29. Трезвое утро

Роман позвонил после полудня.

Я давно проснулась и успела поваляться в горячей ванне, сладко потягиваясь от забытой боли в мышцах. Налила себе ароматного чая и сидела на кухонном диване, слепо глядя на мерцающие алым цифры на микроволновке. Мне казалось, ночью я сделала вдох — и все еще не могла выдохнуть.

Тянуло меня к нему так, что было больно.

Случилось то, чего я боялась — с первой дозы этого наркотика появилась зависимость.

За три секунды до звонка я прикрыла глаза, зная, что сейчас случится. Абсолютно точно зная.

— Алис… — прошелестел голос в телефонной трубке, и от взорвавшейся в груди горячей радости захотелось плакать. — То, что было вчера… — начал Роман. — Это было…

До начала вселенной была пустота. А потом случился Большой Взрыв.

И вместо пустыни, в которой не было ничего, в моей голове раскрутилась сверкающая спираль. Четырнадцать миллионов шестьсот двадцать пять вариантов будущего, разыгранные по ролям.

Все, что он может сказать.

Все, что я могу ответить.

Все, что может случиться потом.

Они менялись с такой скоростью и плотностью, что над глазами, где-то за лбом, что-то отчаянно искрило.

Ни один вариант мне не подходил.

Ни. Один.

— Это было прекрасно, — сказал он.

— Безответственно, — сказала я.

— Охрененно, — сказал он.

— Утомительно, — сказала я.

— Дико, — сказал он.

Дико.

Ну да, дико. Самое подходящее слово.

— Что дальше? — спросила я. Утром на кухне это прозвучало не так жалко, как могло бы вчера в его объятиях. Просто деловой вопрос, без унизительного: «Скажи, что ты меня тоже любишь».

Даже если мне это только во вред — все равно скажи.

— У нас будет большой красивый роман, много секса и развлечений, — с удовольствием заявил он. Как будто уже все решил.

— Или вернемся обратно в статус друзей, друзья реже кончаются? — предложила я.

— Нет, — сказал Роман. — Лучше цветы, подарки и каникулы на Мальдивах. Ты же хотела душ среди тропических растений?

— Фу, Ром… — скривилась я. — Это же так банально. Ты еще тачку мне подгони. Знаешь, в шариках и гирляндах, как в плохой мелодраме.

Роман издал какой-то странный звук. Я насторожилась.

— Выгляни в окно, — сказал он мрачно.

Что?

Что?

Что?

Она там стояла. В шариках и цветах. Красная.

Отсюда не было видно шильдика, но и так понятно, что не «Порше», нет. Что-то поскромнее, но не сильно.

Я закрыла ладонью рот и сползла на пол у холодильника, задыхаясь и нервно икая от смеха.

— Ром… — простонала я в трубку. — Ром, забери, а? Пожалуйста, забери этот позор! Я даже водить не умею!

Воздуха не хватало — кажется, у меня начиналась истерика.

— Да что опять с тобой не так! — разозлился он. — Все нормально вчера было!

— Все не так! Все! — на выдохе простонала я, откинув голову и закрыв глаза.

— Алис, ну перестань. Все будет нормально, я тебе обещаю. Я тебя никогда не обижу. Я не такой, как все твои бывшие, особенно муж. Неужели ты еще не поняла?

Голос его со скрипящей злости постепенно съехал в воркующее, успокаивающее мурлыканье. Опять эти штучки.

Они не работали, только раздражали.

Не обидит он.

— Ром… — я потрогала свои губы. Где-то там должны еще тлеть остатки его поцелуев. Будь мне двадцать и не будь у меня всего жизненного опыта, я бы… — Ром, я не хочу даже пробовать. Сейчас на эйфории только кажется, что будет иначе. Но я точно знаю, что не будет.

— Алис, я…

— Я тебя люблю! — прервала я его, боясь того, что он скажет. Кажется, он чем-то поперхнулся на том конце линии. Ничего, выживет. — Люблю и поэтому буду бояться потерять. Буду прогибаться. Смотреть снизу вверх. Ставить твои интересы выше своих. Мне будет совершенно не жалко все это делать — ведь это любовь!

— Алис…

— Я буду так бояться потерять тебя, Ром, что потеряю себя, — закончила я.

Почти спокойно. Даже похвалила себя за то, что голос сорвался только на последнем звуке, почти незаметно.

Пока он молча переваривал, я осторожно оперлась на подоконник и поднялась на ноги.

Машина все еще стояла за окном.

Кусая губы, я отошла подальше, вглубь квартиры. Ушла в комнату, но вместо того, чтобы забраться в теплую кроватку, села в самый темный угол прямо на пол. Телефон в пальцах стремительно нагревался, но я боялась оторвать его от уха. Вдруг что-нибудь пропущу.

— Алис, ты не устала сопротивляться? — спросил Роман тихо. — Может, сдашься уже?

— Самое ужасное… — сказала я шепотом, чтобы он не услышал звенящих в голосе слез. — Что можно сделать именно сейчас — сдаться. Ты настиг добычу, добыча сдалась, смирилась с тем, что ты теперь будешь важнее всего на свете. И все, ты прекратишь эти свои настырные атаки, а я… наоборот. Мы поменяемся ролями. Теперь я буду ждать твоих звонков. Я буду звонить тебе сама. Звать куда-нибудь. Затаскивать в постель. Признаваться в любви. Тебе не нужны будут прежние усилия, чтобы добиться моего внимания — и оно потеряет для тебя ценность. Ты предлагал мне всего себя взамен хотя бы кусочка меня. А получишь всю меня в обмен на кусочек себя. Эта сделка всегда проигрыш для той, кого добиваются…

В носу щипало.

— Давай на этом закончим, — предложила я. — Ты ведь уже всего добился. Поставь там у себя галочку рядом со списком разбитых сердец. Обещаю не царапать машину.

— Алис, ну ты дура, что ли? — поинтересовался он громко и грубо. — Какая нахер сделка? Какая добыча? Мы можем просто быть вместе без твоих выебонов, а? Попробуй просто предположить, что мы оба нормальные люди, и у нас все будет прекрасно.

— Конечно, дура! — обрадовалась я. — Мне тридцать четыре, Ром! А моим подругам от двадцати пяти до пятидесяти. И их много!

— И что? — настороженно спросил он.

— И то, что у всех есть опыт! У всех были отношения, да не одни! И знаешь, что? Никто не вытащил волшебное яичко! У всех ссоры, у всех непонимание и даже временами ненависть к их прекрасным мужьям и бойфрендам, от которых они без ума.

— Это нормально, — заикнулся он.

— ВОТ ИМЕННО!!! — заорала я так, что в полупустой комнате зазвенело эхо, отражаясь от стен и потолка. — А я так не хочу! А иначе не бывает. Потому что это — нормально!

— Алис, я правда не понимаю… А что ты хочешь?

— Я как будто пытаюсь тебе объяснить простейшую вещь. Представь, что я не ем сахар, потому что не люблю сладкий вкус. А ты пытаешься мне доказать, что сладкий сахар — это нормально. Я не спорю! Но я не люблю сладкое!

— Ты ешь сладкое.

— Это метафора, Ром… — устало сказала я.

Горький смешок щекотнул ухо.

— Понял. Не дурак. Просто пытаюсь осознать, что ты хочешь донести. Ты же сказала, что любишь меня.

— Тебя! А не отношения! Мне не нравятся никакие отношения, понимаешь? Счастливые или нет! Я не хочу думать о ком-то другом! хочу менять планы в любую секунду. В любую, понимаешь? Никто этого не вынесет!

— Допустим, я вынесу.

— Да брось! — я расхохоталась ненатурально и страшно. Мне не было смешно, мне было больно. — У тебя работа, у тебя твоя жизнь! Если ты настроился гулять, а я вдруг передумала, ты потерпишь один раз, ну десять, но потом скажешь, что я ебанутая, КАК ВСЕ ГОВОРЯТ! А я даже задумываться не хочу, нормально передумать или нет!

— И ты не готова этим пожертвовать?

— Этим… Пожертвовать… — я уткнулась лбом в колени. — Готова, конечно. Я ради тебя на все готова. Но как быть с книгами?

— А что с книгами? — спросил он.

— Я не смогу писать, если буду думать, что ты сейчас войдешь. Я не смогу писать, если буду мысленно сверяться с тобой. А если твой звонок прервет мою мысль — я должна буду бросить трубку. Но не смогу.

— Почему?

— Потому что я — такая.

— А книги тебе очень важны?

— Очень.

— Важнее меня?

Я сглотнула.

— Ты же меня любишь, Алис. Ты сама сказала.

— И ЧТО-О-О?! — возмутилась я. — Полюблю и перестану! Я не хочу ничего с тобой! Не хочу ничего менять! Не хочу!

И тут я все-таки расплакалась. Потому что мой разум больше не мог сопротивляться тому, чего так хотело мое сердце. Даже если это было разрушительно и страшно. Даже если потом оно же само будет истекать кровавыми слезами.

И пока я рыдала в трубку, разум с некоторым удовлетворением замечал напряженное молчание в ней. Все правильно. Зачем ему истеричка? Пусть он сам от меня откажется, не придется резать по живому.

Но это же Роман.

Разве он может сделать для меня хоть что-то хорошее?

— Алис… — сказал он, когда я сделала паузу во всхлипах. — Давай я приеду?

Я замолчала. И молчала очень-очень долго, восстанавливая сбитое рыданиями дыхание.

И он молчал.

Я честно обдумала его предложение и ответила то, что, ради разнообразия, говорили мне и разум, и сердце — в унисон.

— Нет.

Сказала — и тут же пожалела.

Но передумывать не стала.

Отложила телефон, подняла снова, посмотрела на экран… и побыстрее выключила.

Медленно выдохнула, вдохнула, спрятала пока все чувства в тяжелый пыльный сундук в глубине себя самой. Умылась, глядя в упор на свое отражение. Вместо обычных серых глаз, все больше темнеющих с возрастом, я снова видела почти белые радужки, окруженные темным ободком. Привет, Алиса из прошлого. Как давно я тебя не видела — лет десять, наверное. Такую безумную, глупую, безнадежную, отчаянную. Влюбленную до самых костей, пропитанных запахом, присутствием, чувством только к одному человеку.

Но я с этим справлюсь.

В ближайшем кинотеатре показывали фильм, который я давно хотела посмотреть, еще один фильм, который очень хвалили в соцсетях, и какой-то бездумный боевик. Я купила билеты на все три сеанса подряд, чтобы в голову не успевало просачиваться никаких других мыслей, кроме как о героях и их приключениях. В темном зале никому не видно, как я плачу и как трогаю выключенный телефон в кармане, потому что мне все чудится, что он вибрирует.

Почти девять часов подряд я заполняла мозг чем угодно, кроме мыслей о Романе, о вчерашней ночи, и о своем будущем, но, когда вышла на улицу — уже в сумерках — все они мгновенно вернулись обратно, и я так резко всхлипнула, что чуть не подавилась желейным шариком из тапиоки из бабл-ти, который захватила с собой. Он брызнул на языке свежим арбузным вкусом, на секунду вернув меня в беззаботное яркое лето.

Кожа ощущалась чужой, чуть замороженной, как от лидокаинового спрея. Нечувствительной. Почему-то хотелось нести себя, как наполненный бокал, стараясь не расплескать. Не пошевелить хрупкую конструкцию найденного равновесия. А то дернешься — и снова рыдать. Останавливаться я не умею, и уж если плачу — то много-много часов подряд, так и не доходя до усталого спокойствия, когда не остается больше боли.

На мокром глянцевом асфальте разлапистыми кляксами разлетались кленовые листья, яркие даже в полутьме. Машины расплескивали неглубокие лужи, проносясь мимо; люди шли мимо меня, торопясь домой или в бар — в зависимости от того, где их ждет человеческое тепло. Они будут жить там свою жизнь, сплетаться руками, языками и мыслями с теми, кого любят.

Осень болела в груди горечью.

Домой не хотелось, там мыслям было некуда разлетаться, и они погребли бы меня под собой, поэтому медленно, совершенно не осознавая, куда же я иду — я дошла до леса. И обрадовалась. Там пахло черной прелой землей, близким ноябрем, грибами и застрявшим между густыми ветвями деревьев вечерним солнцем, словно оно еще не успело просочиться и вылиться, наполнив почву спящей магией, которая проснется к весне.

Мне не хотелось идти вглубь, где чувствовался запах костра и жареного мяса. Наверняка сидящая там компания включила музыку и шумит на половину леса, а я хотела одиночества. Оно наполняло меня по самую крышечку — осенняя эта тоска вперемешку с отчаянием. Сладкая, сладкая тоска.

Под ногами хрустели ветки, шуршали листики — потом прямо передо мной упал созревший каштан и лопнул от удара об землю.

Я наклонилась, выковырнула его из колючей шкурки и подбросила на ладони.

Есть такая примета — на первый найденный осенью каштан загадать желание, положить в карман и носить, пока не сбудется. А как сбудется — закопать в землю.

Раньше я всегда загадывала любовь. Потом — деньги.

Сейчас…

Я задумчиво перекатывала его в пальцах и никак не могла сформулировать, что же я хочу. То, к чему рвется мое сердце? То, чего требует мой разум? То, что было бы хорошо для моего будущего?

Интересно, бывают вообще люди, у которых эти три желания — одинаковые? И кто они — глупые, мудрые или просветленные?

Так ничего и не решив, я пошла дальше вдоль каштановой рощицы. Тут уже было кое-что закопано — мы с Анькой называли это место «кладбище любви». Лет в девятнадцать, одновременно страдая от разбитого сердца, мы вырыли тут по ямке, положили туда фотографии наших возлюбленных, сверху стеклышко — как в детстве, когда делали «секретики». И маленький камушек сверху. Чтоб не выбрался.

Не помню, как быстро ей это помогло. Я-то потом еще добрых полгода мучилась от боли в сердце, где истекали ядом шипы той любви. Никогда не умела отряхнуться и пойти дальше, как другие. Моя любовь — это надолго. Наверное, это что-то органическое. Мама говорила, что у меня весь первый год жизни были какие-то неврологические проблемы — начав кричать, я уже не останавливалась. Захлебывалась плачем, выкручивалась в судорогах, но не помогало ни молоко, ни погремушки, ни даже какие-то успокоительные препараты.

Кажется, с тех пор я мало изменилась, если судить по тому, как долго и болезненно я переживаю даже самые легкие расставания.

У последнего каштана я остановилась, разгребла мыском прелую листву у корней и присела на корточки. Вряд ли мой «секретик» так и пролежал здесь пятнадцать лет. Но, может быть, я похороню здесь еще одну тайну?

Тайну жилистых рук, при взгляде на которых заходится от счастья сердце. Тайну о том, как они ласкали меня, гладили по бедрам, по груди, и мое счастье было таким пронзительным, что не помещалось в меня целиком и пришлось часть спрятать на потом. Тайну того, как мне было хорошо, невероятно хорошо рядом — и я все больше и больше прятала эти воспоминания, про запас, потому что хватит, невыносимо!

И сейчас они словно распаковывались против воли — как я прижималась щекой к его предплечью, как целовала тугие жилы на запястье, как длинные пальцы скользили по моему лицу, а он всматривался, ища что-то в моем взгляде в темноте…

Я глубоко вдохнула холодный воздух осени и судорожно, прерывисто выдохнула, как после рыданий.

Все это уже было, было. Тягучая боль в груди, тяга такая сильная, что кажется — сердце сейчас выскочит и поползет к нему само, отчаявшись заставить меня перебирать ногами.

Я не раз поддавалась искушениям. Не раз возвращалась, когда надо было бежать прочь. У меня остались от тех времен дневники, в которых я писала, казалось — чистой болью, вытекавшей из сердца через кончики пальцев прямо в чернильные строчки на клетчатых листках. Иногда я их перечитываю — чтобы не забывать. Что вот так у меня все работает.

Даже когда я расстаюсь с человеком, которого больше не люблю, еще месяц меня выворачивает наизнанку от боли и кажется, что проще вернуться, чем терпеть дальше.

Но хорошо, что мне уже не двадцать. Что я уже давно одинока и много лет назад пережила эти потери и смирилась с ними.

Хорошо, что я могу сейчас сквозь боль, тягу, страх, любовь все-таки связно мыслить и сравнивать то, что было, и то, что есть.

Знакомый сквозняк в сердце — его нежелание меня понимать, его глухое раздражение, что я опять выпендриваюсь вместо того, чтобы делать, как положено.

Женщинам положено забывать прошлые неудачи в любви. Сколько бы их ни было — надо верить, что однажды найдешь Того Самого. Это мужчине разрешено после первой несчастной любви стать одиноким волком, которому разбили сердце и теперь этим бабам веры нет. А мы… мы должны его убедить, что не такие, как она.

Я в это больше не играю. Не собираюсь больше разлетаться на куски, рыдать, свернувшись калачиком и погружаясь в темноту.

Я научилась спрашивать себя — спокойно и даже с насмешкой — «а чего ты ждала, дорогая?»

Правда ждала, что найдешь своих? Таких же, как ты? Вот так, с налету, подарочком под елкой в ближайшем лесу, не стоптав сорок пар железных сапог?

Эй, ты взрослая. Одинокая. Привычная.

Мне смертельно жаль ту девочку, которой я была когда-то. Которая каждый раз надеялась, что нашла людей, которые ее понимают. Или хотя бы одного.

— Мне не нужна твоя любовь, — прошептала я в ямку в земле, как слуга царя Мидаса, что не смог удержать в себе секрет про ослиные уши. — Мне не нужен секс, нежности, договоры. Строительство отношений. Мне нужна часть меня. Без компромиссов.

Самое время почувствовать себя глупо. Но почему-то не получалось. Как будто я все делала правильно.

— Я не умею ждать. Надеяться. Не хочу больше подстраиваться. Мне проще закончить все сейчас, чем опять вкладывать все силы в возведение замка из песка, который рано или поздно будет смыт морем. Вместо того, чтобы строить города в облаках в своих книгах. После любви остается только пепел, хрустящий на зубах и шрам на сердце. А от книг — остаются книги… И я.

Холодный воздух и темнота обнимали меня крепче и нежнее рук Романа. На них всегда можно было рассчитывать.

Домой я вернулась крадучись, прячась в тенях фонарей и деревьев — и с ворохом разноцветных кленовых листьев.

Стало чуточку легче.

Я включила телефон, открыла ноутбук… и вспомнила, что вообще-то у меня был день рождения!

И пока я там шепталась с темнотой и упивалась одиночеством, оказывается меня все потеряли!

Десятки сообщений в мессенджерах, сотни комментариев в соцсетях и на моей странице с романами, картинки с сердечками и цветами — даже на телефоне обнаружились пропущенные вызовы от всех, кого я знала и немножко незнакомых.

Словно мир изо всех сил старался показать мне, что я не одинока.

Что меня любят, любят, любят!

Я не знала, за что хвататься — перезванивать маме, Аньке, Крис, Мишелю, своим эльфийским друзьям, старым приятелям, бывшим одноклассникам?

Отвечать лайками и сердечками на много-много-много прекрасных пожеланий?

Срочно бежать получать подарки, припрятанные на почте?

Стольким людям я нужна…

А мне…

Как всегда бывает, когда влюбляешься — весь мир не нужен. Нужен один-единственный человек.

От которого почему-то не было вообще ничего.

Вот поэтому я не хотела влюбляться!

Не хотела менять весь мир на него одного! Это глупо и несправедливо, в конце концов!

Но когда раздался звонок в дверь, я даже не задумалась.

Просто шагнула к ней, распахнула — и оказалась в руках Романа, который сразу же меня поцеловал.

Так глубоко, что я почувствовала, как расправляются мои легкие и наполняются выдыхаемой им любовью.

— Алис, ну правда. Выходи за меня замуж, а? — сказал он, оторвавшись от моих губ буквально на миллиметр.

И я засмеялась.