Глава 12 · Прорвалась на этот раз

— Как видишь, я жива-здорова. Отпусти уже меня, — пытаюсь я выбраться из-под огромной тени Витора.

Но он ставит руки на стену по сторонам от моей головы и грозно нависает. Сбежать, только если испариться.

— Снова удрать от меня пыталась? — цедит он и сверлит меня взглядом.

В темноте его глаза горят, как факелы. А мне и возразить нечего. На меня посмотреть и любой скажет: я весь вечер рыла лаз под стеной одними руками.

— Я никуда не сбегала. Всего лишь не смогла мирно разойтись с банкетками в Восточной башне, — вынужденно говорю я правду.

Я надеюсь, что Витор наконец уберет руки и позволит мне возвратиться к важной миссии. Но он недоверчиво прищуривается, небрежно касается лохмотьев, оставшихся от рукавов моего изящного, дизайнерского наряда, придирчиво рассматривает их, повторно оглядывает меня с ног до головы и выдает:

— Тебя что, пытаются убить, Катарина? Ты знаешь кто?

От такого вопроса можно лишь широко распахнуть и закатить глаза. Да кому я здесь нужна? Неупокоенные не считаются. Я сама виновата.

— Кроме тебя таких не знаю, — фыркаю я в ответ. — Если ты никого не подкупил…

Я не успеваю договорить. Витор хватает меня за руку и тащит за собой по коридору. Проклятье, мне в совершенно другую сторону. Меня ждут в кабинете картографии. Это ближе к Западной башне. А Витор меня тянет обратно на Восток. Да что б его могильщики проспали. Отчаянно пытаюсь вырваться и остановить его. Нужно любым способом отцепиться и бежать со всех ног. Тогда, может, есть шанс успеть. Но отбрасываю мысли о побеге. Тарелка со сладкими булочками на сервировочной тележке около дверей приемной залы Юлианы Лептон срывается прямо мне в голову. Витор ловит ее одной рукой и белая, мягкая пудра накрывает плотной простыней его дорогущую, шелковую рубаху.

— Ага, — недовольно бурчит он, — значит, не знаешь таких. Нищебродина ты безголовая.

— Сам ты сборник анатомических ошибок, — шиплю ему в ответ.

Набросился на меня и еще обзывается. Где набрался только такой наглости! Но выбора мне не остается: приходится плестись вслед за ним.

Пятнадцать минут я вынужденно плутаю по темным кулуарам академии в компании недовольной, перекачанной горы мышц, улыбаюсь встречным студентам и терплю их гадкие шуточки — и было бы ради чего. Витор нагло вталкивает меня в мою же комнату, бросает тяжелый взгляд на соседку и та молча поднимается и выползает в коридор. Никакой гордости и желания отстаивать свое жилье. Вот же трусиха! Наверняка, еще и мысленно одарила меня сотней проклятий, к радости моих неупокоенных. Какой же невезучий день!

— На тебе наговор, — бросает мне Витор, едва дверь за соседкой закрывается.

Спасибо, я в курсе.

— Хочешь, могу снять?

Как великодушно! В чем подвох?

— Во сколько мне это обойдется? — спрашиваю прямо.

Он ухмыляется.

— Будешь делать мне артефакты, когда скажу. Забесплатно.

«Ну, — прикидываю я, — встречу в кабинете картографии я уже пропустила, а с утра профессор мне точно поможет. Хотя до утра еще нужно дожить. И если мои неупокоенные так сильно ко мне привязались, что решили забрать в свою компанию…»

Я не то, чтобы трушу, но чувствую себя неуверенно. Холодок пробегает по спине на пару с мурашками. Руки подрагивают.

— Один раз, — с неохотой иду я на компромисс. — Одно проклятье — один день помощи. Все честно.

— Я ведь могу тебя и заставит, — надавливает он.

Витор встает у дверей, сложив на груди руки и широко расставив ноги, словно загораживает мне путь для бегства. Но он бы врать получше научился. Если бы он мог меня заставить, давно бы это сделал.

— Как хочешь, — фыркаю я.

Запрусь в комнате, выживу самостоятельно. Плюхаюсь на табурет около окна — и несчастная деревяшка разваливается подо мной, словно подрубленная. Больно отбиваю пятую точку и с силой сжимаю зубы. Вот же криворукое порождение пилорамы!

— Уверена, что доживешь до утра? — надменно ухмыляется Витор.

«Уверена, что доживешь до утра, — передергиваю я. — Сгинь уже отсюда. Не стану я плясать под твою дудку. Один раз уступлю — ты даже мертвой меня откопаешь, заставишь на себя пахать. Рабовладелец ты бессовестный».

Недовольная поднимаюсь с пола. Настроение — дрянь. Завтра профессор еще всыплет. Одежда в хлам, а результатов нет.

Не успеваю открыть рот и прогнать наглеца самым невежливым способом, как большое окно со свистом распахивается и чуть не сшибает меня створкой. Витор едва успевает схватить и оттащить меня в сторону. Зловещий голос сквозь ветер кричит:

— Ты ответишь за все!

Вот теперь я по-настоящему трушу. Чувствую, как внутри все сжимается. Сколько ни умирай, а каждый раз страшно, как в первый. Кровь леденеет, ноги подкашиваются, руки трясутся. Забраться бы под одеяло и просидеть до утра. Да боюсь, потолок на голову свалится раньше.

— Да не дергайся ты! — слышу повелительный голос Витора

Осознаю, что стою перед ним, а он крепко держит меня за плечи. Пытаюсь сбросить его руки. Страшно нестрашно, а если умирать, то с гордо поднятой головой.

— Ты храбрая или глупая? — ехидничает он.

— А ты всегда так бесчестно играешь? — смотрю на него с презрением. — У тебя марок, как фантиков, а сам мародерствуешь, как гуль последняя?

Он вытягивается в лице и поджимает губы.

— Ладно, — недовольно бурчит он в ответ. — Я помогаю тебе — ты мне. Одна услуга за одну услугу. Теперь честно? — Я киваю. — Тогда стой и не шевелись.

Он поднимает руки и начинает колдовать. Зеленоватое облачко отделяется от его ладони, разрастается и обволакивает меня с ног до головы. Сперва ощущаю легкое покалывание, но оно быстро усиливается до неприятной щекотки, а следом толстой слизкой змеей начинает ползти по моему позвоночнику от копчика до макушки. Гадко до коликов в животе, до икоты и тошноты, но стою неподвижно, знаю, что нужно терпеть — закрываю глаза, сжимаю зубы. И спустя пять минут уже чувствую себя легче и спокойнее. На улице по-прежнему завывает ветер, но теперь без зловещего голоса, только слишком громко и пронизывает холодом.

Шагаю к окну, намереваясь закрыть, — и останавливаюсь. Внутри все сопротивляется. До истерики. Паразитские неупокоенные, почти превратили меня в трусиху. Делаю над собой усилие. Каждый шаг дается так тяжело, словно после паралича я заново учусь ходить. Наконец захлопываю оконную створку и глубоко вздыхаю. Прорвалась. На этот раз. Слава великим некромантам!

И тут в голове рождается любопытный вопрос: а какой именно из моих доморощенных духов-шпионов ухитрился удрать и по какой причине. И почему Витор думал, что меня отравили?

Стою посреди комнаты, мысленно перебираю своих неупокоенных и гадаю, кто попался с таким скверным, непослушным характером. И почему мстительного буяна не заметили подручные Захарии и не отправили отдыхать за завесу? Интуиция подсказывает, надо бы побыстрее это выяснить, да и остальных призраков неплохо бы вернуть, обезвредить и отпустить, пока цела голова и народ в академии не догадался о моей проделке.

Слышу, как тяжелое тело глухо плюхается на мягкий матрас и резко оборачиваюсь. Витор развалился на моих одеялах и подушках, положил ногу на ногу, убрал руки за голову и закрыл глаза. Спасибо, что обувь стащил. Но какого праха! И вообще, как он догадался, где кровать моя, а где соседки? Или ему настолько плевать?

— А ты к себе не собираешься? Не думаешь, что другим людям тоже спать захочется? — многозначительно смотрю на него и киваю на соседнюю постель.

Но Витор лишь коротко бросает в ответ:

— Кто хочет спать, пусть спит. Я никому не мешаю.

— А твои артефакты? — не без интереса спрашиваю я. — Ты забыл, о чем мы говорили в последний раз? Тебе точно не стоит их оставлять без присмотра.

— Завтра ты сделаешь мне новые.

Замечаю ухмылку на кончиках его губ. Насколько же он привык, что все ему дается легко и бесплатно. Девчонки наперегонки прыгают в постель. На арене противники разбегаются по щелчку пальца. Я вот теперь мастерю артефакты по первому желанию. Но завтра мне точно будет не до его боевых игрушек. Надо разыскать черноволосого парня с вечеринки. Да и узнать имена двух других ребят было бы неплохо.

— Завтра выходной, — на всякий случай предупреждаю я.

— Тем более, — слышу в ответ.

Вот и отлично, это дело улажено. Остается выяснить лишь один вопрос.

— И где ты предлагаешь мне спать? — спрашиваю скорее себя, чем его, и оглядываю комнату.

— Да хоть на потолке, — с безразличием бросает он и продолжает лежать неподвижно.

Как же хочется хлопнуть дверью, сбежать в лабораторию профессора и заняться делом, а не тратить себя на бессердечных эгоистов. Времени у меня в обрез, если хочу хорошенько замести следы. Но если я шагну за порог, Витор, наверняка, увяжется за мной и поработать не выйдет. Так что лечь спать мне все-таки придется. Хотя бы для видимости.

Смотрю на свободную кровать, но отбрасываю эту мысль. Лили — так зовут мою соседку — может вернуться посреди ночи, да и, когда Витор уснет, мне сподручнее будет удрать из комнаты, если я лягу на полу.

Снимаю одеяла, стелю их на ковре, бросаю сверху подушку. Почти походные условия, но мне ли привыкать. Я с четырнадцати лет бездомная, мне приходилось ютиться и в подвалах, и в подворотнях, спать в картонных коробках и на голом бетоне, и в дождь, и в ветер. От одной ночи на полу в теплой комнате я не сломаюсь, не расклеюсь и не умру от стыда и унижения. Выключаю свет и ловко юркаю под одеяла. Вполне удобно, почти идеально. Сложнее не задремать и не упустить подходящий момент для побега.

— А ты, и правда, нездорова на голову, нищебродина, — вдруг слышу со стороны своей кровати, вынужденно оборачиваюсь.

Витор кладет голову на локоть и смотрит на меня сверху вниз, чувствую, как ухмыляется в темноте.

— Расскажи-ка, у тебя бзик на честности или просто привычнее полы собой вытирать?

— А тебе правда интересно или совесть проснулась? — колко бросаю в ответ.

Он громко хмыкает и по тону понимаю, вопрос его даже не задел.

— Это тебе плевать, в чью постель ложиться, — не выдерживаю я. — Одной больше, одной меньше. Ты уже даже не спрашиваешь разрешения. Считаешь, что тебя везде примут с удовольствием и благодарностью. Ведь у тебя есть все необходимое: деньги, титул, внешность. Как это тебе могут оказать!

— А чего еще надо, нищебродина? — надменно перебивает он. — Сама прыгала на меня две ночи назад, а теперь нос задираешь, намекаешь, мне чего-то не хватает.

Вот же хам самовлюбленный.

— Ты туп, как могильная плита, — бросаю ему, приподнимаясь на локтях, и утыкаюсь в его горящие глаза. — Правда, думаешь, они все влюблены в тебя?

В ответ доносится глухой и тяжелый смех, похожий на рычание.

— Это у тебя в башке пустая черепушка, раз веришь в эту ерунду, — громыхает он. — Им всем плевать на меня. Я знаю. Но им не плевать на то, что я могу им предложить. Одна ночь со мной делает их них королев. Уловила суть? Тебе б у них поучиться правильно выбирать себе место для ночлега. — Он кивает на мое самодельное ложе. — Не будешь голодать и мерзнуть. Надеюсь, ты хоть не продешевила за тот спор. А то мне по-настоящему стремно станет, что я поучаствовал.

— Продал себя так дешево? — усмехаюсь ему. — Не переживай, за «спасибо» я б к тебе не подошла.

— И за что ж ты подошла? — смеется он. — За приглашение на вечеринку Юлианы Лептон и все остальные? Думаешь, по-быстрому закадришь тех парней и они предложат тебе билет в счастливую жизнь? Тебе на такие вечера год походить мало будет, если хочешь найти дурака, который вытащит тебя из твоей помойки. Ты хоть что-то умеешь, кроме как точить свои артефакты?

Прожигаю его полным ненависти взглядом.

— Так и знал.

Он плюхается на подушку и начинает подбрасывать в потолок фиолетовые, энергетические мячики.

— Ни рожи, ни мозгов, ни имени. Цени, что я тебя подобрал, — самодовольничает он. — И не вздумай меня предать. А я уж, так и быть, обеспечу тебе защиту, раз ты столько врагов насобирать успела.

— С такими защитниками и враги не нужны, — бурчу в ответ, отворачиваюсь и делаю вид, что засыпаю.

Не хватало еще препираться с ним целую ночь. Наудачу он не настаивает на разговоре и мне плевать, по какой причине. Если задела его гордость, мне даже станет приятно. Поделом ему. Тоже мне, защитник нашелся. Рыцарь кладбищенский. Пока никому была не нужна — в подосланные предательницы меня записал. А раз за моей головой охотятся — то у него сразу приступ собственничества. Теперь, значит, я полезное приобретение, пусть и найденное в грязи. Но кроме него никто не оценит. И я должна быть благодарна и верна. И у кого тут черепушка вместо мозгов? Пусть даже не надеется — повезет, удеру еще до полуночи.

Однако на этом моя удача той ночью заканчивается, словно ее, как нитку перерезали ножницами. Примерно через час по мне начинает бить такой чудовищный озноб, словно меня засунули в миксер и включили на пятой скорости. Либо Витор фигово справился со снятием порчи — что вполне возможно, ведь он привык убивать, а не лечить — либо… либо… либо…

Я же подрядила себе в шпионы четыре куклы. Если удрала одна, то почему не могли сорвать привязку остальные? Рождаются и более пугающие догадки: а что если Витор прав и моим куклам удрать помогли? Мою хитрость раскрыли и либо решили зло подшутить, либо кто-то очень не хочет, чтобы воришку на артефакторном факультете обнаружили. И это означает, что ветер дует с крематория и сильно. Меня уже по уши засыпало прахом. Время шить и примерять похоронный наряд. И на этот раз без шуток. Я могу точно не дожить до утра. Пытаюсь подняться, но тело, зараза, не слушается. Знаю, что надо. Я должна вытащить себя из этой комнаты, добраться до профессора, рассказать обо всем, покаяться и молить о помощи.

Из-за дверей доносится шорох и возня. Раз Витор в моей комнате, догадываюсь, кто это может быть. Мысленно убиваю Марису и ее подружек самым жестокими, садистскими способами. Жаль, сил реализовать яркие фантазии не хватает. Похоже, я себя переоценила. С этими тремя пауками я сама себе выстроила склеп. Осталось лечь в гроб и закрыть крышкой. И кажется, сейчас найдутся люди мне в этом помочь.

Снова пытаюсь подняться, но безуспешно. Неожиданно чувствую, как сильные руки подхватывают меня вместе с одеялом, поднимают и несут в неизвестном направлении. Опускают на мягкий матрас и я упираюсь носом в широкую, мускулистую грудь Витора, вдыхаю его горьковато-соленый аромат, чувствую, как теплый, струящийся шелк его рубахи касается моей щеки.

— Лежи тихо, — шепчет он мне, крепко прижимая и лишая возможности двигаться.

Мог бы не стараться, я не в состоянии для побега.

— За тобой снова хвост, — объясняет он и вдруг требовательно спрашивает: — А теперь расскажи-ка мне, на что ты такое подписалась, если эти шестерки до сих пор тебя пасут?

Ненавижу, когда мне задают вопросы, на которые я не могу ответить. Приходится вилять и выкручиваться. А сейчас я еще и не могу говорить.

— Да не трясись ты так, никто тебя не убивает. Просто объясни, в чем дело.

«Дело как раз в обратном», — старательно сжимаю я зубы, чтобы они не колотили друг по другу так громко и те, кто у дверей, не заподозрили неладное.

— Да в чем твоя проблема?

Он отстраняется и поднимает мою голову за подбородок. Лишь смотрю на него, хлопаю ресницами и дрожу, как бракованный артефакт. Стараюсь произнести «замерзла», но выходит нечто среднее между «мраза» и «зараза». Наудачу Витор оказывается чуть сообразительнее, чем я о нем думала. Кладет мне руку на лоб и следом несколько одеял окутывают меня и руки крепче притягивают к груди. Стараюсь не думать, как мне это неприятно. Не время для капризов. Да и если уж такой спесивец, как он, снизошел до того, чтобы обнять меня, то я точно не рассыплюсь. Главное — выжить, со всем остальным разберусь после.

Приобнимаю его в ответ, слышу, как глухо бьется сердце в его груди, но так размеренно и спокойно. Убаюкивающе, словно мне на ночь отстукивают колыбельную. Чувствую, как согреваюсь. Веки тяжелеют. Надо бы постараться не уснуть. Если озноб сойдет и девицы оставят пост у дверей, неплохо бы сбежать и выяснить, кто решил поиграть со мной в проклятья со смертельным исходом. Но меня все глубже утаскивает в мир сновидений: он такой легкий, радужный, теплый. Я проваливаюсь в него, словно погружаюсь в парное молоко. Реальность с ее заботами отступает, тает, как мороженое на жарком солнце. Слишком соблазнительно, чтобы сопротивляться. Хотя я держусь до конца. Однако когда вновь открываю глаза, за окном уже утро.

И оно встречает меня еще более мрачной новостью, чем я ожидала.