5. Ворон, фонарь и сбитый ангел

Потирая руки от холода, Филипп подошел ближе. Двигался он с профессиональной аккуратностью, стараясь ничего не зацепить в темноте. И тем сильнее начинал раздражать беззаботный помощник, который светил куда ни попадя, но только не под ноги. Луч метался по стенам, по потолку, по лицу самого Филиппа, выхватывая из темноты то кусок известняка, то тень Антона, пляшущую на каменных сводах, как нетрезвый призрак.

— Освещайте фреску, — недовольно скомандовал Филипп, — раз уж с навигацией у вас проблемы.

Луч фонаря резко остановился. На мгновение показалось, что помощник затаил дыхание, настолько идеально свет лег на гладкий слой водной краски, когда-то нанесенный на сырую штукатурку. Даже без лабораторного анализа было понятно, что изображение уже давно стало частью стены и пробыло здесь минимум несколько десятков лет. Филипп прикинул, что художник явно знал свое дело. А значит, перед ними не вандализм и не глупая шутка, а полноценное произведение искусства. В Узде. В исследованной вдоль и поперек пирамиде, куда только ленивый не успел заглянуть. В голове не укладывалось, как такое можно было пропустить.

Общего сюжета у картины не было, только набор сцен, с небрежностью разбросанных по камню. В самом начале — фасад усадьбы. Строгий портик с колоннами, высокие окна, фронтон с лепниной. Краска местами осыпалась, но контуры читались четко, почти графично, так что нетрудно было дорисовать в воображении белый особняк с торжественной аллеей к парадному входу.

— О, да это же Кухтичи, — деловито бросил Антон, подсвечивая стену сбоку. — Усадьба Завишей. Тут недалеко, километров пять, если лесом идти.

Филипп медленно перевел на него взгляд. В этом взгляде читалось все: многолетний опыт, научные степени, десятки прочитанных лекций и тысячи страниц изученных архивов.

— Спасибо, — сказал реставратор максимально сухо. — Я готовился к приезду. Изучал имение по планам… По архивным планам. Из фондов.

— А я там в детстве по подвалам лазил, — пожал плечами Антон. — Страшно было, но жуть как интересно. Там еще яблоневый сад был, дикий уже, но яблоки — пальчики оближешь. Бабушка говорила, что нас завалить может, и потом никто не найдет. Но нам-то что, мы ж детьми были.

Филипп сдержанно хмыкнул и вернулся к фреске. Спорить с народной памятью — занятие неблагодарное, особенно, когда она собственной персоной стоит у тебя за спиной с фонариком и религиозными атрибутами. Взгляд реставратора скользнул дальше. По графичным кронам деревьев и изгибам ветвей. Те плавно перетекали в очертания пирамиды. Сам склеп художник выписал с какой-то болезненной любовью: каждый камень, каждая трещина — все было на своем месте. А над пирамидой, заключая ее в свои объятия, раскинула крылья огромная птица. Даже сквозь копоть ее перья светились изнутри киноварью и золотом.

— Здоровенный какой петух, — воодушевился Антон. — Это ж если такого к нам в курятник запустить…

— Это феникс, — Филипп недовольно потер виски. — Символ возрождения. Как можно такое не знать? А уж вам-то, со всеми вашими лечебными мешочками и заговоренной лестницей — сам бог велел.

Антон смущенно отодвинулся.

— Да что здесь фениксу-то делать? — деловито спросил он, чем впервые вызвал одобрение реставратора.

— Хм, согласен. Даже больше, это довольно нетипично для белорусской усыпальницы. Здесь скорее ожидаешь увидеть геральдические символы, а не символизм чистой воды. Но в конце концов, вы же должны были хоть раз слышать о фениксе?

— Петух — он и есть петух. Что тут еще думать.

Луч фонаря скользнул дальше, к женской фигуре. Она стояла вполоборота, лицо было недовольно нахмурено, а взгляд упирался в пустоту с правой стороны. Было очевидно, что художник нарочно оставил место рядом с ней незаполненным. Там виднелся лишь гладкий камень, чуть более светлый, чем вся остальная стена. Для чего это понадобилось, Филипп даже представить не мог.

— Композиционный диссонанс, — прокомментировал он.

— Согласен, коллега, — понимающе кивнул Антон.

Филипп достал из сумки самую обычную ручку и аккуратно поддел отстающий край наслоений. Грязь поддалась легко, а под ней открылось продолжение фрески. На ней ветви яблонь плавно перетекали в стальные геометрические формы. Филипп присмотрелся. Достал мягкую кисть и смахнул пыль. Движения его стали осторожнее. Ветви обернулись множеством труб, идущих вверх остовом органа. Тот стоял среди цветущего сада, а на самой широкой его трубе с убийственной точностью был прорисован ворон.

Филипп отпрянул, едва не выронив фонарь. По спине пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего с февральским морозом. В горле пересохло.

Вороны часто встречались в геральдике, это правда. Но этот был выписан с такой убийственной точностью, с такой фотографической детализацией, что казался живым. Каждое перо, каждый блик в круглом глазу — все было на месте. И глаз этот смотрел прямо на реставратора.

— Как настоящий, — раздался восхищенный голос Антона за спиной. — И недовольный какой-то. Прямо как наш участковый, когда я без прав за руль сел.

Эта ремарка Филиппу особенно не понравилась. Он не мог знать, было бы ему проще, если бы ворон выглядел счастливым, или это казалось бы еще более странным. Но одно он знал наверняка: такие совпадения только все усложняют.

— Смотрите, а тут стенка осыпается, — снова вклинился Антон, подсвечивая участок рядом с вороном.

На плотном слое глины зияла небольшая трещина. По-хорошему, Филиппу следовало зафиксировать находку, взять образцы краски, сообщить администрации и законсервировать вход. Но впервые за все годы верх взяло вопиюще непрофессиональное любопытство.

Он аккуратно снял твердый каменный слой размером с ладонь и высветил лучом новый фрагмент.

— Мужик какой-то, — деловито сообщил Антон. — Мужик с фонарем.

На стене был изображен мужчина в длинном плаще. Он стоял спиной к едва читаемым очертаниям дома, а в руке держал фонарь, от которого исходил маслянисто-желтый свет. Фигура получилась смазанной, но даже так Филипп с легкостью узнал в ней того самого странного прохожего, которого видел возле костела.

— И это тоже композиционный диссонанс? — осторожно уточнил Антон.

— Нет, — едва слышно протянул Филипп. — На этот раз никакого диссонанса. Все на своих местах.

Глубоко внутри он точно знал, что пора остановиться. Но это знание оказалось запрятано так далеко, что спроси его потом, куда подевался весь опыт, он бы только пожал плечами.

— Посвети. — Голос прозвучал чужим. — Вот здесь. Я открою дальше.

— Филипп Сергеевич, — забеспокоился Антон и отодвинул подальше мешочки с травой. — Это памятник архитектуры, девятнадцатый век. Давайте я вам хоть пробирки для образцов дам или инструменты нормальные?

Филипп протянул руку к фонарю помощника и сам направил луч на нужное место.

— Если вы хотите знать о моей работе, то не мешайте мне ее выполнять.

Его пальцы уже скользили по стене, нащупывая рыхлый, податливый край. Уверенным движением он оторвал пласт грунтовки, отбросил его в сторону и рукавом расчистил следующую часть фрески. В этот раз картина обрела ясный сюжет: лошади, вставшие на дыбы, опрокинутая карета и под ней белая человеческая фигура.

— Смотрите-ка, ангела тележкой сбили, — прокомментировал Антон. — Страховка такое точно не покроет.

Рядом с каретой был изображен мужчина в серой куртке. Он стоял вполоборота, а в руках держал отломанное, сверкающее золотом ангельское крыло.

— Филипп Сергеевич, батюшки, да он же — вылитый вы.

Антон затаил дыхание и сунул реставратору первое, что нащупал в кармане — небольшой крест.

— Вам нужнее.

— Это совпадение, — прошептал Филипп.

— Да вы присмотритесь. Даже нос такой же кривой. И выражение лица один в один.

Филипп не видел выражения своего лица. Он видел только лицо на стене. Свое? Похожее. До жути, до мурашек похожее. Словно лично позировал местному художнику ради этой нелепой шутки. «Шутка! — мысли бились в лихорадочном танце. — Точно, это чья-то шутка». Но даже если его лицо списали с фотографии, то как объяснить куртку? Он купил ее неделю назад.

Ледяная волна прокатилась от темени до пяток. В ушах зазвенело. Филипп резко выпрямился, отчего в нише стало тесно.

— Все. На сегодня достаточно. Света мало. Температура падает, влажность зашкаливает. Я не могу работать в таких условиях и рисковать сохранностью… — слова лились профессиональной водой. — Продолжим завтра.

Антон хитро прищурился.

— Ну конечно-конечно. Работу на улице не каждый столичный выдержит. Знаем, проходили, — кивнул он, собирая мешочки с травами. — Вы, главное, это… дома чаю с медом попейте — отпустит. А то латте ваш городской здесь не приживается.