Глава 22 · В комнате Витора

Я подхожу и осматриваю остатки магических посохов и шар. Длинные стержни из волчьей кости и серебра обкусаны и пожеваны, словно о них точили зубы, шар из шунгита и дымчатого кварца напоминает огрызок яблока. Не представляю, кто мог сотворить подобное. В академии завелся неведанный монстр? Но вокруг все кричат лишь о моих винзетелях-змееловах. Не надо быть провидцем, монстра привлекают исключительно артефакты Витора.

— У тебя есть, чем это заменить? — спрашиваю я и поднимаю глаза от серебряного посоха.

Витор опускается на корточки рядом со мной и качает головой.

— Это последние, — отвечает он.

Ожидаемо.

— А попросить друзей? — предлагаю очевидное решение.

У него ведь огромная свита из войнов-некромантов. Но Витор бурчит:

— Исключено.

— Тогда у профессоров, — быстро нахожусь я. — Объясни, что произошло…

— Катарина, — обрывает он, — я ведь уже говорил, что это дисквалификация.

Дисквалификация? Кулаки сами сжимаются. Да чтоб тебе костяными гончими обернуться! Как же меня злит его вечная дисквалификация! Если он сам отвечает за свои вещи, то почему так фигово следит за ними! Тлен его подери! Но беру себя в руки и усмиряю гнев. Если он уловит мой враждебный настрой, то чего доброго запрет в своей комнате. У меня нет времени устраивать себе побеги.

— Я не успею сделать замену до начала соревнований, — смотрю ему прямо в глаза, чтобы он понял, я не вру.

— Попытайся, — цедит он.

— Витор, это физически невозможно. Я не волшебница, чтобы с нуля смастерить целый арсенал меньше, чем за сутки. У меня только две руки, — пытаюсь я до него достучаться.

— Четыре. Я буду тебе помогать.

Как великодушно! Четыре — это, конечно, не две. Но я смотрю на его огромные, мускулистые руки, широченные ладони, раза в два больше моих, негибкие пальцы и лицо кривится самопроизвольно.

— Что? — бурчит Витор и его брови ползут к переносице.

Что? Что? Разве такими руками можно пилить и вырезать артефакты? А накладывать руны и подавно. Артефакторика — почти ювелирное дело: тонкое, скрупулезное, требующее сноровки и многих лет практики. А такими лапами, уж простите, ни разу не державшими артефакторский штифель, можно только ценный материал переводить. Все равно, что выкинуть.

— Катарина.

Он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на себя.

Что Катарина? Отбиваю его руку. Вижу по потемневшему лицу и сжатым зубам, что он чрезмерно напряжен и начинает злиться. Не то, чтобы я боюсь его гнева, но… да, все та же причина — мне надо от него побыстрее отделаться.

— Я вижу здесь только один выход, — говорю по-быстрому. — Если инструмент нельзя смастерить, его надо что?

— Что? — требовательно смотрит он.

— Стырить.

На кончиках губ Витора проявляется подобие улыбки.

— У тебя большой опыт, да?

Молчу. Тот раз в его комнате был единственный. Но рассказывать не стоит — еще зазнается.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — возражает он. — Ты же слышала, что творится в академии.

— Слышала, — отвечаю я и в голове проскакивает гениальная мысль. — Это очень хорошо, — произношу почти бессознательно.

— Хорошо? — вырывает меня из раздумий возмущенный голос.

— Да, это хорошо. Они выкинут — а мы подберем. Даже воровать не придется.

А то если поймают, то я, точно, выйду из тюрьмы к пенсии.

— Да ну? — усмехается Витор. Поднимается с корточек и надо мной возвышается человекоподобная скала: недовольная и угрожающая. — Значит, ты решила меня убить, раз не можешь избавиться? Ты хочешь, чтобы я использовал артефакты со змееловами?

Его голос снова мрачнеет.

Встаю вслед за ним. Когда смотрю на него снизу вверх с такого расстояния, чувствую себя лилипутом, кажется, он в любой момент поднимет ногу и придавит меня огромной ступней. Так хоть какая-то иллюзия уверенности. Однако место для подъема я выбираю крайне неудобное. Оказываюсь к Витору слишком близко. Почти утыкаюсь в его широкую, мускулистую грудь, в нос бьет горьковато-соленый аромат и перед глазами мелькают картинки, как он обнимал меня день назад, пожирая губы. Чуть ли не отпрыгиваю в сторону. Проклятье!

— Они тебе не навредят, — стараюсь сказать как можно спокойнее и спрятать смущение, надеюсь, что Витор не заметил мою реакцию. — Можешь мне довериться? — спрашиваю с самыми благородными намерениями.

Он складывает руки на груди и садится на край стола, оглядывая меня сверху вниз.

— Так это твоих рук дело, да? — говорит он строго, но не более того.

Похоже, не заметил. Думает лишь о своем турнире.

— Я не трогала твои вещи, — вынужденно вру и вздыхаю с облегчением.

Однако с последним сильно спешу.

— А это тогда что?

Витор достает из кармана рубахи крошечный предмет, бросает мне и я ловлю зеленовато-коричневый трупик своего винзетеля. Поджимаю губы. Вот и попалась. Хрен редьки не слаще. Но пытаюсь призвать к логике.

— Ты же сам понимаешь, что эта штука на такое неспособна, — киваю на объедки артефактов.

Однако по глазам Витора вижу, что прозвучало неубедительно. Замечаю на маленьком столике у второго окна стеклянный графин с водой. Смело шагаю к нему и бросаю в него трупик. Когда крошечное тельце размягчается и ядовитая окраска сменяется ярко-салатовой, сую графин Витору под нос.

— Теперь узнаешь?

Он смотрит на винзителя, следом переводит колючий взгляд на меня. Догадываюсь, о чем ему хочется спросить: какого праха я нагнала в академии столько шороха. Но на ответ уйдет слишком много времени. И я не уверена, что правильно посвящать его в мои дела с седой гаргульей.

— Куда они побегут выбрасывать артефакты? — спешно задаю вопрос.

— К печам за Южной башней, — отвечает он и, к моему удивлению, больше ни о чем не спрашивает.

Мы пробираемся к печам академии тайком, идем по внутренним дворам и садикам, чтобы не мозолить глаза. Академический люд на взводе, а я нынче персона нон грата. Предчувствую, что в ближайшее время мне свободно погулять по коридорам не позволят. Наверняка, повесят на меня фальшивых змееловов, что по сути будет справедливо. Но забавно не только это.

Меня захотят отловить и воздать по заслугам, как говорится, устроить самосуд. А у меня нет времени на нем присутствовать. Рядом с Витором мне не стоит опасаться быть пойманной, я могу хоть заночевать у всех на глазах, вот только ему не комильфо появляться в моей компании. Для меня это стало бы такой изощренной местью, если бы нас увидели рядом. Но я не могу думать о мести. Мне нужно искать настоящего преступника. И я не ищу — я помогаю подготовиться к турниру человеку, которого ненавижу. Моя жизнь превратилась в сплошное противоречие. Обвинения в воровстве и арест — чудесно дополняют общую картину, обрамляют ее как великолепная резная рама из золота или платины.

Мы добираемся на окраину кампуса, когда солнце уже полностью садится за горизонт и на небе высыпают звезды. Печи — одноэтажное здание, куда приносят поломанные артефакты для сортировки и уничтожения — зловеще смотрят мрачными углублениями, внутри которых прячутся огромные контейнеры, похожие на ковши экскаваторов. Присаживаемся за деревянной скамейкой рядом с плотными кустарниками жасмина и гортензии и наблюдаем. Студенты то по одиночке, то мелкими группами, то короткими ручейками подбегают к арочным проходам и с размахом бросают в их чернеющие пасти туго набитые сумки и пакеты. Подавляю вздох сожаления. Сколько добра сгорит завтра, когда включат печи, и это даже пользе дела не послужит. Но пойти и покаяться седой гаргулье — все равно, что сунуть голову в петлю. Хотя нет, затянуть и выбить из-под ног табурет. Моя голова уже давно в петле.

Приходится ждать сильно за полночь. Я даже успеваю задремать, прислонившись к задней стороне скамейки. Просыпаюсь от того, что Витор тормошит меня.

— Идем, путь свободен, Катарина.

Киваю, протираю глаза и поднимаюсь с травы. Только тогда понимаю, что накрыта плотной, теплой тканью, взявшейся неизвестно откуда. Смотрю на Витора, оставшегося в одной рубахе, и догадываюсь, на мне его плащ. Снимаю и возвращаю.

— Оставь себе. Ночью здесь холодно, — сухо бросает он.

И он прав. Едва скидываю добротный драп, мои руки, голые от локтей, покрываются мурашками. Не хватала еще заболеть. Витор, конечно, — последний человек, от которого я бы приняла помощь. Но на войне все средства хороши. Завязываю на шее, по-плотнее закутываюсь в его плащ и шагаю к контейнерам, которые сейчас должны ломиться от дорогущего добра. Пир души для артифактора. Меня, конечно, уже через день могу арестовать, но в предвкушении дивного богатства даже начинают покалывать кончики пальцев. Я бы занырнула в контейнер и целый бы день плавала в этом прекрасном артефакторном море. Включаю фонарик на смартмаке и глубоко вздыхаю, прежде чем заглянуть через высокую металлическую пластину. Тысяча скелетов и легион неупокоенных! Тлен и пепел предков! Контейнер пустой. Поверить не могу. Подбегаю к оставшимся двум — та же картина.

— А ну-ка, подсвети, — бросаю Витору и подтягиваюсь на боковой пластине.

— Катарина, прекрати, — пытается он меня остановить.

Скидываю его руки. Я должна знать, что там внизу. Какая зараза сожрала несметные богатства, да еще так быстро. Даже не позволила насладится чарующим видом. Это вообще что за дела такие!

На дне второго контейнера нахожу крошечный осколок зеркала — остальные пусты, вычищенные с таким усердием, словно готовились к приезду короля. Но мне достаточно и этой крошечной зацепки.

— Там устроили зеркальный портал, — объясняю я, появляюсь из контейнера. — Умелый человечек.

Встаю на край боковой платины, уже собираюсь спрыгнуть вниз, но теряю равновесие — и падаю прямиком на широкую грудь Витора, утыкаюсь носом в ложбинку между ключицами. Его запах бьет с такой силой, что меня ведет, чувствую это едва поднимаю голову. Становится невыносимо жарко. Пытаюсь подняться — и запутываюсь в плаще. А Витор еще берется меня освободить и водит руками вверх-вниз по телу. Каждое прикосновение обжигают, словно у него не руки, раскаленные угли. Горю. Без шуток.

— Да не ерзай ты! — недовольно бурчит он.

— Отпусти уже меня, — пытаюсь сбросить его руки, наконец скатываюсь на асфальт рядом.

Жадно вдыхаю прохладный ночной воздух. Да пропади все пропадом! Закрываю глаза. Когда открываю, Витор стоит надо мной и протягивает руку.

— Вставать собираешься? Или решила здесь устроится на ночевку?

Укоцанные маджиккары, даже смотреть на него неуютно. Провалится бы сквозь портал и исчезнуть, как артефакты на дне контейнера.

— Кто у вас в академии самый сильный артефактор? — спрашиваю, стараясь не показать свое состояние.

Поднимаюсь сама и отхожу на безопасное расстояние. Хорошо, что темно. Я, наверное, еще и красная, как бурак. Что за напасть! У меня жизнь рушится, а я о чем думаю?

Поднимаю слетевший плащ и бросаю Витору.

— Забери, жарко после всех этих лазаний по контейнерам. — Повторяю вопрос: — Так ты кого знаешь?

Он вешает плащ на плечо, ставит руки на бедра и задумывается. Вдруг слышу короткий смешок.

— А я кроме тебя никого и не знаю, Катарина, — смотрит Витор на меня и несмотря на темноту улавливаю в глазах веселые огоньки. Яркие, крошечные. Или это у меня уже галлюцинации. Но ему идет улыбаться. Одергиваю себя. Пытаюсь сосредоточится. — Я свои в Чернолесье напрямую брал или привозил из заграницы, — продолжает Витор. — Это же КАС, Катарина, — мы древние, но не самые крутые в Гендене.

— Не самые крутые? Сын министра некрообразования учится не в самой крутой академии? — смотрю недоверчиво.

— У КАС прямой договор с элитными войсками королевства, поэтому я здесь… И разве это не твой факультет? Ты сама-то кого знаешь?

Кого знаю? Да кого я могу знать, кроме Мендельборна, который из-за пристрастия к темидонтосу сразу отпадает. Ему нужен помощник, а кроме меня у него никого нет. Перебираю знакомых профессоров. Одни восторгались моими куклами, которых я сварганила из неупокоенных, другим я объясняла систему зеркал. Нет, наш герой знает не меньше меня. Так, что если среди них не затесался не только потрясающий артефактор, но и актер, то мы в тупике. Хотя… Я вдруг осознаю одну невероятную вещь. Тысячи гробовых досок! Почему я сразу не догадалась. Это один человек. Мой преступник и доброжелатель Витора вполне может оказаться одним и тем же лицом. Логичнее предположить, что воришка ингредиентов и человек, который подделывает артефакты, по меньшей мере связаны.

— Что?

Витор дергает меня за руку и я понимаю, что стою и улыбаюсь. А как тут не улыбнуться? Я хотя бы не потеряла время. Напротив, я набрела на важную зацепку. Ведь если это один человек, то он должен будет где-то спрятать наворованное добро.

Смотрю на Витора в сомнениях. Хочется спросить: не струсит ли он мне помочь. Но по его решительному, требовательному взгляду понимаю, спрашивать не стоит.

Ох, ну и в заварушку мы вляпались!