Глава 17 · Я выиграла этот бой

Все утро с остальными студентами убираю кабинеты, пострадавшие от пожара. Предчувствие меня не обмануло: мои зеркала сильно пострадали от огня. Потрескались, пошли пузырями, почернели и полностью потеряли отражательную способность. Даже тех доказательств, что на них были записаны, я теперь никогда не увижу. Но больше меня убивает иное. Я все-таки лишилась своих кровно заработанных денежек.

Мои золотые марочки истаяли бесплотной тенью, развеялись прахом по ветру. Я обшарила всю лабораторию, прошуршала по всем углам, пролезла с лупой под шкафы, столы, стулья, готова была вскрыть половицы, но профессор не позволил. Заявил:

— Ты и так слишком много просишь у судьбы. А должна благодарить, что она сохранила тебе жизнь.

Ага, хорошо ему судить. Посмотрела бы я, как бы он запел, если б его запасы тимидонтуса пятидесятилетней выдержки из домашнего погреба иссушились до последней капли за одну ночь. С горя бы потерялся среди трещин своих любимых потолков.

Так что в этой истории я проиграла не меньше, чем выиграла. Дерек, правда, вызвался компенсировать мои потери. И я понимаю, что для его широкого кармана тридцать тысяч марок — вообще не сумма. Но я отказалась. Я и так должна ему за своевременное и убедительное вранье больше, чем смогу отплатить. Хотя он уверяет, что это вовсе не вранье и готов закончить наш обмен клятвами и вписать имена в книгу переплетений, едва предоставится случай. Только неизвестно, когда это произойдет и, признаться, я не стремлюсь подгонять события. Меня вполне устраивает роль липовой жены. Хотя о нашей свадьбе Дерек и профессор не спешат распространяться, но ужин с отцом Витора удалось отменить и они оба торжественно поклялись, что если моя матушка успела прознать обо мне и заявится утащить за собой, они продолжат без смущения врать и обеспечат мне заветную свободу. О чем еще я могу мечтать? Меня мучает лишь один вопрос: что мне делать дальше?

За эту неделю, пропади она пропадом, я лишилась всего, к чему шла долгие пять лет, со времени моего побега из дома. Даже когда мать меня ловила и возвращала под свою крышу, мне удавалось сберечь заработанные деньги. Но сейчас мне придется начать все сначала. Я, конечно, получу плату за расследование, если оно приведет к результату, но этого слишком мало, хватит лишь на отъезд из Гендена и пару недель жизни впроголодь в чужой стране.

Я думаю об этом с сожалением, пока ближе к вечеру топаю по коридорам к своей комнате в общежитии. Еще издалека замечаю, что Лили стоит недовольная с учебниками у дверей, поодаль пасутся Мариса с подружками и две великанши с факультета боевой некромантии. К гадалке не ходи — внутри меня уже жду. И не ошибаюсь ни на толику: Старшая набрасывается на меня, едва я ступаю через порог.

— Какого кадавра ты учудила, Като! — сверкает она глазами. — Витор сказал, что вы расстались? Это правда? Что за дичь ты творишь?

— Ничего я не творю.

Я гордо вздергиваю подбородок и подхожу ближе.

Эта девица еще не знает, но она мне больше не нужна. Ее угрозы теперь мне не страшны. Наконец мне есть, чем ей ответить.

— Я терпеть не могу этого самовлюбленного болвана, — бросаю я сумку на кровать и с вызовом взираю на уже безвредную узурпаторшу. — Я не намерена и дальше с ним встречаться. Если он так тебе нравится, забирай его себе. Укладывай в постель, заставляй, охмуряй, опаивай — как тебе больше захочется. Но меня достало терпеть эту дурость. И я не намерена…

— Ты же знаешь, что я тогда сделаю, — обрывает меня Старшая, подходит вплотную и сверлит взглядом. — Либо окажется рядом Витор, либо твоя любимая мамуля. Ты хорошо подумала?

Хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Из этого колодца мне уже не испить, но неизвестно, куда приведет пустынная дорога в следующий раз.

— Желаешь обо мне рассказать — рассказывай, — стойко выдерживаю я натиск.

Старшая подозрительно суживает глаза, оглядывает меня с ног до головы и я вижу, что она наконец осознает: этот бой закончился в мою пользу. Но сдаваться эта девица не собирается.

— Ты, видно, не понимаешь, Като, — цедит она сквозь зубы, — против кого решила пойти.

Еще как понимаю. Но молчу и с удовольствием наблюдаю за ее бессмысленной яростью. Она сдерживает себя, хотя руки ее сжимаются в кулаки. Ох уж это отвратительное чувство безысходности, потери, невозможности получить желаемое, как бы ты ни старалась. Пять дней назад я точно также сидела перед ней на ковре, беспомощная, вынужденная соглашаться на любые, нелепые требования. Пусть ощутит сполна вкус своей же отравы. И убирается из моей комнаты. Я не собираюсь тратить свободный вечер, чтобы слушать ее жалкие нападки.

— Ты еще пожалеешь, — бросает она мне в ответ на безучастное молчание. — Запомни, Като, твои благодетели отвернутся от тебя по щелчку моих пальцев. И возвратить мою поддержку тебе обойдется гораздо дороже, чем ты платишь сейчас. Дарю последний шанс. Хорошенько подумай.

— Я плачу только за товар, который вижу лицом, — отрезаю я, не сводя с нее взгляда.

Я осознаю, наши невидимые рапиры скрещены и назад пути нет. Она сейчас уйдет, но острое лезвие продолжит держать над моей головой и будет искать любой способ сдвинуть щит, который я отыскала прикрыться от нее. Но я не стану отказываться от боя из-за страха его проиграть. Лучше я сожму зубы и заплачу за свой проигрыш. Но сделаю это только тогда, когда он произойдет в моей жизни и не мгновеньем раньше.

Старшая кривит лицом, усмехается, бросает очередное «ты пожалеешь», но наконец выматывается из моей комнаты и я устало плюхаюсь на постель. Закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Вдруг ощущаю необычайную легкость в теле. Какой же груз свалился с плеч, когда один из моих жестоких пауков сорвался с паутины, которой сковал меня, и улетел на дно пропасти. И неважно, что он не разбился и поднимется вновь. Быть может, это случится, когда меня уже здесь не будет.

Однако мысль об этом напоминает об оставшихся двух зверюгах, точащих клешни и жаждущих моей крови. Понимаю, что от еще одного с именем Витор Северли я избавилась одновременно с тем, как сбросила с себя первого. Ведь Витор не посмеет причинить мне вред, не после нашего скоропалительного разрыва. Если я преждевременно покину этот мир, все подозрения лягут на него. Так что он меня не убьет, а всего остального я не боюсь. Вот только воспоминания о моем свадебном перевороте вновь пробуждают во мне до тошноты поганые ощущения.

Профессор рассказал, что Витор вытащил меня, когда огонь разгорелся с утроенной силой, перекинулся на лабораторию и уже с аппетитом пожирал мебель, книги и ингредиенты. Никто не рискнул отправиться на мои поиски. Мендельборн утверждает, что они с Дереком были уверены, я давно валяюсь в своей комнате и вижу десятые сны. Но я подозреваю, что всем было плевать. И неважно, что Северли заботился лишь о своем благополучии, спасая меня. По меньшей мере, мне не стоило надевать его кольцо на брачную церемонию.

С этой мыслью засыпаю и с ней же просыпаюсь на следующее утро. Да что б вам всем могильные плиты вместо одеял достались! Как назло сегодня у Витора игра. И я конечно не собираюсь отправляться в его комнату и напрашиваться на неприятности. Мне не свойственно долго испытывать чувство вины, такие жалостливые не выживают на улицах Гендена, я обычно комкаю эти ощущения и выбрасываю в мусорное ведро, где им и место. Ни за что не потащусь предлагать свою помощь. Я еще не совсем с ума сошла. Вот если он меня сам найдет и попросит. Да, нет, Витор не умеет просить. Так что я займусь своими делами и даже не буду думать о его почти стопроцентном проигрыше этим вечером. Какое мне до этого дело? Да никакого. Ведь так? Совершенно точно так.

Утро понедельника провожу на занятиях. Первой парой стоят основы анимации неживой материи и мне бы положено всячески обхаживать Хендельхофа, притворятся любознательной студенткой, внезапно воспылавшей страстью к подъему мертвечины и составлению из нее анатомических гербариев. Я бы должна напроситься к нему в кружок по кадавромастерингу для получения хороших оценок. И чего грех таить, в этом желании не так много вранья. Если я хочу остаться в академии и даже попытаться ее закончить — сейчас я все больше об этом задумываюсь, ведь путь свободен — то мне стоит уделить время учебе. Артефакты я строгаю умело, но в остальном мои знания на уровне детского сада, даже не школы. А что вы хотели от домашнего обучения с кухаркой вместо опытного преподавателя по некромантии. Беда в том, что пока я сижу на занятиях — на облюбованной задней парте, вальяжно устроивших на двух свободных стульях — я думаю совсем не об оценках и Хендельхофе. И это раздражает до трясучки в коленях, икоты и тошноты.

И обиднее всего, что я понимаю, в чем причина. После того, как старушка Натина умерла раньше, чем я успела воздать ей свою благодарность, я стала слишком ревностно относиться к своевременному возвращению долгов. И Витору Северли я сейчас должна. Меня выворачивает от осознания этого, словно острыми когтями мне разрывают грудную клетку и выдергивают внутренности. Я настойчиво напоминаю себе оправдания, что нашла накануне, но они, зараза, не помогают. Чувство ответственности перед человеком, который спас мне жизнь, сильнее меня. Да будь оно трижды упокоено!

Сразу после занятий мои ноги предательски сами поднимаются на четвертый этаж и подходят к комнате для отдыха участников номер три. Руки надавливаю на дубовую дверь с богатым древесным узором и только тогда я осознаю, что вытворяю. Но отступать уже поздно. Я шагаю через порог, поднимаю голову и глаза утыкаются в Витора, сидящего у окна и привычно набивающего сумки костяными узлами и прах-травой перед турниром. Встречаюсь с ним взглядом и дыхание перехватывает. Глаза Витора вспыхивают, едва он замечает меня. Не просто становятся угольного цвета с огненным ободом, они превращаются в живой огонь и я чувствую, что сгорю в нем заживо.

Витор поднимается и шагает в мою сторону. Даже безмозглому скелету понятно, что надо бежать. Но мои ноги приклеиваются к полу. Руки впиваются в дверной косяк. Это чувство ответственности точно уложит меня сегодня в могилу и прикроет гранитной плиткой, чтобы вечный покой не потревожили. Однако Витор, к моему удивлению, лишь молча подходит, хватает меня за шкирку, как нашкодившего котенка, одной рукой поднимает над полом — без шуток — и вышвыривает прочь из своей комнаты. Я лечу до противоположной стены и чуть ли не с хрустом ударяюсь о нее правой рукой. Крепко сжимаю зубы, чтобы не вскрикнуть.

Вот же сволочь! Мне же этой рукой работать! Эгоист доморощенный! Гордый слишком? Смериваю его взглядом полным презрения. Он что, продуть турнир готов ради своей гордости? Сразу видно богатенький, испорченный прожигатель жизни. Ни разу не проглатывал свое самолюбие ради цели преуспеть. Но таким, как он, и не надо. Папочка все купит и протолкнет в любые войска, только попроси.

Меня так распирает от возмущения и ярости, что мысли наверняка считываются, как с развешенных объявлений. Но Витору плевать, на его лице не трогается ни мускул. Он готовится захлопнуть дверь и на этом наше маленькое сражение должно было бы закончиться. Однако из-за поворота от лестничной клетки неожиданно выруливает гранд-дама, комендантша Захария Дедфилд с Марисой под руку, пролетает болидом до комнаты Витора, рывком останавливает дверь и услужливо пропевает:

— Витор, твоя новая помощница, как ты и просил. С этого дня в твоем полном расположении.

И она выдает длинную речь об обязанностях помощниц, как в день, когда притащила Северли меня. Стою, поглаживаю отбитую руку, внутренне усмехаюсь, ловлю счастливую улыбку Марисы, расплывающуюся от уха до уха, когда Витор с вниманием выслушивает объяснения комендатши и явно не собирается отказываться от новой рабыни. Как же это все занимательно. Они так быстро нашли мне замену. Хотя искать долго, видимо, не пришлось. Наверняка, там уже очередь выстроилась, кто следующий попробует продержать у Северли больше одной ночи. Почти аттракцион. Но как же бесит. Отвратительно, что я в этом участвовала.

Витор равнодушно пропускает Марису внутрь и та, кокетливо покачивая бедрами, проплывает через порог. Вот же профурсетка для погостных денди. Меня охватывает такая злость. Без причины. Ведь мне должно быть все равно. Но я вижу, как эта склеповая фифа занимает мое место, а ему настолько плевать, словно он элементаля в лампочке сменил, и я не выдерживаю.

— А где я могу пожаловаться на избиения участником соревнований? — громко спрашиваю я и комендантша замирает с открытым ртом, едва обернувшись в мою сторону.

Смотрит на меня и даже не моргает бесцветными ресницами.

— Повтори-ка, деточка, — наконец выговаривает она. — Ты говоришь, что кого-то избили?

Вместо ответа я начинаю стягивать вязаную кофту. На руке, наверняка, уже наливается огроменный синяк. Но останавливаю себя и хватаюсь за платок, который ношу на шее после волнующей встречи с Виктором на складах в Чернолесье. Захария каркает от удивления и ужаса, едва шелковая ткань спадает на плечи и обнажает почти черные пятна от призрачного обруча на моей коже. Больших объяснений ей не требуется. Она сразу ухватывает суть произошедшего. Подходит ко мне и дрожащими руками ощупывает уродливую полоску.

— Ну… это… конечно… ты… ты можешь об этом заявить. Это будут расследовать, — взволнованно лепечет она и оборачивается к Витору. — Это серьезное нарушение, это… это даже… придется… ваш отец, Витор…

Она запинается и Северли, все еще стоя у полузакрытой двери, пронзает меня взглядом. Глаза его вспыхивают и огонь от обода начинает знакомо расползаться к центру радужки. Но меня этими бутафорскими эффектами больше не возьмешь. Я слишком зла, чтобы бояться. Хотел меня выбросить, как помойную тряпку? Придется в помоях сперва перепачкаться, нарцисс мавзолейный!

Стою, не свожу взгляда с его лица, застывшего плотной маской.

— Может, это был несчастный случай? — прерывает затянувшуюся паузу Захария и в ее голосе явственно слышатся надежда и мольба. Очень не хочется связываться с отцом Витора. — А… э… что если вам это обсудить между собой? Мариса! — громко зовет она новоиспеченную помощницу и та бледная и недовольная выползает обратно в коридор. — Витор, поговори с девочкой, — уже с большей уверенностью обращается камендантша к Северли и поворачивается ко мне. — Зачем такой красивой девушке показываться на людях с синяками. Неправильно это, — цокает она и качает головой. — Не украсит тебя эта история, моя деточка.

Сказала бы я, что меня украсит: большая денежная компенсация. Но сейчас я хочу даже не этого. Я хочу, чтобы Витор Северли надорвался в попытке растоптать меня, как подзаборную шваль. И я получаю то, что хочу.

— Заходи, — шипит он, а Захария хватает расстроенную Марису за руку и спешно тащит за собой по коридору.

Расправляю плечи, поднимаю подбородок и гордо захожу в комнату. Но едва дверь закрывается Витор грубо хватает меня за плечи и с силой прижимает к стене.

— Чего ты добиваешься? — шипит он и его жаркое дыхание опаляет мои щеки.

— Справедливости, — цежу сквозь зубы.

— Справедливости? У тебя вообще совесть отказала? — рычит он. — Любой на моем месте тебя бы убил. А ты жаловаться явилась?

— У нас с тобой договор, — обрываю я его, понимая, что заходим на опасную территорию. Здесь любой бой я проиграю. — Я всегда выполняю свои договоры до конца.

Предпринимаю попытку освободиться, но Витор с силой ударяет меня о стену, словно вытряхивает пыльный ковер. И вдруг застревает взглядом на моей руке. «Кольцо!» — к своему ужасу, замечаю я. Его кольцо с крошечным морионом, которое все еще надето на мой безымянный палец. Оно вылетело у меня из головы.

— Не снимается, — нагло вру. — Вечером попробую с мылом. Вчера времени не осталось после уборки кабинетов.

Он молча истязает меня взглядом. Не пойму: не верит или это ненависть исходит от него такими волнами, что меня пробирает до озноба.

— Катарина, — наклоняется он низко и шепчет мне почти в губы. — То, что ты сегодня вышла из этой комнаты, — это я тебя отпустил. Ты это понимаешь?

Вопрос явно не требует ответа.

— Но если ты сейчас останешься… уйти больше не сможешь.

Он продолжает пристально смотреть. И наши лица так близко, что почти соприкасаются. С такого расстояния хорошо видны его огненно-черные глаза под шапкой густых бровей. Они больше не горят пожаром, в них словно плавится черный металл, гипнотизируя и затягивая в себя. И от этой плавильни становится неприятно жарко и неуютно во всем теле. Я обычно не краснею, но чувствую, как щеки начинаю пылать. Пытаюсь оттолкнуть Витора, но он ударом ставит руки по сторонам от меня и зажимает, словно в оковах.

— Да или нет? — требует он.

Что да или нет? Что значит, я не смогу уйти? О чем этот бред? Он совсем повернулся на своем всемогуществе и вседозволенности.

— Я уйду, когда выполню свою часть договора, — вскидываю я голову и с вызовом смотрю на него.

Витор зависает надо мной с непонятным выражением лица: то ли озадаченный, то ли удивленный. Но интуиция подсказывает, мне не стоит в этом разбираться. Точно, не сейчас. Мне следует побыстрее закончить свою миссию и унести ноги подальше от этой комнаты и от ее хозяина.

Ловко подныриваю под руку зависшего в своих мыслях Витора и мчусь напрямую к его инвентарной сумке. Начинаю спешно разглядывать магические посохи, зеркала, кинжалы и прочую некромантскую экипировку. Как обычно, для оценки много времени мне не требуется.

— Они все никуда не годятся, — разворачиваюсь я с одним из посохов в руках и громко сообщаю неутешительный вердикт.

Витор хмуро сдвигает брови, поджимает губы и шагает от стены в мою сторону.

— Все до одного? — спрашивает он, подходя ближе и озабоченно рассматривая артефакты.

— Без исключения, — констатирую я.

Его губы беззвучно шепчут ругательства и я подозреваю, что крайне неприличные. Хорошо понимаю его чувства. И передо мной он может не деликатничать. В моем словарном запасе гораздо больше скверных слов. Он бы удивился. Однако сейчас совсем не время для обсуждения таких мелочей.

— Расскажи обо всем, отмени турнир, — предлагаю единственное, что приходит мне на ум.

Иного выхода здесь действительно не может быть. Физически невозможно за оставшиеся пятнадцать минут, даже десять, сварганить новый магический посох. На самый простенький уйдет пара часов, не меньше. Но какой же Витор все-таки недоверчивый и упрямый болван: я же его предупреждала не оставлять вещи без присмотра. Безголовый он парень, а еще меня дурехой считает. Но не станет же он лесть в петлю из-за глупого желания победить? Смотрю на него, не отрываясь.

Однако я зря рассчитываю на благоразумие Витора Северли. Он молча стягивает веревки инвентарной сумки, подцепляет со стола мешочки с прах-травой и топает к дверям.

— Ты что не собираешься отказываться? — почти кричу ему в спину.

Да он с ума сошел!

— Ты пострадаешь и все равно проиграешь. У тебя что девять жизней?

Однако он словно не слышит меня. Глухо топает сапогами по начищенному паркету.

— Теперь ты меня игнорируешь? — не выдерживаю я. — Ведешь себя как пустоголовый, недособаченный кадавр. Но тот-то мертв, ему все равно. Или ты решил податься в элитные войска потустороннего мира? Тогда зачем тратить мое время?

Он наконец оборачивается и я замечаю легкую улыбку на кончиках его губ. Я кажусь ему занятной? Ему рассмешил мой кадавр? Или позабавило, что я посмела напомнить о ценности своего времени? «А, — мелькает у меня догадка. — Он думает, что я опекаю его, потому что воспылала страстью, как одна из местных девиц. Пусть мечтает дальше. Мне совесть не позволяет отпустить на бой без оружия человека, который спас мне жизнь».

— Ты не должен участвовать, — настойчиво требую я, собираюсь продолжить уговоры, но Витор перебивает:

— Я не могу отказаться, Катарина. И не могу рассказать об испорченных артефактах. Это дисквалификация по профподготовке, понимаешь? — Не совсем, но Витор быстро объясняет: — Некромант сам отвечает за свои вещи. Неважно посох это или дырявый носок. Это одно из положений в уставе состязаний.

Я поджимаю губы. О таком я, конечно, знать не могла. До уставов мои руки еще не дотянулись. Мне б с учебниками разобраться. Но что за отвратительные правила у местного судейства! Заставляют студентов выходить на поле боя, зная, что оттуда их могут вынести на носилках. Словно это турнир не для живых, а для призраков, которым нечего терять.

«Призраков!» — мысленно повторяю я и меня осеняет гениальная задумка. Я стремительно несусь к Витору, тяну у него сумку — он удивительно легко позволяет — и вновь начинаю копаться в инвентаре. Где-то я здесь видела посох на свинцовой основе. Точно видела. Сама же его делала. Потому уверена. Ах, вот он. Довольно подкидываю артефакт в руке.

От свинца как такового толку мало. Его сила — в связке с камнями. Потому стержень умельцы не трогали, а вот самоцветы изрядно подпортили. Но ведь можно подключить не только самоцветы.

— Если к этому подцепить кого-то с приличным некромантским прошлым, — машу я артефактом перед глазами Витора, — то ты получишь недурственную защиту. И такое собрать — дело пяти минут. У тебя же наверняка есть хорошие знакомые среди местных неупокоенных. — Вижу, что он задумывается, и стараюсь подсказать: — Может, у твоих друзей. Или даже живые подойдут, если умеют выходить в эфир.

На этом Витор выхватывает посох у меня из рук и бросает обратно в сумку.

— Нет, — коротко отвечает он.

Что значит, нет? Смотрю с непониманием. Что вообще никого? У такого, как ты? Даже я бы отыскала помощь. Того же Мендельборна попросила: теперь у меня их целых два на выбор. В такой мизере точно не отказали бы.

— Не вздумай никому рассказывать, — бросает мне Витор и хватается за дверную ручку.

И я наблюдаю, как сворка медленно ползет, очерчивая по паркету правильный полукруг. Сейчас этот упрямец сделает шаг за порог — и в следующий раз я в лучшем случае увижу его в знакомой лекарской палате. Мне должно быть все равно. Но моя совесть, если уж до нее добудились, — та еще зараза.

Решение приходит мгновенно.

— Погоди, — останавливаю я. — У меня есть кое-кто на примете.

Витор смотрит недоверчиво.

— Один из твоих неупокоенных?

Я поджимаю губы. Не представляю, что ответить. Молчу и медленно тащу сумку из его рук.

— Катарина, — мертвая хватка удерживает кожаные ручки. Витор впивается в меня взглядом. — Если я соглашусь, — требует он, — то когда вернусь, ты все еще будешь жива?

Отчаянно киваю. И я не вру. Почти не вру. С чего мне врать? Что такого ужасного может со мной приключиться? Хуже, чем было два дня назад, уж точно произойдет. А я ведь тогда выпуталась. С горем пополам, но справилась.

Добираюсь до свинцового магического посоха, отворачиваюсь, быстро навешиваю привязку и вкладываю артефакт Витору в руки. Смотрю, как он наконец ступает в коридор. Конечно, ему стоит кое-что знать об этой привязки. А может и не стоит. Может, даже лучше, если он знать не будет. Или все же наоборот. Решаюсь сказать в последний момент.

— Ты только это… — запинаюсь я, подбирая слова. — Понежнее там с ним, хорошо? — киваю на артефакт в его руке. — Этот дух слабоват… Для того, к чему ты привык. Поделикатнее. Не слишком злобствуй на арене, как ты обычно делаешь.

Витор приподнимает правую бровь. Уже знаю — мое напутствие его смущает. Но на мою удачу доносится свисток к началу турнира и он резко разворачивается и бодро шагает по коридору. А я остаюсь у двери и провожаю его взглядом. И только тогда ощущаю, что меня слегка потряхивает. Я вдруг осознаю, на что подписалась.

Лишь один раз мне приходилось выходить из тела и бродить по эфирным слоям, словно неприякаянная душа. И перетрусила я тогда знатно. Возвращение далось не так легко, как мне рассказывали. Натина после того случая строго настрого запретила мне подобные фокусы. Но сейчас-то я стала старше и умею больше. Да и если удачно сложится, я отплачу Витору сполна. Совесть перестанет мне наконец докучать и я смогу с ним расстаться раз и навсегда. С чистым сердцем буду избегать в кулуарах академии.

«Видеть Витора Северли только издалека… Ммм…», — звучит, как настоящий подарок.

Я ложусь на невысокий диван у стены из велюра и замши шоколадного цвета, закрываю глаза и заставляю себя расслабиться: прохожусь мысленным взором по телу от головы до пят, избавляю каждую его частичку от напряжения — и следом начинаю концентрироваться на дыхании, чуть замедляю его, делаю глубже, ровнее. Наконец представляю себя, лежащую на диване в комнате, и начинаю медленно поднимать этот образ с подушек в своих мыслях: голова, руки, следом туловище. Еще мгновенье — и я осознаю, что сижу внутри своего тела, но моя голова физически покоится на велюровых подушках, а я смотрю на нее сверху вниз.

Вздрагиваю. Наверное, к такому невозможно привыкнуть. Сколько бы раз ты ни проделывала этот трюк, всегда, как впервые, страшно до тошноты и коликов в животе. Я это ощущаю так явственно, хотя физически чувствовать никак не могу, потому что сейчас я существую отдельно от своего тела — сейчас я призрак. И если найдется смельчак, который мое тело уничтожит — навеки останусь неупокоенной душой. Жуть какая! Мотаю головой и встаю с дивана.

Не представляю, как поступить дальше. Сажусь на пол рядом с собой, неподвижно лежащей, беру за руку, точнее, создаю у себя в голове представление, что я взяла свою руку — и, кажется, моя задумка начинает действовать: я чувствую себя все увереннее и защищеннее. В конце концов если мои воображаемые враги ворвутся в комнату и захотят причинить мне вред, я быстрее сумею вернуться и воздать им по заслугам.

Сижу и от нечего делать принимаюсь рассматривать потолок — наконец я понимаю, чем он мог привлекать профессора Мендельборна, потолок реально умеет успокаивать сильно бьющееся сердце в ожидании важных событий. Когда там Витор соберется и меня позовет? Прислушается ли к моему напутствию? Но долго ждать мне не приходится. Спустя минут десять-пятнадцать — возможно, меньше, время в моей голове слишком растягивается — я ощущаю, как Северли обращается к моей энергетической основе и она тонким ручейком начинается медленно истекать из призрачного тела.

Чувства настолько непривычные, что голос внутри кричит, насколько это неправильно. Я всю свою сознательную жизнь либо мастерила артефакты, либо училась этим заниматься. И я всегда забирала себе энергию или отдавала свою, только чтобы получить возврат в разы мощнее. А сейчас мои силы, мой энергетический поток, медленно покидают меня и я знаю, что не смогу их вернуть привычным способом, мне придется иначе восполнять эту потерю. Я вдруг осознаю, что только что превратилась из артефактолога в артефакт, стала своим же изобретением.

Честно, это пугает. Мои колени и руки дрожат, а сердце стучит сильнее с каждым ударом, отдается в висках, заглушает звуки извне. Я стараюсь этого не замечать, но кому я вру? Два часа, сколько обычно длятся бои Витора с достойными противниками, мне будет сложно высидеть у этого дивана. Я сойду с ума или сбегу раньше, как подлая предательница.­ Я обязана отвлечься. И я заставляю себя отпустить руку и подняться в полный рост. Оглядываю комнату: столы, стулья, кресла, тахта со спинкой и ни одного шкафа. Надеяться отыскать здесь хотя бы одну книгу, умело запрятанную под подушки — верх наивности. И я принимаю единственное разумное решение в этой ситуации — по крайней мере, тогда оно кажется мне именно таким — я отправляюсь путешествовать в теле призрака по кабинетам четвертого этажа.

«Что мне может угрожать? — успокаиваю я себя. — Все студенты собрались в зале и с замиранием сердца следят за участниками».

И я оказываюсь права: большинство комнат для подготовки и отдыха пустуют. Так что первые полчаса я занимаюсь тем, что шурую от кабинета к кабинету напрямую сквозь каменные стены и ловлю кайф от своей невидимости и безнаказанности и возможности попасть в любое место, куда захочу. Вынужденно признаю: у неупокоенных все же есть большое преимущество — они могут творить, что хотят, где хотят и как хотят, и живые даже могут об этом никогда не узнать. Да и моя мать определенно не позарилась бы на меня в таком состоянии, даже не пришлось бы придумывать фальшивую свадьбу.

Хотя на этом преимущества заканчиваются. И я вновь ощущаю приступ страха из-за вероятности прожить оставшуюся вечность в виде неупокоенной души. Решаю переместиться ближе к своему телу, чтобы подпитаться уверенностью и не впасть в истерику. И тут случайно забираюсь в одну из комнат факультета мистической истории с огромной картой Гендена, висящей на вытянутой стене. Здесь меня ждет настоящий сюрприз. Кто бы мог подумать, что я так удачно загляну на огонек.

— Если ты хочешь больше саванника и костяных агатов, тебе придется достать еще тысячу марок, — слышу я разговор двух парней, притаившихся у столов перед широкой доской в полумраке комнаты.

Я замираю и превращаюсь в абсолютный слух.

— За три дня цены взлетели в десять раз. Это не слишком? — шепотом возмущается второй парень на предложение первого и тот быстро отвечает в похожей манере.

— Это качество лучше на уровень. Из наших лабораторий, а не купленное в городских лавках у кого попала. Ты этих ингредиентов истратишь раз в двадцать меньше. Гарантирую. А теперь сам подумай и посчитай.

— А чем докажешь? — останавливает первого второй паренек. — Как мне знать, что это правда именитое топовое качество?

— Как тебе знать? — ухмыляется его товарищ. — Я тебе когда-нибудь дрянь продавал? Даже когда эта ботва стоила всего сотню марок вместо тысячи. Не продавал, — отвечает он сам на свой вопрос.

— Раньше не продавал, — отрезает паренек-покупатель. — Но я знаю, сейчас в лаборатории артефакторики не впускают посторонних. А ты, насколько я помню, учишься у душеведов. Так объясни…

— У меня там свой человек, — обрывает парнишка-продавец.

— Не верю. Докажи. Кто он?

— Ага, щас, — фыркает он. — А ключи от последней модели маджиккара получить не желаешь?

Парнишка-покупатель смотрит с вызовом, но продавец не сдается:

— Я тебе скажу имя, а ты завтра к нему напрямую полезешь скидки требовать, — говорит он уверенно. — Нет, друг. Тащи марки — я тебе товар. Не согласен — расходимся.

Я решаю унести свои призрачные ноги из комнаты раньше, чем они успевают договориться. У меня появляется нехорошее чувство, что меня заметили, и теперь внимательно наблюдают и словно выжидают удобную минуту для нападения. Оглядываюсь — и никого не замечаю. Страх, однако, вполне может свести с ума, если я не соберусь и не возьму себя в руки. Занимаю себя тем, что прокручиваю в голове услышанный разговор и отмечаю каждое слово.

Сразу говорю себя: преподавателей и практикантов на нашем факультете — раз-два и обчелся. Так что я только что заполучила в руки отличную зацепку. А если она приведет к реальному воришке… — этих парней в комнате я узнала, видела их на вечеринке Юлианы Лептон, но уверена — этот белобрысый продавец, первый паренек — всего лишь посредник — однако, если через него удастся добраться до преступника, Мендельбор будет прыгать от радости до своего любимого потолка, а я смогу отблагодарить его и Дерека за помощь. Вдруг осознаю, что, пожалуй, отправиться к Витору была не такая уж глупая затея. Благодаря ей я возможно смогу убить одним выстрелом двух зайцев. К первому я уже прицелилась, а второго взяла под наблюдение. Еще день, другой — и пли, я свободно вылечу из этой клетки.

Однако словно в насмешку над своими чаяниями, я вдруг чувствую, что меня ведет. Легкость исчезает и появляется ощущение, что мое призрачное тело начинает двигаться против воли. Следом осознаю, что меня тянет. Пытаюсь сопротивляться — и натиск усиливается. Мой призрак безвольно плывет на зов или притяжение. Или… что это? Кажется, словно на меня накинули лассо в районе шеи и с чудовищной силой тащат за собой. Голос перехватывает, да и кому мне кричать? Я же нарочно не снимала полог невидимости и теперь вряд ли мне удастся это осуществить. Понимаю, что серьезно вляпываюсь в очередную заварушку и никак не могу этому помещать. Покоцанные маджиккар! А я только уверилась, что жизнь начинает налаживаться.

Давление и тяга все усиливаются. Но я вдруг чувствую тоненький энергетический ручеек, который тянется от меня к Витору, и хватаюсь за него, как за спасительную веревку, брошенную мне в зыбучие пески. Сжимаю зубы и ползу по этой тонкому энергетическому переплетению, через силу сопротивляясь притяжению. И вдруг веревка становится толще и крепче. А следом меня энергично дергают за собой и я понимаю, что лечу, все быстрее, становлюсь все легче, свободнее. Кажется, что впереди горит заветная мечта — принадлежать единственно самой себе и отвечать только за саму себя — и я мчусь напрямую к ней. Но вдруг чудовищная сила хватает меня сзади за волосы, настолько резко и неожиданно, что веревка выскакивает из моих рук и меня несет прочь от моей мечты. Все дальше, все быстрее, все напористее — и больше никакой легкости.