27. Мне (censored)
В любой непонятной ситуации — пиши роман.
Грустно, плохо, тревожно?
Пиши роман.
Не можешь разобраться в себе?
Пиши роман.
Скучно, нечем заняться?
Слишком много дел, никак не получается выстроить расписание?
Пиши роман.
Весна и эйфория, лето и нега, осень и хандра, зима и спячка?
Пиши роман.
Любовь, кризис, довольство жизнью… Ну, понятно.
Может быть, конечно, я просто маньячка, поэтому рекомендую одно средство от всего.
Графоманка, дорвавшаяся до любимого дела.
Но ведь это так и есть — в тридцать лет я обнаружила, что могу, умею и люблю писать романы. В тридцать! Столько времени потеряно! Теперь надо нагонять.
Писать в любое время, по три штуки одновременно и до тех пор, пока не свалюсь от усталости.
Люди, которые не занимаются любимой работой 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, просто еще не нашли по-настоящему любимую работу.
Я так думаю.
В общем, между книгами у меня перерывчик небольшой — исключительно выпить шампанского и подумать, какая я охуенная. А дальше уже новые герои стучатся в дверь и ругаются, кто раньше занимал. Поэтому я беру время на протрезветь — примерно до конца дня после финала, а на следующее утро пальцы уже зудят. Ведь самое сладкое — начало истории. Если бы наш мир был идеальным местом, кто-нибудь уже изобрел искусственный интеллект, который дописывал за меня романы. Я, чур, пишу первые двадцать страниц, когда все только закручивается, кладу туда все самое интересное, расписываю сюжет, а дальше пусть роботы мучаются.
Так бывало раньше.
До этой осени.
А сейчас я смотрела на список из десятка идей — к каждой были картинки, диалоги, имена персонажей, название, обложка, даже первые строчки. Бери любую — и пиши.
Но ни одна меня не звала. Усилием воли я выбрала самую «трендовую», без сюрпризов и неожиданных поворотов, но уютную и красивую. Там все было ясно, можно не мучиться с сюжетом, а наслаждаться игрой персонажей у меня в голове, как на экране кинотеатра.
Выбрала.
Открыла файл.
И уставилась в окно.
Конец сентября — время ярких листьев, последних теплых поцелуев солнца, горького запаха костров и промозглого ветра.
Я открыла кухонное окно, устроилась на диванчике с ноутбуком на коленях и просто бездумно пялилась на алую рябину в метре от подоконника. Как иронично, что перед самой смертью, перед черно-белым безмолвием зимы, мир взрывается совершенно невозможными яркими красками. Никакие тропики с малиново-розовыми цветами и всеми оттенками зеленого никогда не переплюнут осень в Москве.
Один кленовый лист может выглядеть как уникальная картина — с зелеными тенями, алыми кляксами, желтым фоном, коричневыми веснушками, бледными прожилками и глянцем поверх. А когда их тысячи — ровным ковром под окнами? Сойдешь с ума от красоты.
Так, нет!
Опять я отвлеклась.
У меня там первая глава, самая важная. Надо ухватить читателя за ухо и тащить, тащить, тащить, чтобы даже не задумался, переворачивать ли страницу!
Но слова рассыпались пеной в пальцах, волна отказывалась меня нести.
Каждое слово казалось сухой оболочкой себя самого. А фразы выглядели как зомби. Вроде и зовут куда-то, но видно, что мертвенькие и скоро развалятся.
Я вздохнула, взяла ноутбук и ушла в комнату. Это все рябина виновата, у меня из-за нее мысли о тщете всего сущего, а не о радостях творчества.
Плюхнулась на постель, перевернулась на живот и подгребла под себя подушку. Невольно вспомнила, как мы с Романом валялись тут и пялились на фоточки моих героев. Может, поискать красавчика для визуала, он меня взбодрит? Заставит придумывать — что, если я встречу его… на Красной Площади? Он остановит меня, чтобы спросить, как добраться до метро, а я…
Блин, нет.
Я подхватила телефон с зарядки и открыла мессенджер. Посмотрела, не писал ли кто. Перелистнула канал с анимешными картинками. Потом с БДСМными картинками. Открыла диалог с Романом и проверила, не остался ли его дикпик в галерее сохраненных. Увы — нет.
А он сам был в сети пять минут назад.
Так.
Роман.
Другой роман, не тот Роман.
Кофе, что ли, выпить? Хотя я и так дергаюсь, как на лошадиной дозе кофеина.
Итак, герой идет по Красной Площади… Нахрена он там идет? Что ему вдруг понадобилось в сердце нашей Родины? Пусть лучше в ЦУМ заглянет. Там его шикарная любовница что-то такое попыталась купить настолько дорогое, что кредитный лимит крякнул, треснул и попросил позвать хозяина.
И вот он злой отправляется разбираться с продавцами, а тут наша героиня…
А что наша героиня делает в ЦУМе, если ей даже на тамошний кофе надо полгода копить?
Вот эта вечная беда Золушек с принцами. Негде им в наше суровое время пересечься, звезды не ездят в метро и по минимуму контактируют с реальностью…
Зашла духи понюхать, вот! Такая же парфюмерная маньячка, как я! Купит потом отливант на три миллилитра, но сначала надо выбрать — какой. И тут ОН идет…
В очередной раз я поймала себя на том, что сижу и пялюсь в мессенджер, а на экране редактора три строчки. Все мертвенькие. Роман был в сети три минуты назад. Интересно, что он тут делал? Писал кому-то? А кому? А почему не мне?
Может быть, он наконец решил отступиться, раз уж я такая непробиваемая, что даже шампанское в пустыне и вертолеты над океаном на меня не действуют?
Или просто слишком много работы — его ж тоже неделю не было.
ТАК!
Я отложила телефон, накрыла его подушкой и развернулась к ноутбуку.
Работать.
Но если действия контролировать я еще могла, то мысли — нет.
И никто не мешает замереть и пялиться в экран, думая вовсе не о том, как свести новых героев, а о…
Из-под подушки раздался приглушенный дзинь.
Зеленоглазый миллионер: «Что делаешь?»
«Пишу», — телефон оказался в моих пальцах быстрее, чем я успела себя остановить. Вообще без промедления на передачу импульса из мозга в руки.
А внутри уже нарастал восторженный писк.
«Про что?»
«Хочешь, чтобы я рассказала тебе все свои грязные сладкие фантазии?»
«И как можно подробнее».
Так, блин, ну не про очередного же миллионера в ЦУМе ему рассказывать?
А что у меня еще есть?
Я принялась перелистывать свои гениальные идеи, но все они казались недостаточно крутыми, чтобы предъявлять Роману.
Про страшненькую девочку, что делала кучу пластических операций. Скука.
Про темного фэйри, влюбившегося в замужнюю женщину… Нет, это прям слишком личное.
Про жену бога смерти… детский сад.
«Одна крайне независимая попаданка очутилась в другом мире и сразу — на аукционе рабынь».
«Для гарема?»
«Для гарема тоже, — отмахнулась я. — Главное — это ее моральные терзания. Представь, стоишь ты такой на помосте с другими несчастными, попавшими на торги, и тебя рассматривают будущие хозяева, выбирают, подойдешь ты им или нет. Так вот, дилемма для тебя, человека из двадцать первого века. Что лучше — быть купленным или не быть купленным?»
«Странная дилемма. Конечно, не быть».
«Нет, ты не понял! Представляешь, какие-то грязные дикари тебя, такого офигенного, даже не захотели купить! Разве не обидно? Ну хоть чуточку? В глубине души?»
«Блин».
«Вот».
Эту историю, кстати, я не знала, как писать дальше. Устраивать бедной попаданке прогрессорство, чтобы она в своем гареме навела шороху, научила всех варить мыло и носить трусы, согласно законам жанра? Или пусть будет эротика — сделает господину первый минет в его несчастной дикой жизни?
Так-то я, например, даже антибиотики не сумею сварганить, а про аспирин знаю только, что его заменяет кора хины. Как узнать хину? Да хрен его знает.
Попаданки — не мой жанр.
«А ты что делаешь?» — спросила я исключительно из вежливости. А вовсе не потому, что мне не хотелось заканчивать разговор.
«Жру».
Видимо, я слишком долго молчала, не совсем понимая, что ему ответить на такое откровение. Поэтому Роман позвонил.
Ох уж эти миллионеры, вечно у них все не как у людей. Даже сетевого этикета не знают!
Пока я половину — лучшую! — своей жизни проводила в сети, он, видимо, проводил ее в реальности. Звонил людям — голосом! Даже вживую, наверное, часто встречался.
Прямо как в доинтернетные времена.
— Неудобно печатать, — вместо приветствия заявил Роман. — Я тут дегустирую три десятка блюд и уже обожрался так, что едва дышу. А впереди еще десерты.
— Ты решил попробовать себя в карьере борца сумо? — радостно включилась я в треп.
Потому что прокрастинация — наше все. А еще чувство вины — через полчаса разговора оно неизбежно начнет меня грызть и подтолкнет наконец в сторону работы.
— Я выбираю шеф-повара в свой флагманский отель. Надо, чтобы было вкусно, сытно, достаточно понятно, без какой-нибудь пены из икры морских ежей с горсткой семян чиа. Но при этом интересно, а не просто стейк с салатом.
— Тяжелая у тебя работа, — посочувствовала я.
— Да вообще, с утра тружусь, не покладая… эммм… живота своего.
— А что, совсем-совсем некому помочь в этом нелегком деле?
— Представь, вообще некому! Диана на диете, у Олеси пост, Вера вегетарианка, Машка ест только то, что сама приготовила.
— Мужиков у тебя там из принципа нет?
— Есть! — оживился Роман. — Валерка есть. Но он лучшим блюдом в мире считает доширак с майонезом и кетчупом.
— Может, ему зарплату поднять, чтобы он хоть попробовал нормальной еды?
— Да ты… — задохнулся он возмущенно. — Ты бы видела его зарплату! Сам иногда завидую! Он просто любит жрать всякую гадость.
— И все? Мужики кончились?
— Ну, на более-менее крупных должностях — да… Не курьера же просить.
— Делегировать обед некому…
— О! Делегировать! Хочешь, тебя накормлю? Приезжай!
— Нет, спасибо, — я передернулась. — Мне ваш офис не нравится.
И я не уверена, что на этот раз уйду оттуда живой. Прекрасная Диана уже два раза меня видела, и оба — Роман уходил со мной. Третий точно будет волшебным, обольет кислотой — и привет.
— Жаль… Пригласить тебя в ресторан я еще неделю точно не смогу. У человеческого организма есть предел вместимости, — вздохнул он. — Или давай я приеду? С коробочками еды. Будешь тоже дегустировать.
Секунду или две я всерьез рассматривала предложение. Но потом ужаснулась самой идее.
Чем все это закончится у меня дома — понятно даже самым тупеньким. То есть, мне.
— Прости, фиолетовое белье в стирке, никак, вот совсем никак, — почти честно покаялась я.
— Точно! Как же ты без правильного белья, купленного специально для меня, будешь меня встречать, — в том же напряженно-саркастичном тоне ответил Роман. — Что ж, разгребусь с делами, подумаю, чем и куда тебя заманить… А пока должен идти. Кому рассказать — не поверят. Люди отваливают кучу бабла за авторскую кухню, а я давлюсь и страдаю.
— Я поверю! Однажды на работе я два месяца только и делала, что играла в игры. Изучала, так сказать, рынок. Каждый день по восемь часов. Жаловаться было некому, народ считал, что это работа мечты. Им же приходилось выкраивать минутки, чтобы поиграть, а мне за это деньги платят! А я впервые так отчетливо поняла, какой это кошмар — делать то, что очень любишь, по принуждению.
— Понимаю… — задумчиво отозвался Роман. Звякнула вилка о тарелку, он со стуком поставил что-то на стол. — Теперь понимаю. Кстати, никогда не играл в игры. Научи меня?
— В «Веселую ферму»? — заржала я. — Или нет, лучше в симулятор отеля. Чтобы ты мог немного поработать, пока отдыхаешь.
— Люди играют в симулятор отеля? — удивился он.
— И фермы, да. Собирают яйца, доят коров, сажают помидоры.
— В игре? А кто им мешает в жизни?
— Не знаю, — пожала я плечами. — Наверное, все же физический труд — это нечто иное.
— Ладно, допустим, но симулятор отеля — это точно не физический труд… Это геморрой, но в мозгу.
— Тебе виднее.
— Секунду… — Роман прикрыл динамик рукой, слышно было только еле различимое бормотание. — Все, прости, мне пора. Обед окончен, Диана опять приволокла кучу документов.
— Все на тебе, бедненьком, ездят, заставляют работать? — посочувствовала я, хотя имя Дианы вызвало легкое раздражение.
— Да не то слово, как будто без меня не могут. А сама она, главное, отпросилась пораньше! Семейные дела! Какая у нее семья, одна живет. И вообще трудоголик.
— Мне очень интересно про твою Диану, — заверила я. — И ее семейный статус.
— Ну вдруг она на свидание? — обрадовал Роман. — Хоть отвяжется.
— Тебе же нравилось, когда она доставала?
— В разумных пределах, а не так, что она целый день из моего кабинета не вылезает со своими бумажками. Все, пошел.
— Угу, — я выключила телефон и швырнула его на подоконник.
Диана, Диана, Диана.
Нет, я понимаю, когда заводишь отношения с мужиком, к нему всегда прилагается мама, брат, бывшая жена, ребенок и парочка долбанутых друзей. Хотелось бы, конечно, асоциального девственника-сироту, но у них характер не очень.
Но тут Роман еще даже не «мой» мужчина, а у меня от его бывших уже оскомина.
Насчет девственника согласна подумать. У меня, кстати, была парочка. В постели были отменно хороши…
Ладно, этому уже поздно.
Посмотрев на вымученные первые строчки на экране ноутбука, я вздохнула, выделила их и удалила одним нажатием на кнопку. Сегодня неписец. Надо просто смириться. Может, и не Рома виноват, может, день такой.
Ранняя осень, теплый сентябрь, еще нежный, еще позволяющий выходить из дома в одном свитере, но уже раскрашенный в желтый под ногами и синий над головой — самое странное для меня время. Он похож на вечер воскресенья — еще радость, еще свобода, но неизбежный холод уже пробирается холодными пальцами под одежду и напоминает мурашками о том, что смерть и понедельник неотвратимы.
Я никогда особо не любила осень. После того, что я переживала в первые послеразводные месяцы — осенью и зимой — разлюбила даже запах прелых листьев, первого морозца по утрам и специй для глинтвейна, который все начинают варить в эти дни, как подорванные. Заливать в термосы, брать с собой стеклянные бокалы, клетчатые скатерти и корзинки с бутербродами и выходить в парк, чтобы там устроить марафон традиционных фотосессий: с вином, с листиками, в шерстяных платьях с брошками.
Пряные супы, кофе с корицей, тыквенные кексы — все то, чем современный мир пытается скрасить эти дни увядания, мне тоже никогда не нравились. Давайте уже зиму — какао с зефирками, елочные огоньки и поворот солнца к весне.
Но пока не зарядили октябрьские дожди, надо ловить момент и гулять, щурясь через редеющие кроны деревьев на тусклое солнце. Шуршать листвой, как в детстве, сочинять печальные сказки и запоминать, что в мире бывает тепло.
В моем лесу пахло грибами и влажной землей, сумасшедшие белки носились по деревьям, судорожно ныкая последние запасы, рубиновые волчьи ягоды дразнились с голых ветвей в зарослях кустов. И самое время было успокоиться, вдохнуть, выдохнуть — и позволить сердцу замедлить бег. Осень — для грустных и уравновешенных.
Не то, что я.
Потому что мне все равно все было не так.
С момента входа в лес на меня волнами накатывало дурное предчувствие, похожее на тошноту. Голова кружилась, в животе тянуло, ноги еле передвигались. Сердце подскакивало к горлу, и меня вдруг бросало в пот — даже показалось, что я отравилась, но было совершенно нечем.
Несколько секунд дурноты — и снова отпускало, будто и не было.
Не понимая, что происходит, я даже достала телефон из кармана. На экране висело сообщение от Ромы:
«Зря не согласилась приехать. Попробовал сейчас рулет из кролика с брусникой — обалденно».
«Я не ем кроликов, они на кошек похожи», — отмазалась я.
При воспоминании о том, как эти кролики продаются — освежеванными, но с одной мохнатой лапкой, чтобы и правда за кошку не приняли — тошнота вновь подкатила к горлу.
Из чистого упрямства я дошла до любимой поляны и даже села на скамейку под сосной, где провела почти все это лето, читая и мечтая.
Тревога копошилась в горле колючим комком. Глотать было больно, словно он царапался по-настоящему. Я даже откашлялась, но это не помогло.
Высидев ровно пять минут, я подхватилась и пошла обратно. Что-то мне прогулка тоже не впрок.
«Чем занимаешься?» — пискнул телефон.
«Гуляю», — коротко ответила я.
Как обычно, стоило моим проблемам из психических стать физическими, мне стало не до личной жизни. Все-таки, наверное, мама была права — я эгоистка. Свое здоровье мне дороже всего остального.
Уже на выходе из леса, я услышала резкий взвизг тормозов. Громкий, тревожный, от которого до боли сжалось сердце и заныли зубы. Ускорила шаг — на дороге какой-то мужик на старенькой «бэхе» матерился на неспешно шествующего по пешеходному переходу толстого рыжего кота. Все были живы и здоровы, только у мужика немного дергался глазик.
Что ж меня так кроет-то?
Стараясь отвлечься, я даже заскочила в магазин, набрала там зачем-то полный пакет продуктов, нагребла шоколадок, не забыла купить чая поприличнее. Вдруг снова придется приглашать в гости наглых миллионеров?
Но когда вернулась домой, поняла, что лучше не стало. Наоборот — меня уже знобило, а боль в горле пульсировала совсем неприятно.
Когда бы я успела простудиться?
Достала телефон — Роман после моего короткого ответа больше ничего не писал.
Я зачем-то спросила сама:
«А десертов тебе шефы не готовили? Может, я бы подумала…»
«Нет, я все отменил, поехал домой. Что-то горло заболело. Каждую осень у меня ангины, с детства».
Сглотнула, почувствовав пульсирующую боль. У меня-то ангин вообще никогда не было. Почему у меня болит его горло?
«А чем ты их лечишь?» — написала я.
Но Роман ничего не ответил. Ни через пять минут, ни через десять.
Так-то нормально, может, он за рулем. Но почему моя тревога и дурнота вдруг резко усилились? Буквально до паники.
Подождав еще немного, я написала «Ау?»
Но сообщение тоже осталось непрочитанным.
Так. Так. Так.
Я плюнула на свои заморочки и нажала на вызов.
Спустя полтора десятка гудков он сбросился, даже не переключившись на голосовую почту.
Я включила горячую воду в ванной и минут пять сидела, согревая ледяные пальцы под обжигающей струей. Они уже покраснели, а я толком так и не почувствовала тепла.
Телефон звякнул пришедшим сообщением, и я чуть не выронила его на кафельный пол, пока выуживала из кармана мокрыми руками.
«Я занят, прости, позже перезвоню», — написал Роман.
Вместо того, чтобы как нормальная вежливая девочка, кивнуть и подождать, я написала:
«А что ты делаешь?»
Он же домой собирался. Что вдруг случилось?
Как ни странно, он ответил:
«Приехал, а тут Диана».
«У тебя дома?»
«Да. И у нас серьезный разговор. Давай потом?»
«Она хочет тебя вернуть?»
«О, да».
«Убедительно получается?»
«О, ДА».
«А что, что, что она говорит?!»
Но это сообщение он уже не прочитал.
Я вернулась в комнату, переоделась, открыла ноут, но писать, разумеется, не могла. Пролистала комментарии, полазила по форумам и снова посмотрела на телефон.
Прошло уже пять минут, а сообщение все еще висело непрочитанным.
И еще через две минуты тоже.
И через три — я хотела выдержать пять, но сломалась и посмотрела на экран раньше.
Боль в горле душила все сильнее. Пришлось пойти поставить чайник и даже порыться в аптечке в поисках леденцов от кашля.
Но когда тщательно перебрав все свои лекарства и засунув за щеку лимонный «Стрепсилс», я вернулась к ноутбуку, сообщение все так же висело не просмотренным.
От тревоги, боли и обиды я вдруг расплакалась. Отчаянно, горько, будто случилась какая-то беда.
Ему что — сложно взгляд бросить?
Он что — не понимает?!
Я замерла.
Не понимает… что?
Не понимает, что я чувствую?
А ЧТО я чувствую?
Сердце гулко ударилось о ребра и ледяным комком рухнуло в живот.
Я вспомнила, что это — все признаки налицо.
Чувствовать эмоции человека на расстоянии.
Зеркалить его физическое состояние, даже не зная о нем.
Переживать то же, что переживает он.
Привязываться до истерики, до полного слияния, когда больше ни о чем не можешь думать и ничего не можешь делать, пока не выяснишь, что с ним происходит.
Все это было слишком знакомо.
Я влюбилась. Мне пиздец.
«Ты слишком эмоциональная» — сказал мне как-то бывший муж.
Его вообще бесило, когда я проявляла какие-то человеческие чувства. Гнев мне был не положен, потому что я девочка, грусть, потому что это непродуктивно, слезы он, как большинство мужчин, не выносил, радость не за него раздражала — и любое другое чувство интенсивностью выше слабой улыбки и мягкого голоса считалось неприличным.
«Если бы ты так не дергалась, ты бы уже многого достигла», — сказал мне как-то бывший муж.
Не уверена, что не дергаться помогло бы.
Но сейчас я смотрела на мечущуюся по квартире истеричку его глазами. Я слишком эмоциональная. Совершенно нет повода грызть ногти, рыдать, швыряться вещами, писать длинные сообщения и потом стирать, пытаться влезть в джинсы и падать на кровать, потому что меня трясет до такой степени, что я не попадаю ногой в штанину.
Я слишком эмоциональная.
Подумаешь, влюбилась.
Ничего страшного, бывает. От этого не умирают.
И даже от безумной, выжирающей нутро ревности — не умирают.
Это просто усиленное в несколько десятков раз чувство, которое испытывает ребенок, когда кто-то берет его игрушку. Ребенку просто надо привыкнуть и научиться реагировать как взрослый.
Подумать о том, что другой человек — не вещь. Что Роман мне не принадлежит. Что если он захочет вернуться к Диане, я ничего не смогу сделать. И плакать по этому поводу совершенно бессмысленно.
Но как, как, как же я попалась, а?..
Я окунула лицо в ладони, так и застыв на полпути очередной попытки надеть джинсы. Сидела на краю кухонного дивана, как в детстве, когда с утра никак не можешь натянуть колготки, чтобы пойти в детский сад. Сидела и плакала.
Просто подошла спросить про машину. Набралась смелости в кои-то веки.
Потом повелась на идею писать роман о настоящем миллионере.
Любопытство — самый страшный мой порок.
Потом он оказался не похож ни на кого из моих знакомых. Будто другого вида, с другой планеты. Вот тут надо было понять — мы тут все белковые формы жизни, с чего ему быть кремниевой?
А потом… мне слишком понравилось то, что я узнала в нем.
Все-таки он зацепил меня. За любопытство.
И чем-то еще.
Тем, что при всей непохожести — он был почти как я.
Словно где-то глубоко внутри мы были созданы по одному проекту.
Надо было бежать еще тогда, после ночной прогулки. После поцелуя. После шампанского в пустыне. После возвращения. Еще не поздно бежать!
Наверное, еще не поздно?
Я вскочила, в одну минуту натянув джинсы, свитер, ботинки и вылетела за дверь, словно моя любовь жила только у меня дома и снаружи я могла спастись. Но она жила в телефоне, а он прятался у меня в кармане и так отчетливо нагревался, обжигая бедро через ткань, будто изо всех сил старался соединить нас. Но я больше не смотрела на экран.
Я бежала.
Уже стемнело — осенние синие сумерки размыли мир до акварельной дымки, и кто-то все подливал темной краски на мокрый листок с пейзажем. Девятиэтажки вперемешку с пятиэтажками, фонари, отраженные в мокрых асфальтовых дорожках, возвращающиеся с работы люди, теплые огоньки в окнах.
И я — бегущая в противоположную сторону. Оставаться дома в эти семейные часы уюта — гарантированно сойти с ума.
Я бежала.
Запрыгивала в автобусы, которые рано или поздно приходили на конечную; спускалась в метро, где задыхалась от толп людей; выходила где-то в центре, чувствуя себя совершенно одинокой среди бурлящей вечерней жизни Москвы. У тусовщиков вечер только начинался, и он был полон предвкушения — табачного дыма, звона бокалов с коктейлями, громкой музыки, легкомысленных поцелуев и серьезных бесед.
Я спасалась в толпе, пряча себя от себя. Бездумно брела по улицам, засматриваясь в гудящие ульи популярных баров, подолгу разглядывала витрины, сидела на мокрых лавочках в скверах. Было уже совсем темно, но центр сиял огнями искусственных сумерек — этого хватало, чтобы не потеряться.
К сожалению, не потеряться.
Зарядил дождь, но мне не хотелось от него прятаться. Мелкая морось только слегка раздражала и пропитывала шерстяной свитер запахом мокрой псины. Зато праздные гуляки разбежались, всосались в бары, магазины и рестораны. Остались только безумцы — вроде меня.
На Маяковке я увидела качели. Пустые по случаю дождя. И решила, что это будет идеально и полностью в моем духе. Протерла от капель лаковые доски, села и начала раскачиваться.
Я сошла с ума. Я схожу с ума. Я сойду с ума по нему.
Я вляпалась по уши, залезла в самый центр ловушки. Это трепыхание в горле, слезы, тревога, стучащее при одном имени Романа сердце — безнадежно.
Зависимость или больная любовь? Не все ли равно?
Держалась от него подальше — и не помогло. Что я могу сделать теперь? Я вообще хоть что-то могу сделать? Чтобы не рехнуться здесь и сейчас, когда он там с Дианой убеждается, что вернуться будет лучшим вариантом.
Качели оказались хорошей идеей. Как только мне снова хотелось плакать, я начинала раскачиваться, и это почему-то помогало. Замирало что-то юркое в груди, захватывало дух, и летел навстречу пропитанный дождем город — а потом удалялся, и огни смазывались в мутные полосы. В глазах дрожала влага — слезы, дождь? Неважно.
Я раскачивалась.
Влюбляться в сентябре — идеальное время. В предчувствии зимы, в предчувствии смерти искать человека, который может тебя спасти. Каждый раз, когда я влюбляюсь, мне кажется, что все кончилось. Кончилось мое одиночество. Кончились мои поиски покинутого миллиарды лет назад дома.
И каждый раз найденный свет покидал меня. Рано или поздно. Угасал или уходил — оставляя в моих руках вечную пустоту.
Любовь это так невыносимо больно, потому что она неотделима от гаснущего света.
Рано или поздно.
Рано или поздно.
Всегда.
Я качалась так долго, глотая слезы вперемешку с дождем, что меня уже начало тошнить от полетов вверх-вниз. Дождь почти прошел, но никто не требовал освобождать место, поэтому я просто сидела, слегка покачиваясь и лениво отталкиваясь одной ногой. Бездумно глядела на проносящиеся мимо машины, устало приникнув головой к толстому канату.
В голове звенела пустота — в ней не осталось ни горя, ни тревоги — ничего.
Роман подошел откуда-то сбоку, сел передо мной на корточки и положил на колени мокрый букет алых тюльпанов.
— С днем рождения, — сказал он.