо обожгло не меньше, чем от движения внутри, дыхание выбило, и всё, что мне оставалось, – это прикусить губу сильнее. Желательно – до крови, чтобы промолчать, до синяков цепляясь за его запястье.

Мое упрямство нередко его злило. Иногда – приводило к небольшим катастрофам, разбираться с которыми было неизменно весело.

Внимательно, как он и хотел, глядя в наше общее отражение, я заметила, как его глаза опасно потемнели, а по моему подбородку все же скатилась алая капля.

Не отпуская моего взгляда, Кайл невыносимо медленно вытащил пальцы, небрежно растер влажное по моему же бедру. Толкнул ближе к зеркалу и тут же притянул обратно, насаживая уже не пальцы, а на себя.

Кроме ощущения его внутри ничего не осталось. Ни боли, ни злости на собственную беспомощность перед ним.

Только чувство заполненности. Как будто он подменил собой слабость, досаду и все прочие мешающие жить и работать чувства.

В таком положении он был единственной опорой, и я продолжала хвататься за него так отчаянно, что видеть это в отражении было почти невыносимо.

Когда вместо очередного укуса, которого я ждала, последовал поцелуй в изгиб шеи, пол окончательно ушел из-под ног. Я запрокинула голову, упираясь затылком ему в плечо.

- Кай... –  едва слышная, но уже откровенная мольба о пощаде.

В конце концов, он хотел меня слышать.

Свеча все-таки упала, когда он потерял концентрацию, проваливаясь в густое и тягучее забвение вслед за мной.

Кайл отвлекся, чтобы перехватить ее взглядом, не позволяя покатиться и спровоцировать пожар, погасил щелчком пальцев.

Он отстранился, когда я потянулась к нему снова, но только для того, чтобы подхватить на руки и прижать спиной к стене.

Темнота накрыла, создав иллюзию вседозволенности, обострив ощущения еще больше.

Когда он держал так, становилось наплевать – где, как, при свете или нет, в одежде или без нее.

Рискуя упасть или сбить его, я потянулась, чтобы лизнуть его висок широко влажно, почти не замечая, как мокрые волосы липнут к лицу.

От сумасшедшего ритма, от того, как цеплялись друг за друга, мы задыхались оба. Он крепко держал за бедра, не давая лишний раз двигаться самостоятельно, оставляя на влажной коже новые синяки, под которые я подставлялась с готовностью и которые не стану сводить.

Кто-то из нас все же потянулся первым, и поцелуй вышел смазанным, обжигающе горячим.

Отчаянно не желая отпускать, я перехватила его за затылок, до боли сжимая волосы. Глотнула ещё раскаленного воздуха и поцеловала снова, размазывая по его губам собственную кровь.

Если я знала о нем хоть что-нибудь, кому-то другому за подобное он мог бы сломать пальцы…

Кайл тихо застонал, сжимая мои бёдра сильнее, и ответил.

Закрыть глаза хотелось невыносимо, но я продолжала смотреть на него, наплевав заодно и на все то, что он мог в них увидеть.

Почувствовав, что я замираю, он одной рукой удобнее перехватил меня под спину, а другой сжал горло, наконец перекрывая дыхание по-настоящему, – идеально вовремя. Я сама подалась под руку, сжимая его внутри напоследок, утягивая за собой.

Его короткий стон отдавался в мозгу гулким эхом - единственным оставшимся в мире звуком, и этот момент хотелось продлить.

Позволив отдышаться, он опустил меня на пол – так медленно и бережно, что стоило бы посмеяться.

Смеяться ни мне, ни ему не хотелось.

Встретить его взгляд прямо сейчас было малодушно страшно.

Мышцы дрожали, и оставалось только решить: держаться за него или за стену.

Не торопя с этим решением, Кайл молча гладил меня по щеке.

Имея возможность прикрыться тем, что ещё недостаточно пришла в себя, я, не открывая глаз уткнулась в его ладонь, наугад провела языком вдоль, задевая крошечный шрам между большим и указательным пальцем, появившийся ещё до меня.

И только потом подняла голову.

– Ты зачем пришёл?.. - чего в этом шепоте было больше, восторга или испуга, я сама не знала.

Даже не сразу поняла, что спросила вслух.

Сжав воротник его рубашки так, что грозил лопнуть шов, я потянула его за собой в спальню.