6. Происшествие на дороге

Комната, которую сдавала пожилая хозяйка, носила гордое название «гостевой флигель». На деле это была переоборудованная летняя кухня — низкий сруб, притулившийся к дому, как щенок к матери. Внутри пахло яблоками, бабушкиным вареньем и той особой чистотой, которая бывает только от частого проветривания в любую погоду. Из мебели стояла кровать с горой подушек, печка-буржуйка и стол с кружевной скатертью. Зато на столе хозяйка заботливо оставила термос с чаем и целую гору домашних пирожков.

Филипп осмотрел все это великолепие с интересом, пытаясь вспомнить, как правильно растапливать печь. Не сказать, что ему никогда в жизни не приходилось этого делать. Несколько лет назад его бывшая решила, что им срочно нужен кантри-ретрит и желательно с самым что ни на есть натуральным хозяйством. Выбрала она для этого небольшой отель в лесу, где на протяжении месяца они кормили козлят капустой, а местную мошкару — собой. Там-то и была печь, с которой пришлось изрядно повозиться. Повторить опыт Филипп мог, но точно не горел желанием. Особенно в лютый мороз.

Он разложил ноутбук, достал из сумки документы музейного фонда, листы с оценкой частных заказов и аукционный каталог. Включил настольную лампу. Ее теплый свет создавал иллюзию уюта и, что важнее, контроля.

Контроль был нужен позарез. Через его руки прошло много картин с леденящими душу легендами, он часто бывал в так называемых «проклятых» местах, но то липкое чувство тревоги, которое было сегодня в усыпальнице Завишей, появилось впервые. Хотелось ухватиться за что-то твердое. За факты.

Он углубился в сравнительный анализ краски на двух новых полотнах из частной коллекции своего заказчика и постарался не думать о времени.

Ночь за окном была густой и безлунной. Филипп потянулся за чашкой уже остывшего чая. Взгляд его машинально скользнул по стеклу и замер. За плетнем, по тропинке от кладбища двигался свет. Тусклое, неровное, желтоватое пятно. Оно раскачивалось и уверенно приближалось к дороге.

Филипп медленно отодвинул чашку, приглушил лампу и прильнул к холодному стеклу.

Из темноты выступила фигура. Спустя несколько минут ее можно было рассмотреть уже довольно отчетливо: тот же мужчина, что на фреске и возле костела, в длинном плаще с пелериной, а в руке — фонарь с застекленными боками. Фигура вышла на дорогу и замерла. Контуры были слишком четкими, плащ колыхался в такт шагов, свет рисовал прыгающие тени от придорожных сугробов.

На столе взревел телефон. Резкий современный звук разорвал ледяное оцепенение. Филипп вздрогнул. На экране высветился номер с кодом Москвы.

— Филипп Сергеевич, — послышался из трубки деловой мужской голос. — Вечер добрый. Это Максим, помощник Владлена Дмитриевича…

— Ночь уже, — прижимая телефон к уху, Филипп шагнул обратно к окну.

На том месте, где только что была фигура, теперь встала на дыбы лошадь, а рядом с ней на боку лежала телега. Филиппу показалось, что кинопленку прокрутили на несколько кадров вперед, вырезав самое главное.

— Я все понимаю, но вопрос очень срочный. По портрету… — зазвучало в телефоне.

Филипп не мог разглядеть деталей, но со стороны пролеска к обозу уже бежали люди. Человек десять, не меньше. Началась суматоха. Сам толком не понимая зачем, он накинул куртку и сунул ноги в ботинки.

— … и это оказалась потеряшка из собрания Сапегов, которую вы рекомендовали, — продолжал Максим. — Вы говорили, если Владлен Дмитриевич сможет ее выкупить у француза, то вы подъедете…

Не отпуская телефон, Филипп вышел на улицу и двинулся через сугробы. Суетливые разговоры теперь слышались отчетливо. Говорили, в основном, женщины. И они были сильно недовольны. А вот фигура с фонарем куда-то исчезла. Вместо нее ажурные узоры заборов освещали фары двух приехавших машин.

— Давайте ее на правый бок! — крикнула женщина возле телеги.

— Филипп Сергеевич, вы здесь? — уточнил звонивший.

— Да… тут что-то со связью, — без зазрения совести соврал он. — Мужской портрет был в коллекции Витгенштейна, потом уехал к французу. Пытаемся понять, тот ли это портрет, который нужен Владлену Дмитриевичу. Состояние, насколько я помню, плачевное.

Человек двадцать суетились, собирали с дороги разбросанные вещи и слишком правильной формы фрукты, пытались поднять повозку. Недалеко от кутерьмы стоял мужик и крепко держал под уздцы гнедую лошадь. Две машины уперлись в эту толпу и замерли, повинуясь какому-то негласному правилу. Телега была завалена соломой, тканями, картонными коронами, нелепо сверкающими жестяными листами, корзинами с шишкам, пластиковыми овощами и Бог знает, чем еще.

— Все так, — продолжил Максим. — Я бы хотел понять, когда вы сможете приехать?

Филипп посмотрел на женщину, поднявшую большой плакат. На девочку, собирающую мешки с серпантином. Попытался сойти на тропинку и вдруг заметил ту самую рыжую девушку с вороном, которую встретил возле костела. В этот раз вместо птицы она держала в руках глянцевый журнал.

— Филипп Сергеевич? У вас опять связь пропала?

— Нет, я здесь, — твердо сказал он. — Я буду в Минске максимум через сутки. Здесь плевое дело на один день, завтра завершу и сразу выдвигаюсь к вам.

Он закончил звонок.

— Что у вас происходит? — тут же обратился он к рыжей.

Девушка на секунду опешила, пытаясь сообразить, кто перед ней.

— О, Филипп Сергеевич, — вспомнила она.

— Вы меня знаете?

— Конечно! Я Алиса. Экскурсовод, хранитель, грузчик и ответственная за несбывшиеся надежды посетителей нашего музея. — Она сказала это с легкой ироничной улыбкой и на секунду показалась самым адекватным человеком за последние двое суток. — Вы не смотрите, что у нас тут цирк шапито. Масленица. Реквизит надо перевезти для ярмарочного городка. Машины в такую кашу буксуют, так что решили потянуть дедовским методом. Все равно повозку туда везти.

К ним протиснулась пожилая женщина в похожем на стог сена полушубке. В ее руках было огромное аляповатое, но мастерски сплетенное из соломы крыло. Из него торчали два толстых прута.

— Крылышко подержите, родимый, — протараторила женщина, всучив крыло прямо в руки Филиппа.

Оно было неожиданно легким, пахло пыльной соломой и тканью. А в ушах реставратора тут же зазвучал бархатистый баритон ворона «кр-р-рылышко подер-р-ржите».

— Боже, вы побледнели как полотно, — голос Алисы прозвучал неожиданно ясно. — Наши каркасные ангелы, конечно, на любителя, но не обязательно это так открыто показывать.

Филипп чувствовал, как реальность раскалывается на две части. В одной — работа, морозный день, народные гуляния. В другой — орган, который не мог звучать, женщина, повторяющая за вороном, мужчина с фонарем, и ангел, сошедший с фрески. И между этими половинами зияла огромная пропасть.

— Давайте я заберу, — сказала Алиса, потянув за крыло.

Цепь абсурдных совпадений, думал Филипп. Мозг отчаянно цеплялся за эту причину, как за спасательный круг.

— Слушайте, у нас тут каждый второй после визита в пирамиду неделю ходит и ищет скрытые смыслы в узоре на заборе, — настойчивее сказала она, сильнее потянув за проволочный каркас. — Давайте вы его отпустите, а то выглядите так, словно вас самого скоро изучать придется.

«Что, если образ вызывает событие? — рассуждал Филипп. — Все это было нарисовано. Что, если прошлое вдруг начало предсказывать будущее?»

— Отпустите, — сурово сказала Алиса и Филипп в ту же секунду разжал пальцы.

Девушка едва удержалась на ногах, чтобы не полететь в сугроб.

— Да что с вами? Вы не больны? — воскликнула она.

— Мне… я просто все это уже видел, — сказал Филипп, наблюдая, как на повозку укладывают последний разбросанный реквизит и запрягают лошадь.

— Это называется дежавю, — понимающе кивнула Алиса и пошла к остальным.

— Нет, — сам себе ответил он. — Все это кто-то нарисовал.