3. Кр-р-рылышко подер-р-ржите!

Дорога в Узду была заснеженной, и паркетник Филиппа, привыкшего к коротким поездкам по ровным столичным дорогам, это обстоятельство глубоко оскорбляло. Впрочем, на него мало кто обращал внимания. Погода за окном разыгрывала увертюру к новым февральским морозам, местные жители сосредоточенно готовились к Масленице, а сам Филипп просто жалел, что согласился на эту авантюру.

Он сидел в прогретом салоне автомобиля, слушал тихое бормотание джаза и с тоской смотрел на бесконечные белые поля, проплывающие мимо. Где-то далеко остались рабочие будни с аукционами и полотнами, стоящими больше, чем все дома в Узде вместе взятые. Но тепло и тишину аукционных домов пришлось променять на крохотный городок в шестидесяти километрах от Минска и (что намного хуже) в восьмиста километрах от Москвы.

Радовало только, что это временное недоразумение. Всего на пару дней. По крайней мере, именно так обещал его старинный приятель. А в работе реставратора, если хочешь быть востребованным и ценным для коллекционеров, всегда приходится идти на уступки, когда просят об одолжении. Где-то поможешь ты, где-то — тебе. В прошлый раз, когда он попросил об одолжении Горловцева, решался вопрос репутации, так что Узда — еще не самый плохой вариант.

— Срочное исследование фрески в пирамиде-усыпальнице Завишей, — хмыкнул Филипп, повторяя слова в письме. Для уха, привыкшего к почтительному шепоту коллекционеров, они звучали, как откровенная насмешка. — Что же ты, администратор несчастный, постеснялся сам снять трубку и попросить лично, — обратился он к невидимому Горловцеву. — Детский сад какой-то…

Конечно, на всякий случай он пересмотрел все файлы в музейных архивах и почитал о шумихе, которую развели в интернете.

Склеп девятнадцатого века. Архитектор: неизвестен. Состояние: «не требует консервации», что на музейном означает «немного разваливается, но мы надеемся, никто не заметит».

Изучили склеп, если верить отчетам, вдоль и поперек. Археологи прощупали фундамент, искусствоведы обнюхали стены, историки составили три тома описаний, в которых верхний ярус склепа был справедливо и скучно записан как «молельное помещение». На конспирологов, которые десятилетиями упрямо заблуждались про собрания в склепе масонов и тайные обряды, никто внимания не обращал. Работа у них такая — заблуждаться.

Так что Филипп ехал с четким убеждением, что никакой фрески там нет. И быть не может. Это либо местный шутник с баллончиком краски и обостренным чувством юмора решил добавить пирамиде известности, либо искатели приключений протерли стену своими рюкзаками до такой степени, что проступили старые разводы.

В любом случае, работы ему предстояло не так много. Ровно настолько, чтобы не умереть со скуки. Приехать, посмотреть, снисходительно улыбнуться, разочароваться, составить акт экспертизы, где будет написано, что обнаруженный объект не представляет исторической ценности, является следствием природных процессов или вандализма и уехать обратно. К настоящему искусству. К международным аукционам. К тем, кто понимает разницу между мазком Рембрандта и пятнами плесени на стене забытого всеми склепа.

Задумавшись, Филипп едва не проскочил нужный поворот. Он резко ударил по тормозам. Паркетник, возмущенно взвизгнул и замер. И как специально напротив Крестовоздвиженского костела.

Зрелище открывалось занятное: двухсотлетний деревянный храм, ставший в свое время Домом Культуры. С одной стороны к нему прилепилась кирпичная пристройка прошлого века, с другой — огромная каменная апсида. Выглядело это нелепым творением Франкенштейна в мире зодчества. И от такого вида Филипп невольно поежился. Вот она — подлинная история. Не та, что пылится в учебниках, а та, что дышит, перестраивается и выживает, как умеет…

Он уже собирался ехать дальше, как вдруг услышал, что из стен этого архитектурного монстра доносится странный, едва различимый гул. Он машинально опустил стекло. Морозный воздух ударил в лицо, принося с собой глубокий звук.

Звук нарастал, вибрировал, растекался по пустой дороге.

Филипп разбирался в музыке не хуже, чем в левкасах и мог поклясться, что слышит настоящий орган. Не запись, а живое дыхание труб. Как эхо шагов по плитам фантомного нефа. Но это было абсолютно невозможно! Местный орган пустили на дрова в холодную зиму позапрошлого века, а его трубы давно пошли на погремушки. Органа здесь больше не существовало.

И все-таки он звучал.

Музыка оборвалась на низкой ноте. Резко. С хрустом, с которым закрывается тяжелая дубовая дверь.

Филипп потянулся к кнопке стеклоподъемника, собираясь вернуться обратно в привычный мир джаза и подогрева сидений. Но не успел он нажать на кнопку, как на край стекла спикировал ворон.

Огромная птица с синеватым отливом на черном оперении. Она уселась в нескольких сантиметрах от руки, повернула голову, внимательно рассмотрела реставратора круглым немигающим глазом-бусиной, раскрыла клюв и изрекла на удивление интеллигентным, бархатистым баритоном:

— Кр-р-рылышко подер-р-ржите, р-р-родимый.

Филипп замер. В его голове хранились исчерпывающие знания о пигментах и флейцах. Но знаний о том, как вести себя с воронами, которые имитируют интеллигенцию, в этом багаже не оказалось. На всякий случай он проявил учтивость и слегка приподнял ладонь для знакомства.

— Не бойтесь! Не бойтесь! — тут же раздался звонкий голос.

От крыльца Дома Культуры в его сторону бежала рыжая девушка в смешной вязаной шапке с помпоном. В одной руке она держала булку, а другой указывала на нахального ворона.

— Дурак пернатый! — Она добежала до машины и ловким движением пересадила его себе на руку. — Я тебя полчаса подзывала! А тут первый встречный — и сразу прилетел. Не бойтесь, он не клюется. Просто наглый и обожает производить впечатление.

— Я не… — Филипп тряхнул головой, пытаясь вернуться в реальность, где не протягивал птице руку для знакомства. — Я просто еще ни разу не встречал говорящих воронов вживую, — резко отозвался он.

— Да, я тоже. Только в интернете видела, — совершенно искренне сообщила девушка.

Филипп посмотрел на нее с недоумением. Девушка почесала ворона под клювом. Тот блаженно прикрыл глаза.

— Вы местная? — спросил Филипп, решив перевести тему. — Скажите, как давно здесь установили орган?

На лице девушки появилась та самая вежливая ухмылка, которой местные жители во всех городах мира встречают глупые вопросы приезжих.

— Орган? Его здесь нет уже лет сто, если не больше. Да и откуда ему взяться?

Ворон на ее руке коротко каркнул.

— Я только что слышал музыку. Органную. — Уверенность в голосе реставратора была неподдельной, он доверял своему слуху уже тридцать пять лет и сейчас не собирался делать исключение.

Девушка с сомнением посмотрела на молчаливый фасад костела.

— Музыку? Хм… А-а-а! Это, наверное, к Масленице готовятся. На площади колонки включают. Иногда такое несется — хоть уши затыкай. А здесь у нас все эхом гуляет.

Филипп хотел возразить, что услышанное им не имеет ничего общего с колонками и песнями для массовых гуляний. Он хотел сказать, что это был Бах. Кажется, токката и фуга ре минор или что-то очень похожее. Но, остановив свой взгляд на нелепой шапке с помпоном, решил не утруждаться.

Ворон на руке коротко каркнул. Затем взмыл в воздух, сделав над их головами аккуратный крюк.

— Хорошего дня! — весело бросила девушка и побежала дальше по сугробам.

Филипп посмотрел ей вслед. Помпон болтался из стороны в сторону и подпрыгивал в такт шагам, словно прощался отдельно от своей хозяйки. Странно все это было. Странно и нелепо.

Тогда он перевел взгляд на здание бывшего костела. От его стен веяло обреченным спокойствием и смирением. Только узкая форточка медленно подергивалась от сильного ветра.

И правда, не могло там быть никакого органа, теперь Филипп это точно понимал. Костел был пуст. И только где-то за его стеной мелькнула высокая фигура.

Филипп присмотрелся.

Фигура шагнула вбок. Совершенно неожиданно прошла сквозь стену (или ему просто показалось?) и растворилась в морозной дымке.

Еще минуту он молча смотрел на пустое окно. Потом очень спокойно, стараясь не делать резких движений, завел мотор и включил печку на полную мощность. Джаз заиграл громче обычного.

— Бах, — сказал он вслух. — Токката и фуга ре минор. Нет, я не сошел с ума. Это была токката и фуга ре минор.