24. Искушение

Песок скользил под босыми ногами, я задыхалась от отчаянных попыток не расплакаться и бесилась, что не могу уйти гордо, с прямой спиной. Водитель, видимо, заметил меня, потому что включил фары, чтобы я не заблудилась в пустыне в плюс ко всему карнавалу. Уже у самой машины Роман нагнал меня и открыл дверцу.

Если я думала, что в машине станет легче — я ошибалась.

За окном неслась густая чернота, смотреть было не на что. Внутри из колонок мурлыкало что-то заунывное, нагоняющее сон, дул в лицо сквозняк от кондиционера, высушивая влажные от пота пряди на висках.

Напряжение никуда не делось. Я старалась не смотреть в сторону Романа, но каждый сантиметр между нами был заряжен электричеством. Расстояние ощущалось физически, будто резиновая плотная стена, в которую хочется провалиться, но она неизбежно выталкивает обратно.

Я не знала, куда деть руки: складывала их на коленях, облокачивалась на окно, оставляла лежать на сиденье. И все было неудобно, как неудобна любая поза во время бессонницы.

После очередного раздраженного вздоха Роман вдруг поймал мою ладонь и сжал в своей руке. Я демонстративно отвернулась к окну, делая вид, что это чья-то чужая ладонь, не моя. И я не чувствую, как его большой палец поглаживает внутреннюю сторону запястья. И сплетенные пальцы не наполняют меня искрящейся радостью.

А что дыхание стало частым и быстрым — и у него тоже! — так это… Не знаю, что.

Какая разница?

Кажется, накрывает даже водителя — раньше он вел машину, расслабленно откинувшись в кресле, держа руль одной рукой, а сейчас подсобрался и кидал быстрые, как молнии, взгляды в нашу сторону.

Мы ничего такого не делали. Взяться за руки — это ведь не запрещено?

Я закрыла глаза, но так было только хуже.

Все чувства сосредоточились в кончиках пальцев, которыми я вела по напрягшимся жилам на внутренней стороне предплечья Романа. Под горячей кожей бился неровный пульс, отзываясь суматошным биением моего сердца.

Он тоже смотрел в окно, натянутый как лук — глаза его слепо скользили по ярким вывескам, летящим мимо нас. Уже доехали до города? Когда успели?

Мы разомкнули руки, только чтобы выбраться из машины, но Роман обогнул джип, быстро бросив пару слов водителю, и наши пальцы вновь переплелись.

Искрящее напряжение, казалось, захватывало в плен всех, кто попадался по пути, пока мы пересекали лобби отеля — а те, до кого не доставало, все равно поворачивались за нами, как подсолнухи за солнцем. Пульс стучал в висках, дрожь нарастала с каждым шагом, и когда двери лифта сомкнулись за нами, я чуть не сорвалась, первой шагнув к нему. Но он указал глазами на круглый глаз камеры под потолком, и я застыла, вибрируя от невоплощенного порыва.

Шаги по мягким коврам в коридоре звучали ударами колокола.

Мы остановились у своих номеров — друг напротив друга. Все еще касаясь пальцами пальцев.

Не отводя взгляда, он качнулся ко мне — я к нему.

Сплетая пальцы — и все.

Остановились, застыли на расстоянии в сантиметр, не больше.

Между нами была лишь одежда и сила воли.

Мне кажется, он наслаждался этими последними секундами перед падением во тьму. А я стояла на краю, держала в руке рюмку водки, зажженную сигарету, шприц с мутной жидкостью — и, кажется, решала, в какую сторону покатится моя жизнь, начиная с этой точки.

Нечасто судьба балует такой роскошью — знать поворотный момент.

Я дрожала, не отводя взгляда от глаз Романа. Огромные черные зрачки с узким краем яркой зелени пугали меня до одури. Казалось, стоит оборвать натянутую нить между нами, отвернуться — и мне конец.

Но мне и так конец. Вот-вот он устанет ждать, чаша переполнится, и он шагнет ко мне, сминая своим горячим телом все мои решения, планы, мечты, принципы, как накрахмаленные простыни. Будет жарко, сладко, остро, влажно и больно. А то, что останется наутро — буду уже не я.

И пока этого не случилось, я, не глядя, нащупала позади себя ручку двери, отшатнулась, проводя картой по пластинке замка и — спаслась.

Роман сделал шаг в последний момент, словно стараясь нагнать, удержать, и я услышала, как глухо ударили его ладони о дерево.

Он остался там, за дверью. А я задвинула широкую щеколду. На всякий случай. И медленно выдохнула, чувствуя, как расслабляется стянутый в груди узел паники.

— Алиса…

Он все еще был здесь. За дверью. Никуда не делся.

Стоял там, положив ладони на ее поверхность. И между нами снова были считанные сантиметры. Три? Четыре? Вечная математика.

Он не уходил, но и я не могла отойти. Стояла, уткнувшись лбом в прохладное дерево и закрыв глаза.

— Хочу тебя. Тебя.

Поэтому слышала его тихий шепот.

— Ты совершенно уверен, что никто не может сказать тебе «нет»? — спросила, стараясь казаться ироничной.

Хорошо, что он не видит, как дрожат у меня губы.

— До сих пор ни разу не слышал.

— Тогда — «нет».

— Что это за слово? — притворно удивился он.

— Отказ.

— Не понимаю.

— Это «нет», Рома!

— На каком языке ты говоришь?

— На русском! Могу на других — ноу, найн, охи, ля, хаир! Нет, нет, нет. Нет, Ром. Нет. Слышишь?

— Странные звуки ты издаешь, ни одного членораздельного, — он уже глумился. Но нотки веселья пропали из голоса, когда его шепот потек через дверь, как отравленный мед: — Ты ведь тоже хочешь этого…

— Нет! — содрогаюсь, прикусывая свои пальцы.

Хочу. Слышу его дыхание здесь, в безопасности — и хочу.

Моя кожа чувствует бегущее от него ко мне электричество и зудит, ожидая прикосновений.

Мое тело требует, чтобы этот мужчина немедленно обнял меня так крепко, как только возможно. Сжал изо всех сил, стиснул до боли, не давая вырваться.

Мои горячие губы жаждут снова ощутить холод и жар, нежность и укусы его поцелуев.

Внизу живота у меня все горит и пульсирует, пустота между ног хочет быть заполненной туго, до предела. Мне кажется, если я коснусь себя там, то просто взорвусь.

Пальцы сами тянутся вниз, и даже через одежду я чувствую, как там горячо, далеко за сорок лихорадочных градусов.

— Алиса… — искушает голос за дверью.

Мне становится еще жарче, несмотря на работающие на полную мощность кондиционеры.

— Я иду спать! — заявляю громко и спиной отхожу от двери, не отрывая от нее взгляда.

Теперь он не может услышать мои сорванные вдохи. Я как будто пробежала километров десять — мне так же жарко и тяжело дышать.

Стаскиваю рубашку и футболку под ней, откидываю их в сторону.

Расстегиваю бюстгальтер, все так же глядя на дверь. Будто устраиваю стриптиз для одного-единственного зрителя. Который этого не увидит.

Снимаю штаны, из которых высыпается килограмм песка.

Остаюсь совершенно голой…

И ухожу в ванную.

Даже если он там все еще стоит — мне наплевать. Я наберу воды в джакузи, вылью туда все шампуни и гели, чтобы получилось много-много пены и буду лежать в горячей воде, пока бурлящие пузырьки не заставят меня окончательно расслабиться и забыть о дурацких желаниях.

Холодный воздух кондиционеров обдувает разгоряченную кожу и соски твердеют сами собой. Сидеть на краю и ждать, пока наберется вода, слишком невыносимо, и я снова выхожу в гостиную. На цыпочках приближаюсь к двери и, не дыша, приподнимаюсь, чтобы посмотреть в глазок.

Кончики сосков касаются твердой поверхности, и я вздрагиваю, чувствуя, как это прикосновение вновь запускает бурление крови в венах.

Я, немножко покачиваясь, трусь ими о дверь — холод и твердость дерева пробуждают томление во всем теле.

Ощущается это все как дикий разврат…

Как же давно у меня не было разврата, если он — это вот так.

Но — за дверью никого нет.

Пустой коридор.

Роман там, в номере напротив. Может быть, тоже смотрит в глазок?

Искушение выглянуть на секундочку за дверь — как есть, голой! — опутывает меня колючими ядовитыми побегами. Толкает вперед. Всего лишь отодвинуть щеколду, сделать один шаг, ощутить на своем теле воздух, который касался его — и обратно.

Безумная Алиса.

Я… иногда делаю безумные вещи.

Безумная.

Но не самоубийца.

Я делаю шаг назад, не выпуская дверь из виду, будто она может броситься и вытолкнуть меня в коридор. Опасная, как ядовитая змея. Хотя и понимаю, что все опасное — только во мне самой. Мое искушение, моя дрожь, мое возбуждение…

Белоснежные диваны с резными ножками и позолотой словно предназначены для разврата. Будуар восточной принцессы, покои в гареме, где обнаженные наложницы, умащенные благовониями, ожидают господина, который придет и возьмет их.

Капля масла из затейливого флакона, стоящего на столе. Она стекает по груди, оставляя блестящую дорожку, источающую аромат меда и сандала, сладких яблок и терпких пряностей. Послушная одалиска из гарема, изнывающая от похоти среди мягких подушек на шелковой обивке диванов.

Меня выгибает натянутым луком, натягивает звенящей тетивой. Я скольжу стоящими сосками по прохладной ткани, трусь грудью о спинку дивана, словно кошка в течке. Тело потряхивает от возбуждения, жар разливается в крови. Потягиваюсь, цепляясь пальцами за подлокотники, демонстрируя себя несуществующему султану. Лучше фантазии, чем то, чего мне хочется на самом деле.

Откуда-то с пола доносится слабое «динь» пришедшего сообщения.

Я испуганно замираю, словно застуканная за чем-то непристойным.

Хотя почему «словно»?

Застигнута. За непристойным.

Тянусь к штанам, валяющимся на полу, достаю из кармана телефон.

Застигнута за непристойным — Романом.

Потому что сообщение от него.

С тяжело бьющимся сердцем я открываю мессенджер и застываю с открытым ртом. Прямо как есть — нижней половиной на диване, верхней на полу, в неудобной позе, держа в одной руке телефон, а второй упираясь в мягчайший ковер.

Она и подламывается, когда я вижу на фото…

Член.

Такой… такой…

Не до конца возбужденный, но достаточно восставший. Красивой формы, с толстой головкой, ровный…

Мышцы рук дрожат, отказывают, — и я скатываюсь с дивана прямо в густой, как трава, белый ворс ковра.

Не отводя взгляда от экрана телефона.

На котором мужская рука сжимает этот член у основания — длинные пальцы, выступающие жилы на тыльной стороне. Я сглатываю и чувствую, как внутри все пульсирует и сжимается, словно готовясь принять его.

Развожу колени, и рука непроизвольно ложится между ног.

Господи, я же разумное существо!

Почему же я чуть не мяукаю призывно?

С трудом отрываюсь от богатого зрелища на экране, скольжу по фото, по натянутым мышцам выше, чтобы посмотреть на владельца — и встречаюсь глазами со знакомым насмешливым взглядом. Прямо-таки слышу ехидное: «И куда ты пялишься?»

Он знает, куда я пялюсь. Судя по выражению лица на фото — в этот момент он очень-очень хорошо знает, куда же тянет сейчас мой взгляд.

Господи, была бы я нормальной бабой, я бы сейчас накинула халатик и быстренько перебежала коридор.

Уверена, его дверь не заперта.

Никогда в жизни, никогда-никогда за всю свою биографию я не была так бешено возбуждена!

Это будет что-то феерическое, даже если он просто наденет меня на себя. При одной мысли об этом я не могу сдержать мучительного стона.

Кажется, я кончу, даже если просто опущусь перед ним на колени и обниму его член губами. Мне этого хочется. Заглотить его — глубоко, еще глубже, так, чтобы коснуться поцелуем кожи на лобке. Чтобы горячий и мокрый член скользил у меня во рту до конца. До упора, до горла. Хочу взять его целиком и цепляться пальцами за напряженные бедра. Облизывать и сосать…

Аааа!

Отбрасываю телефон, переворачиваюсь на живот и встаю на четвереньки — чувствуя, как из меня течет, как становятся мокрыми бедра. Провожу пальцами по внутренней их стороне и…

Мне и правда оказывается достаточно всего одного касания. Двух. Трех…

Все.

С долгим стоном я выгибаюсь так, что все мышцы напрягаются и натягиваются, закусываю губу, закусываю руку, утыкаюсь лицом в мягкий ворс ковра, переворачиваюсь на спину… Меня выкручивает спазмами — жестоко и долго. Шарашит током, буквально физическими ударами — раз, два, три, четыре, — я сбиваюсь на шестой волне, это какой-то бесконечный прибой, от которого темнеет в глазах, а под стиснутыми веками взрываются звезды…

Он оставляет меня обессиленной и мокрой от пота, неспособной даже свести бедра.

Господи, Рома… Господи…