Глава 13 · Неужели напортачила с заклятьем?

— Слава высшим некромантам, Катарина, что ты не пострадала, — с глубоким вздохом облегчения выдает профессор Мендельборн, когда я навещаю его в лекарском корпусе.

Хотя, вернее сказать, я не навещаю его, а случайно слышу его усталый, больной голос, когда молоденькая практикантка с мистического здравоведения в белом сестринском халате снимает с меня остатки проклятий, порчи и прочих наговоров.

Витор притаскивает меня к ней в лекарский кабинет, едва я открываю глаза с утра пораньше. Он не желает слушать никаких оправданий и заверений, что я чувствую себя прекрасно и нуждаюсь лишь с сытном завтраке. Передает в заботливые руки Марианны и испаряется, как вода на жарком солнце. А здравоведка едва успевает приступить к своим лекарским обязанностям, как я слышу голос профессора за стеной. Еле уговариваю себя досидеть до конца лечения. Влетаю в соседнюю комнату и замираю на пороге с широко распахнутым ртом от изумления и ужаса.

Льюис Мендельборн лежит на кровати с полностью перебинтованной грудью, тяжело вздыхает, глядя в потолок, и привычно общается с мелкими царапинами и утренними солнечными лучами, медленно ползущими по серой поверхности. Накануне поздно вечером он наткнулся на мой алтарь с зеркалами в своей лаборатории и тотчас догадался, какую хитрую уловку я решила провернуть. Проверил привязку моих шпионов-двойников и почувствовал неладное. Поспешит запутать следы, чтобы ослабить ответный удар, который призраки обычно наносят по некромантам, когда вырываются из-под их контроля. И спасибо, отдачу ему удалось ослабить, но его накрыло сильнейшей энергетической волной. Обожгло полгруди и чуть не остановило сердце. Токер вовремя сообразил вызвать помощь. Терпеть не могу это рыжее чудовище, но даже такие, как он, порой заслуживают благодарности и одобрения.

И вот сейчас я стою у койки профессора, слушаю о том, как я бездумно отношусь к собственной жизни и здоровью, и меня охватывает такая злость и обида. Разве не он подгонял меня с расследованием, подзуживал действовать решительнее и принести ему ответы любой ценой? Разве не из-за его вечных упреков и увещеваний я согласилась принять на себя такой риск? И теперь он лежит весь перевязанный и беспомощный и смотрит на меня с такой заботой и любовью, словно я его настоящая дочь и чуть не погибла, безрассудно впутавшись в опасную авантюру — он заставляет меня чувствовать себя виноватой в его страданиях, словно это по моей прихоти он чуть не угодил на тот свет. Хочется топать ногами, размахивать руками, бросаться подушками и истерично кричать: «Не хочу! Не хочу! Не хочу всего этого! Отпустите! Верните мне мою жизнь! Все вы, ходячие анатомические недоразумения, рассыпьтесь уже прахом и развейтесь по ветру! Оставьте меня наконец в покое!»

Но лишь молча киваю на заботливые речи профессора. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу. Я не смею высказать ему в глаза свое возмущение, однако не желаю больше смотреть на его посеревшее, мученическое лицо. Уже у дверей меня догонять еще одна восхитительная новость этого потрясающего утра.

— Катарина, — окликает меня профессор, — ректор до тебя навещала меня и просила передать, что до отца Витора дошли слухи о вашей помолвке и он не то, чтобы слишком счастлив.

Не ожидала услышать иного. Не представляю, чтобы министр некро-образования, верховный некромант в бесконечном поколении, ликовал от восторга и с трудом сдерживал родительские слезы радости и умиления, когда узнал, что его единственный сын собирается жениться на «безголовой нищебродке», если верить характеристике Витора. Не сомневаюсь, этот человек рвет и мечет, сотрясает некромантскими ударами стены своего роскошного особняка. Рычит диким зверем и прислуга разбегается и прячется от него по всем углам. Как тот паренек из душеведов, когда уносил ноги от Витора на последнем турнире.

— Ты же понимаешь, что это значит, Катарина? — перебивает мои мысли профессор и больше в его глазах не видно нежности и ласки, только холодный расчет.

Я киваю. Конечно, я понимаю. Времени у меня осталось еще меньше, чем мы предполагали. Удобному положению невесты сына министра скоро придет ожидаемый конец. Я стану не так влиятельна и полезна и многие двери передо мной вновь закроются.

Надо поспешить с работой, но, к моему неудовольствию, Марианна прописывает мне полный покой и отдых на целый день, настаивает отправить в свою комнату вместе с сопровождением и угрожает сообщить Витору о моем непослушании, когда я бездумно пытаюсь отказаться от помощи второго паренька-практиканта. Быстро осознаю свою ошибку и позволяю обращаться с собой, как со смертельно больным пациентом. Притворяюсь спящей в своей комнате и уже спустя десять минут мчусь в лабораторию профессора, словно дух за свежей кровью. Плюхаюсь перед зеркалами, настраиваю их и принимаюсь внимательно изучать записи, собранные моими шпионами. Я сильно расстроюсь, если и эта попытка ухватиться хотя бы за тоненькую ниточку промажет мимо цели. Меня слишком зацепило на этот раз. Чтобы вконец не отчаяться, я должна получить в награду, если не всю разгадку, то хотя бы ее часть.

Пытаюсь сосредоточиться, но Токер, наглая зараза, крутится около меня, трется полупрозрачным тельцем, колет голые ноги энергетическими зарядами, растущими на кончиках его рыжей шерстки. Я его понимаю, он огорчен, что хозяин пострадал, нуждается во внимании и подзарядке. Но я не бесплатный источник энергии, не артефактная батарея для синтезированных энергетических демонов. И вообще, с каких пор мы вдруг стали друзьями, чтобы он так нахально выпрашивал подпитку? Все же наклоняюсь и с неохотой почесываю его за острым демоническим ушком. Так и быть, заслужил. Молодец. Чувствую, как бесцветные тонюсенькие струйки энергии выливается из моего тела и устремляется к Токеру, его шерстка мгновенно вспыхивает ярко-рыжим светом и чудовище довольно уркает, выгибает гибкое тельце, распушает длиннющий хвост и еще сильнее мешает включиться в работу, размахивая им перед моими глазами.

В голове и без того полный хаос. Не могу отбросить мысли об отце Витора. Насколько унизительным он сделает мое расставание со своим сыном? Явится и на глазах всей академии отсчитает меня за самонадеянную попытку войти в благородную, влиятельную семью или всего лишь заставит Витора прилюдно разорвать наши отношения? На тихую отмену помолвки даже не рассчитываю, высокородные никогда не упускают возможность покичиться своей голубой, некромантской кровью и втоптать в грязь тех, кто ниже по их статусу. Набираю полную грудь воздуха, уговариваю смериться с неизбежном — и тут же в голову забирается вторая отвратительная мысль: воспоминания о прошедшей ночи.

К горлу подкатывает тошнотворный ком. Ненавижу себя за слабость и безволие. Не так уж сильно била по мне эта порча. Я замерзла, но не настолько, чтобы растерять остатки гордости. Подумаешь жар, подумаешь озноб — не повод обниматься с кем попало и засыпать у него на груди. Витор теперь станет думать, что я нуждаюсь в его защите, и примется вить из меня веревки, пришьет еще четыре руки и поставит производство боевых артефактов на конвейер.

Но отвратительнее всего, что впервые за последние полторы недели я по-настоящему чувствую себя выспавшейся. Не помню, когда ощущала такую легкость, беззаботность и бодрость, просыпаясь рано утром. Я так сладостно зеваю, лежа в своей мягкой постельке, так приятно потягиваюсь, выгибаюсь в поясничке, как кошка, напившаяся молока, с таким удовольствие подставляю лицо солнечным лучам — и следом голос Витора буквально прошибает меня, напомнив о прошедшей ночи, словно молния одним ударом рассекает позвоночник.

— Хватит нежиться, подъем и марш к здравоведам, Катарина. Я над тобой сутками стоять не нанимался, — протаранивает Витор меня взглядом, рассевшись на табурете напротив кровати.

Да что б он провалился! Такое утро испоганил! Упырь с иссохшим сердцем!

На эмоциях грубо отпихиваю рыжего демона от своих ног.

— Все вы одинаковым! — кричу ему. — Вам лишь бы чужую кровь попить и энергией полакомиться забесплатно. Дармоеды и кровососы!

Токер кривится и фыркает. Одним прыжком забирается ко мне на стол, нагло усаживается перед зеркалами, на которых я отчаянно пытаюсь сосредоточиться, и выдает такое, что волосы на голове, закрученные в тугой пучок, начинают шевелиться.

— Сама виновата, мур, — слышу я его голос неопределенного пола, холодный, металлический, чуть скрежещущий. — Хозяин сколько раз тебе говорил: наноси заклятья на артефакты на свежую голову. А ты что? Вот к тебе этот кровосос и прицепился.

— Это что я не так сделала? — вырывается у меня на выдохе.

Не понимаю, отчего больше в шоке. Оттого, что демон, которого не существует, со мной разговаривает, или оттого, что я могла напортачить с заклятьем и ничего об этом не знаю.

— Наверняка, опять руны перепутала, — с пренебрежением и укором бросает Токер и, спрыгнув со столах, принимается важно разгуливать по комнате. — Сколько артефактов за тобой пришлось пересобирать. — Он закатывает полупрозрачные, белесые глаза. — Век мне будешь обязана.

— Ах, ты наглый клубок перегоревшей энергии!

На ощупь хватаю книгу с полки и запускаю ее в бесячее чудовище. Еще один решил впиться в мою шею и полакомиться кровушкой.

— А ну, пошел прочь, пока не наслала на твою душу элементалей воды.

Токер исчезает почти мгновенно. Сжимаю зубы, чтобы преодолеть раздражение, собираю внимание по крупинкам и впиваюсь взглядом в записи на зеркалах.

«Времени мало. Нужно сразу начать с момента, где меня должны отравить…» — говорю я себе и принимаюсь за просмотр.

Но на душе гадко, на сердце неспокойно, вспоминаются нелепые обвинения девиц, что я нанесла на магический посох не тот приворот. Но я же не могла этого сделать? Нет, не могла. Или все же могла… с недосыпа?

Выбрасываю из головы мысли о возможной оплошности с приворотом. Дурость все это. Уверена, хитрющий демон надумал внушить мне чувство неуверенности и вины, чтобы даром заполучить энергетическую батарейку. Упокой ему вечный, а не земные утехи. Со мной такой фокус не прокатит. Особенно сейчас, когда я ощущаю себя чудовищно рассерженной и обиженной на весь этот мир.

Заканчиваю просматривать записи с зеркал аккурат под начало лекции по основам анимации неживой материи. Бессовестно опаздываю минут на двадцать, вхожу в аудиторию и ловлю на себе недовольный взгляд профессора Хендельхофа и, пока поднимаюсь на галерку к задним столам, вслед мне летит его многозначительное покашливание. Знаю, знаю, пунктуальность и точность важна для любого некроманта-артефактора и тем более для тех, кто выберет специализироваться на некроанимации и кадавромастеринге. Потому к Хендельхофу лучше не являться на занятия с таким чудовищным опозданием, однако сегодня у меня есть серьезные причины нарушить это негласное правило.

Плюхаюсь за задний стол, устало скидываю сумку на стул рядом и замечаю игривое подмигивание Марисы, усевшейся ко мне вполоборота: мол, так долго нежились в теплой постельке? — понимаю. Вот, дурында. Кто и где тут нежился? Да если бы она свою усохшую, непогребенную седалищную кость подняла пораньше, знала бы, сколько дел я успела перелопатить за это утро. А сколько еще предстоит!

Хендельхоф, грузный мужчина чуть за сорок с плохо скрываемой лысиной на затылке, увлеченно рассказывает про особенности внедрения духов в пустые доспехи и мечи музейных экспонатов, и я смотрю на него во все глаза. Однако не потому, что слишком интересно говорит, а потому что этот человек как раз находился рядом с моим первым преждевременно почившим двойником. В тот самый момент, когда мой шпион якобы отравился, свалился на пол и покинул этот мир. И я сейчас сижу, стараясь не отвлекаться на косые взгляды и глупые подмигивания Марисы, и обдумываю сложный вопрос: мог бы этот человек оказаться замешан в воровстве и настолько боялся разоблачения, что не побрезговал наложить на свою студентку смертельную порчу.

Неоднозначный вывод. Как я успела выяснить из записей на зеркалах, остальные три мои куклы пропали без вести. Чуть ближе к полуночи картинка от них перестала передаваться и в лабораторию профессора, как им было наказано, они не вернулись. Несложно догадаться, что если я отправляюсь на место, где они находились в момент перед побегом, то обнаружу там оставленные соломенные манекены. Вот только профессора Хендельхофа в трех остальных случаях рядом не наблюдалась и это может означать лишь два варианта: либо я не заметила важные доказательства его скрытого присутствия, либо я ищу не в том месте и думаю не на того человека.

На том мои серьезные размышления кощунственно пресекаются. Меня заставляют подняться с места. И взгляды огромной аудитории устремляются в мою сторону.

— Катарина Энвуд, — нараспев начинает профессор, — будьте любезны сейчас ответить.

Конечно, буду. Разве у меня остается другой выбор? Меня ожидает каверзный вопрос или серия вопросов до тех пор, пока Хендельхоф не отыщет тот, на который я не смогу ответить. Вот почему на его лекции либо не стоит опаздывать, либо вообще не следует появляться.

— Давайте представим, — продолжает профессор, — что вы внедряете дух яростного берсерка в тяжелый, двуручный меч. А теперь скажите нам, Катарина, почему на исходе пятой минуты клинок может пойти трещинами и разлететься на осколки.

Представления не имею. Сегодняшнюю лекцию я слушала неполностью и вполуха, а среди моих покупателей еще никто не заказывал анимацию тяжелого, холодного оружия или доспехов. В современной жизни они не используются, а моя репутация и известность еще не достигли таких высот, чтобы музеи и театры спешили предложить мне хотя бы простенькую подработку.

Молчу и виновато опускаю глаза. Ожидаемо слышу глубокий, полный сожаления вздох.

— Неприятно, что вы так прохладно относитесь к новым знаниям, Катарина, — говорит Хендельхоф, хотя в голосе слышится удовлетворение. Однако он неожиданно добавляет: — Особенно неприятно, учитывая вашу несомненную одаренность. Позвольте дать вам, девушка, полезный совет: уделяйте больше времени учебе, вам много предстоит нагнать по программе. Не стоит так частить с посещением вечерних, студенческих мероприятий выходного дня.

Поджимаю губы, догадываясь, к чему он клонит. Но следующая его фраза буквально убивает.

— Как же вам хотелось всюду побывать, что вы додумались отправить вместо себя соломенных кукол!

По аудитории тут же прокатывается изумленный шепоток, а я мысленно осыпаю себя сотней отборных ругательств. Вот же дурында. Я только что собственноручно утопила свой великий труд.

Однако на этом череда удивлений не заканчивается. Хендельхоф продолжает свою блестящую речь.

— Не могу не признать, однако, что вы отменно справились с созданием своих манекенов. Всех четырех. Садитесь, хорошо, — неожиданно бросает он и назидательно заключает: — Только запомните, Катарина, что это всего лишь за ваши креативные способности и авансом. И в следующий раз предупреждайте родных о своих необычных способах развлекать себя в выходные дни.

Догадываюсь, что он говорит о профессоре Мендельборне. По официальной версии, тот из-за волнения о моей участи заработал инфаркт и теперь несколько недель проведет под бдительным надзором здравоведов. Но больше удивляет, откуда Хендельхоф узнал обо всех четырех моих двойниках. Это профессиональное любопытство или я все же выбрала верную дорожку?

Выхожу с лекции, погруженная в мысли: а что я собственно знаю об этом человеке. Он работает в КАС уже более пятнадцати лет, пишет статьи в журналы, готовит студентов к соревнованиям и олимпиадам, ведет кружок по кадавромастерингу. Могли бы ему понадобиться дополнительные ингредиенты и артефакты? Вполне. Если у него такая активная профессиональная деятельность, то он легко может не вписаться в местные лимиты. Про редкие самоцветы, травы и благовонья вообще говорить не стоит. КАС — все же не ведущая академия в Гендене, бюджет здесь сильно урезан, а покровители не станут раздаривать золотые марки только за красивые обещания и ради благотворительности.

Так что Хендельхоф — вполне подходящая кандидатура для подозреваемого. Однако, если подумать, все это совершенно ни о чем говорит. Я наверняка смогу отыскать в КАСе еще с дюжину преподавателей с похожей биографией и интересами.

А два других человека, которые также попались рядом с моим умирающим шпионом на записи, еще меньше внушают подозрения. И получается, что я снова возвращаюсь к своей первоначальной стратегии. Мне во что бы то ни стало нужно отыскать того черноволосого парня и снова договорить с ним о покупке кровавой стружки. Вот только захочет ли он мне что-то продавать после сегодняшнего спектакля на лекции? Я бы сильно задумалась на его месте.

«Ладно, — подбадриваю себя, — по крайней мере, я смогу о нем рассказать папочке-профессору. Пусть знает, что не зря пострадал».

Не торопясь, шагаю из южного крыла в западное, где меня ожидает практика по тренировке осознанности и управлению вниманием. Полезное для меня занятие. Пусть я и не смогу закончить в этой академии даже текущий год. Хотя, пожалуй, сейчас я все больше склоняюсь к мысли, что если бы не обстоятельства, я бы здесь задержалась и подучилась паре любопытных некромантских практик. Замечаю, что вокруг становится непривычно тихо, и выныриваю из своих занятных рассуждений. Так я и думала — мне навстречу широким шагом направляется одна из причин, почему я никак не могу остаться в этом месте.

Витор Северли в сопровождении отряда пажей, пятерых таких же здоровенных парней с факультета боевой некромантии, топает в мою сторону. Лицо серьезное, глаза горят. Догадываюсь, папочка настоял на разрыве неудобных отношений и, видимо, расставаться мы будем все-таки прилюдно. Натягиваю широченную улыбку и, не останавливаясь, устремляюсь в его объятья.

Он ловит меня почти налету, обнимает и чуть ли не поднимает на руки. Еще хуже — по-настоящему целует в щеку и то, потому что я вовремя успеваю повернуть голову. Чувствую себя не то смущенной, не то раздосадованной, не то озадаченной. И мне это совсем не нравится. Такой раздрай в эмоциях ни к чему хорошему обычно не приводит. Да и Витор уж слишком переигрывает. Больно сильно сжимает руки вокруг моей талии, чересчур сладко улыбается. Совсем нехорошо.

— Любовь моя, как же я скучал по тебе это долгое утро, — выдает он приторно до тошноты, подтверждая мои мысли, а я стою и силюсь не вытереть щеку, которой касались его губы.

Стараюсь вздохнуть не слишком глубоко и мысленно поторапливаю: «Давай же, разбивай мне сердце, чтобы я могла убежать вся в слезах и безутешно страдать до конца недели. Вперед, я готова. Ну же!»

Однако Витор притягивает меня сильнее и шепчет еле слышно у самого уха. И от его слов мое сердце действительно готово разорваться.

— Поздравляю тебя, Катарина, — говорит он, — мой отец узнал о нашей великой любви и жаждет познакомиться с тобой и твоими родителями.