Глава 13

Наталья смотрела на меня, и даже в темноте я видела в её глазах ненависть.

— Очухалась? — усмехнувшись, прошла в комнату и села в старое кресло, не скрывая брезгливости. Мы уставились друг на друга, рассматривая с интересом, словно видели в первый раз. Я понимала: Наталья пошла на крайние меры, и участь моя будет незавидной, только что сподвигло её на это? Неужели тот факт, что я оказалась её сестрой и отец меня узнал?

Но тут она вытащила из кармана блокнот, и я расширила глаза. Черт возьми, она наняла кого-то, чтобы тот меня обокрал. И нашла в вещах блокнот. А на столе листы с моими догадками о прошедших сделках. И теперь она думает, Гарри мне все рассказал.

— Вижу, ты удивлена, — усмехнулась женщина, — я, кстати, тоже была, когда нашла сие в твоей сумке. Значит, Игорь решил подстраховаться, оставив тебе блокнот… Не особенно это ему помогло. Вот что, — она поднялась, приближаясь ко мне, — я сниму повязку со рта, а ты веди себя хорошо. Среагировать я всегда успею.

Развязав тряпку, Наталья стянула её с моего рта и тут же спросила:

— Где картина?

Наверное, я плохо сыграла удивление или непонимание. Потому что непроизвольно вспомнила о полотне, лежащем у Алёны, и этим себя выдала.

— Значит, у тебя, — усмехнулась Наталья, — по глазам вижу, поняла, о чем речь. Мне нужна картина.

— Сделка накладывается? — не удержалась я.

— Не дерзи, одна уже такая была, с характером, и закончила весьма скверно.

Мы встретились взглядами.

— Расскажи, — попросила я вдруг пересохшими губами, — расскажи про Москвину, и я отдам картину.

— Думаешь, у тебя есть выбор? — усмехнулась Николаева.

— Есть. Я могу ничего не рассказать, хоть что со мной делай.

Женщина, хищно раздув ноздри, немного помолчала.

— Действительно, на Верку похожа, — усмехнулась вдруг, а у меня сердце екнуло, — как я сразу-то не поняла? Вижу, лицо знакомое… Но такое даже в голову прийти не могло. Папашка подсобил, когда застыл, как привидение, — она снова посмотрела на меня с вниманием, я смотрела в ответ, что ещё оставалось? Пыталась выглядеть бесстрастно, но куда там, сердце бешено билось, стук отдавался в висках, и было страшно.

— Что ж, хочешь правду — слушай, — сказала между тем женщина, — значит, раскопала все… Маринка проболталась? — она бросила на меня пытливый взгляд, я никак не среагировала, думая о том, что надо попробовать развязать руки. Тогда появится шанс. А Наталья продолжала. — Она, больше некому. Значит, знаешь, что мы с Витькой тебя выкрали… Хочешь подробности?

Я все же нахмурилась, понимая: если Наталья решила откровенничать, значит, ловить точно нечего. В живых она меня не оставит. Что припасено на этот раз? Тоже наркотики? Это вошло у неё в привычку, кажется. Тут женщина заговорила, и я вся обратилась в слух. — Никакой Абрамов мне не отец, он на моей матери женился, когда она залетела не пойми от кого. Сам был гол, как сокол, нищий студент, в которого мамаша была влюблена. Дед был не дурак: предложил отцу денег, если тот женится. Вот Абрамов и поспешил к венцу… Ни мать, ни тем более я ему нужны не были. Зато были нужны деньги. Я росла среди их ссор и разговоров об отцовых любовницах. Мать орала, выгоняла, потом остывала, умоляла вернуться. И он возвращался, потому что повязан был делами с дедом. В конце восьмидесятых тот умер, и мамаша затихла, понимала: бросит нас отец, и все, останемся без копейки. Прожили ещё несколько лет, пока не появилась Верка.

Наталья замолкла, а я тяжело выдохнула через нос. Иногда кажется, если человек сделал столько зла, он только на него и способен. Но за этим злом зачастую всегда что-то стоит. И сейчас я видела не взрослую женщину, а маленькую девочку, которой не хватило родительской любви, слабую, нуждающуюся в защите, а вместо это получающую только пустоту. И мне на мгновенье стало жаль её, а потом все вернулось на круги своя. Есть совершенное зло, и она должна за него ответить, только это, к сожалению, уже ничего не изменит.

— Я поняла, что что-то не так почти сразу, — заговорила Наталья, глядя в точку на стене, — он изменился. Стал счастливым, — тут женщина усмехнулась, — это было невозможно не заметить. И я испугалась, что он бросит нас. Не представляла, как дальше жить. Конечно, он бы нас обеспечивал, но матери всегда надо было много денег и к жизни она не приспособлена, а у меня институт на носу. И я выследила отца. Это было трудно, очень трудно, он так шифровался, словно Верку ФСБ разыскивает. Но мне удалось, и я набилась к ней в друзья. Она, конечно, красивая, но дура, и с гонором была, я сразу поняла, как к ней подход найти. Хотела на неё по-хорошему воздействовать, уговаривала, чтобы она семью не рушила. Она, конечно, не знала, кто я. Но когда Верка забеременела, стало ясно: дело труба. Отец собрался к ней уйти, а мы с матерью куда? Живите, как хотите? На ничтожные подачки? — Наталья ещё немного помолчала, а я догадалась: сейчас будет самая тяжелая часть. — Я до последнего уговаривала, прыгала вокруг неё. А Верка сказала: люблю его, и все, будет моим. В тот вечер я к ней приехала, и тут внезапно воды отошли, она испугалась, я стала ей помогать собираться, а потом… Не знаю, наверное, подумала, это шанс. И ударила её в живот. Била, пока она сознание не потеряла. Упала, а я только тогда поняла, что натворила. Вижу, кровотечение началось, сама испугалась, сумку её забрала и бежать. Там телефон был. Боялась, что она очнётся и отцу позвонит… Но Верка живучая оказалась, выползла на улицу, какой-то мужик её на машине повёз в роддом. Я недалеко паслась, сумку её выкинула в помойку, а сама за Веркой. Вообще-то я не хотела, чтобы все так вышло, у меня был другой план.

Наталья снова замолчала, я лежала, стараясь не издавать ни звука. Понимала: она впервые это рассказывает, хочет вылить из себя эту правду, выжить, выжечь. Но мне уже не было её жаль. Потому что она зашла слишком далеко.

Руки затекли, но я не дергалась, потому что боялась отвлечь женщину. А я хотела знать все. Имела на это право. Наталья же вернулась к рассказу.

— Изначально я хотела сделать им больно, забрать ребёнка, чтобы тот, как и я, не знал родительской любви. Когда есть деньги, все намного проще. Я договорилась с санитаром, что тот пропустит Витьку в отделение, якобы роженица его девушка. Придумала историю, но санитару было глубоко плевать, за те-то деньги, что я ему отвалила. Когда Верка родила, он был на месте, открыл все нужные двери, и Витька тебя утащил. Я не особенно верила в успех, но все получилось. А днём Верка умерла. Папаша себе места не находил, я тоже, могли же и на меня выйти… Но все заглохло неожиданным образом. Он её не нашёл, как, почему, я не знаю. Она просто исчезла. Это потом. А в тот день… Я не знала, что делать с ребёнком, проснулся, орет… Еле утрясла, чтобы замолчал. В общем, бросила в одном из дворов, а кто-то, видать, сжалился и к детскому дому отнёс. Только я уже об этом не знала. Тут ещё Витька со своим приступом совести… Верка умерла, ребёнок, скорее всего, тоже, зима же была… А он в полицию собрался… Надо было самой в роддом идти, да боялась, что узнают…

— Ты убила его, — сорвалось с губ. Не вопрос даже, утверждение. Не знаю, почему, но именно этот факт поразил меня. Потому что если верить сказанному, в ситуации с Верой она действовала импульсивно, как и со мной. А вот Витя… Витя это спланированное убийство. Настоящее.

— У меня не было выбора. Если бы он пошёл сдаваться, меня бы засадили. И папаша бы первый этому посодействовал.

— С Гарри тоже не было выбора? — не выдержала я.

— Ох уж этот Гарри, — раздраженно ответила Наталья, — корчил не пойми кого, все у него идеалы какие-то, а в итоге согласился делать то, что велят. Когда узнал, сколько за это будут платить.

— И что он делал?

Наталья посверлила меня взглядом.

— Рисовал копии картин, их продавали как копии, а на деле вывозили за границу оригиналы.

Вот значит, как… Ох, Гарри, лучше бы ты не изменял своим идеалам.

— Ты его убила? — спросила прямо. Наталья фыркнула, поднимаясь.

— Больно надо. Я вообще была только посредником, а занимался всем, угадай кто? Наш дорогой папаша, — я уставилась на неё во все глаза, — да-да, дорогая моя. У него все завязки с юристами, антикварами, таможней. Денег с этого бизнеса ему в карман текло немало. И когда Игорь решил ни с того, ни с сего соскочить, он был недоволен. Я пыталась воздействовать, но Ставровский упёрся, как баран. А у него висел невыполненный заказ, между прочим, о котором все было оговорено. Игорь сказал, что картина готова, и что он расторгает наши отношения. Я передала это отцу, и тот посчитал, что проще будет от парня избавиться и забрать картину. Только на студии её не оказалось. Картину искали и не нашли. Я была уверена, ты ни при чем, но все же решила проверить, и вот, пожалуйста. Мне нужна картина, где она?

Женщина нависла надо мной. А я понимала: Наталья меня убьёт. Узнает, что надо, и убьёт. Не сейчас, так позже. Слишком много мне известно, слишком много поставлено на кон. Пути обратно нет.

— Картина у Рогожина, вашего соседа, — ляпнула первое, что пришло в голову. Николаева выругалась.

— Он в курсе?

— Нет, — ответила, помедлив, — я просто оставила картину у него.

Немного подумав, Наталья достала мой мобильный.

— Ты позвонишь ему и попросишь привезти картину. Сделаешь это так, чтобы он ничего не понял.

— А может, сами меня попросите, раз она вам так нужна? — раздался голос. Мы с Натальей вздрогнули одновременно, она обернулась к дверному проему. В нем, прислонившись плечом к косяку, стоял Рогожин.

Я так удивилась, что даже забыла о происходящем. Как он тут оказался? Как вошёл? Слышал наш разговор? А главное, что теперь будет? Наталья, видимо, задавалась теми же вопросами, взгляд её метнулся по сторонам, но в моей маленькой квартире бежать некуда.

— Лучше не рыпайтесь, — Рогожин, кажется, прочитал её мысли. Николаева почти тут же взяла себя в руки.

— Ты ничего не докажешь.

— Того факта, что она связанная, уже достаточно, чтобы предьявить уголовку. А вот это будет дополнением, — вытащив телефон, Илья нажал на экран, и комната наполнилась голосом Натальи. Она закусила губу, но страха я не наблюдала, скорее, думала, что делать дальше. Железная выдержка. Неудивительно, после стольких дел… Рогожин, выключив запись, убрал телефон в карман, говоря:

— Я пока думаю, куда лучше звонить: в полицию или вашему отцу.

Вот тут самообладание ей изменило, лицо исказила гримаса, и она бросилась на Рогожина, пытаясь оттолкнуть и выбежать в коридор. Но тут же была схвачена.

— Кажется, придётся вас связать, — вздохнул он, практически бросив её в кресло. Ударившись о деревянную ручку, женщина поморщилась.

— Ты за это ответишь, — прошипела ему.

— Ваша песня спета, поймите, наконец, — ответил он, набирая на мобильном номер.

Все-таки вызвал полицию. Меня развязал, я прятала взгляд, боясь смотреть ему в глаза. Он ведь не просто так пришёл, что хотел? Что еще придумал? Должна бы сказать спасибо, потому что спас, почти наверняка, от смерти, а я молчала, устроившись в кухне с кружкой чая. Он сидел в комнате с Натальей. Вот так в тишине мы и пробыли до приезда полиции. Началась нудная часть, нужно было что-то рассказывать, подписывать, отвечать на вопросы. Наталья молчала, заявив, что без адвоката не скажет ни слова. Нас всех повезли в отделение, где меня мучил вопросами здоровенный усатый мужчина, назвавшийся следователем. Сквозь дикую усталость я рассказывала. Ещё на квартире Рогожин представил все как случайность. Он якобы хотел сделать мне сюрприз, потому заходил в квартиру тихо (ключи у него были, он же мой возлюбленный). Услышал разговор, поняв, что происходит, записал часть на диктофон.

Я придерживалась той же версии, потому что не знала настоящих причин его появления. Думать о них не хотелось, хотелось лечь и выспаться, слишком много всего для одного человека. Слишком много.

Дома я оказалась к трём часам ночи и рухнула в постель, стянув одежду.

А утром, приняв душ, сидела с чашкой кофе, вспоминая подробности вчерашнего вечера и ощущая потерянность. Все, загадки раскрыты, злодеи наказаны? Ну или почти наказаны. По крайней мере, мне ничего не угрожает. И вместе с облегчением образовалась пустота. Словно я лишилась определенной точки опоры, не дававшей двигаться вперёд. А теперь нужно жить дальше.

Звонок в дверь прервал мои размышления. Нахмурившись, я пошла открывать и увидела в глазок Рогожина. Охватила предательская дрожь, а потом я вспомнила его ледяной взгляд, и успокоилась. Выдержу, не сломаюсь.

Открыла дверь, он окинул меня взглядом, я некстати сообразила, что после душа просто накинула халат. Ничего, переживёт, полуголой девицей Илью вряд ли удивишь.

— Можно войти? — спросил меня. Развернувшись, я удалилась в комнату, оставив дверь открытой. Села на край кровати. Он замер в дверном проеме, как и вчера. Смотрел хмуро, видимо, думал, я начну от радости прыгать, благодаря за спасение? Сначала жизнь мне разломал, а теперь приходит посмотреть?

— Ничего не скажешь? — задал Илья вопрос.

— Спасибо, — кинув на него взгляд, отвернулась к окну.

— И все? — усмехнулся Рогожин. Резко повернувшись, посмотрела на него. Поднявшись, приблизилась, продолжая заглядывать в глаза, наблюдая, как взгляд его меняется, становясь холодным, жестким. Ничего не изменилось. Ничего. Независимо от того, спас он меня или нет.

— А что ты хочешь? — задала вопрос. — Придумал новый способ унизить? Ты скажи, я все сделаю. — Взгляд его теперь прожигал насквозь. А я продолжала. — Хочешь, я тебя ублажу? Прямо сейчас? — расстегнув ремень, села на колени, наблюдая, как он со злостью сцепил зубы. И когда потянула вниз молнию джинсов, Рогожин толкнул меня, бросая:

— Дура, — и развернувшись, направился к выходу. Я засмеялась ему вслед, но когда закрылась дверь, заплакала, обхватывая колени, продолжая сидеть на полу. Я знаю, что ничего не будет. Быть может, он просто пожалел меня и потому помог. Но его жалость ещё хуже ненависти. Любить не может, пусть лучше ненавидит. Ненависть встанет между нами стеной навсегда, оградив друг от друга. А боль… Боль когда-нибудь утихнет.

До вечера было спокойно. Придя в себя, я перебралась на диван и под болтовню героев фильма уснула. Проснулась от очередного звонка в дверь. И даже испугалась: Илья вернулся? Но на этот раз за дверью стоял Абрамов. Увидев его в глазок, я предательски решила не открывать, но все же пересилила себя. Мужчина был хмур, но увидев меня, опять растерялся, окидывая взглядом, в котором скользнула нежность, сменившаяся усталостью.

— Можно? — поинтересовался Абрамов, и я, кивнув, пропустила его в прихожую. Мы прошли в кухню, я щёлкнула кнопкой чайника. Пока он грелся, сидели в тишине, кидая друг на друга взгляды. Налив чай, я устроилась с чашкой напротив него и наконец посмотрела в глаза. Красивый, сильный, мелькнуло в голове. Отец. Человек, который дал приказ убить Гарри. Который, наверняка, давал подобные приказы не раз. Человек, лишившийся любимой женщины и ребёнка. Что я могу ему сказать? Нет, я просто не нахожу слов.

— Прости, — тихо произнёс Абрамов, я замерла, отводя взгляд. Усмехнувшись, спросила:

— За что именно?

Устало потерев лицо, Абрамов вздохнул.

— Наталья рассказала мне все. С самого начала. Я был шокирован, даже больше — почти уничтожен. Да, она мне не родная дочь, но этого мало, чтобы совершать подобное… Да, я никогда её не любил, ни её, ни мать, не скрывал этого, не думал, что могут быть последствия. Сам виноват, она же была ребёнком… Ей нужен был отец, и я ведь давал согласие им стать, но на деле ничего не было. Никакой семьи. Когда встретил Веру… Понимаю, это глупо звучит, мне было сорок, ей восемнадцать, но я действительно полюбил. Впервые в жизни. А потом она забеременела…

— Как же вы её не нашли? — вырвалось у меня. Этим вопросом я и раньше задавалась. Человек с его связями должен был Веру отыскать на раз-два. Абрамов сцепил зубы, в глазах мелькнула боль. Руки сжали чашку, но через мгновенье отпустили.

— Мы сошлись в тяжёлые времена, Алиса. После развала Советского Союза начался беспредел, все пытались выжить, как могли. Я в том числе. У меня было много врагов, искавших способ отомстить или сместить меня с моего места. Я боялся, что если узнают о Вере, то используют её. И прятал, как мог. За беременностью наблюдал частный доктор, мой хороший знакомый. Вера мне никогда не звонила, только я ей. Такая была договорённость. Вечером мы поговорили, все было нормально. Утром я уехал на важные переговоры, позвонил ей уже после обеда. Телефон оказался недоступен. Такого не бывало, и я сразу забеспокоился. Поехал на квартиру, там никого, дверь открыта, все на месте. Я подумал сначала, рожает. Набрал доктора, ему она тоже не звонила. Тогда помчался в местный роддом. Больше Вере некуда было. Главврач оказался на месте, на мой вопрос ответил, что Вера Москвина к ним не поступала, — Абрамов зло усмехнулся, — теперь, после рассказа Натальи, понимаю: мужик просто испугался. Видел, что я из себя представляю, понимал, я с него живым не слезу: и за погибшую Веру, и за украденного ребёнка спрошу. Но я тогда этого не замечал, ничего не замечал, и поверил. Подключил людей, чтобы все больницы, морги обыскали. Но результата не было. Главврач сумел себя обезопасить.

Я закусила губу. Да, вот так просто. Мужчина, решив, что Абрамову уже все равно не помочь, сделал вид, что ничего и не было. Видел, кто перед ним: бандит, который ничем не погнушается. А таким Абрамов тогда и был, я в этом уверена. Просто так миллионы не закалачивают.

— И что дальше? — просила тихо. Он бросил на меня взгляд.

— Дальше пришлось смириться. Искал Веру, долго искал, все надеялся. Но так и не нашёл. Не мог и представить подобного расклада… что Наташа… Мальчишка же в окно вышел, и я Наташку отправил на год за границу лечиться, она ещё и наркотой увлеклась… А свалила все на подругу, что та и парня, и её подсадила. Я в таком состоянии пребывал, что мне было не до подруг и разбирательств, я же Веру искал… Дал задание перекрыть той девчонке кислород, оказалось, зря, она вообще ни при чем была. Все Наташка… Надо было тут её лечить, а я подальше отправил, чтобы не возиться. Сам виноват, — Абрамов повторился, видимо, эта мысль мучила его теперь, — она же только и пыталась, что меня задеть. То любви искала, то ненависти, хоть чего-то. Замуж за оборванца назло пошла, хотя было ясно: женится он на её деньгах. На мои вразумления отвечала: как ты, да, папочка? Что на это скажешь? Ничего. А потом у неё нюх деловой открылся, и я это увидел, подключил к делам. Она бралась за все с радостью, хотела быть рядом, а я только её использовал. Наташа все это копила, копила, и вот что вышло…

Абрамов замолк, уставившись в окно и задумавшись.

— Что будет с ней? — спросила я.

— На днях я отправляю её лечиться в специальную клинику в Швейцарию.

Я невольно усмехнулась. С языка чуть не слетело: как и двадцать четыре года назад? А что будет, когда она вернётся?

Но вместо этого спросила:

— Считаете, она больна?

— Разве нет?

Я промолчала. Бывает такая болезнь: недолюбленность? Наверное, нет. А Наталья так и не добилась того, за что боролась. Даже ценой жизней и разрушенных судеб не получила любви отца. А умеет ли он вообще любить? Я посмотрела на него и растерялась: взгляд Абрамова скользил по моему лицу.

— Ты очень похожа на Веру, — прозвучало почти болезненно. И я поверила вдруг, что он все-таки любил. Что жизнь показала ему, каково это, и отобрала, отобрала сурово, жестоко, без объяснений. Да, он должен был любить того, кто рядом, но не научился. Но любовь к той, единственной, до сих пор живет в нем, а я та, на кого она может вылиться. Поднявшись, сходила в комнату и достала из вещей фотографию Веры. Положила перед ним на стол. Взяв её в руки, Абрамов с нежностью провёл пальцами по карточке.

— Была у её матери? — задал вопрос, не отрывая взгляда от фотографии.

— Да.

— Мои люди долгое время следили за её семьей. Я даже дом купил зачем-то, когда отец Веры заболел и им деньги понадобились. Вроде бы никто они мне, а чувствовал себя обязанным. Я ведь решил тогда: это кто-то из моих врагов. Отомстил так, избавился от Веры и ребёнка. Землю рыл в поисках, столько людей положил… — Абрамов покачал головой, потом посмотрел на меня. — Могу я забрать снимок?

— Конечно.

Мы ещё помолчали. Я осмысливала услышанное. Понимала: никого дела не будет. Наталья исчезнет из города, Гарри останется талантливым художником, перебравшим с наркотой. А я… Я буду как-то жить.

— Ты можешь в любой момент вернуться на работу, — Абрамов словно мысли мои прочитал, — все, что Наталья сделала в отношении тебя, я отменил. — Я молча кивнула. — Алиса, — позвал Абрамов, я посмотрела на него, — знаю, принять это трудно, и вряд ли ты мечтала о таком отце, как я… Но я люблю тебя. Полюбил, когда ещё Вера только сказала, что беременна. Разговаривал с тобой, до сих помню, как ты пинала ножкой, когда я гладил живот… Двадцать четыре года гигантский срок, но я прошу дать мне шанс все исправить.

Он смотрел неуверенно, я сдерживала подступившие слезы, слушая его слова. Неужели такое возможно? Неужели? Да, он далеко не идеал, но любит меня. Первый человек, который, кажется, любит просто так, за то, что я есть. Сглотнув, я сказала:

— Хорошо. Давайте попробуем.

Клянусь, он не ожидал такого быстрого согласия. Но обрадовался, привстал, словно хотел обнять, остановился, возвращаясь на место. Все очень сложно, ненормально сложно. Нам нужно время, теперь, надеюсь, оно у нас будет.