Глава 8

А я молчала, просто не могла говорить, и он это, кажется, понял, потому что до самого дома не произнёс ни слова. А у меня голова пухла от множества вопросов без ответов. И с ругательствами Ильи я была согласна, а ведь он знает только половину правды. Если же все, как думаю, то известный в нашем городе бизнесмен Иван Абрамов — мой отец, а Наталья сводная сестра. Сестра, которая украла меня из родильного отделения, боясь, что я разрушу её жизнь. Сестра, которая, возможно, хотела убить меня, но в итоге бросила на крыльце детского дома.

Господи, о чем она вообще думала? Ведь если бы Вера не погибла тогда, Наталью бы объявили в розыск. Или если бы после смерти Москвиной главврач не замял историю… Но так или иначе, Наталье повезло, никто ничего не узнал. Почему Абрамова не оказалось рядом с Верой? Почему она не вызвала его, когда поняла, что рожает и что-то пошло не так? Почему была без документов? Возможно, девушка оказалась в тот момент не дома, вот и отправилась в роддом, поняв, что началось кровотечение… Могла ли Наталья навредить Вере, ведь о том, что последняя родила, она знала и сообщила Вите. Выходит, следила за любовницей отца? Чтобы вовремя оказаться рядом и выкрасть ребёнка?

А когда Москвина умерла, Наталья успокоилась, отец будет искать женщину с ребёнком, ему и в голову не придёт, что их разлучили, и что Веры уже нет в живых. А я все это время жила рядом с ним…

Стоп! Я приказала себе остановиться, с трудом вернувшись в реальность. Нельзя утверждать, что я тот самый ребёнок. Да, совпадение невероятное, но может быть просто совпадение и есть. Прежде чем бросаться в эту пучину, нужно убедиться: я тот самый ребёнок, похищенный из роддома и оставленный на крыльце детского дома.

— Надо найти родных Москвиной, — сказала я, когда мы остановились у дома. Рогожин, посмотрев долгим взглядом, кивнул.

— Найдём.

В молчании мы поднялись до квартиры, напало странное отупение, я села на диван и уставилась перед собой. Илья, погремев, принёс мне пузатый бокал с коньяком. Я сморщилась, никогда не любила крепкие напитки.

— Надо, — сказал он наставительно, я послушалась. Сделала глоток, задержав дыхание, горло обожгло горячим. Вдохнув, снова сморщилась, резкий запах ударил в нос, но почти сразу стало легче, словно спустили рычаг, тело расслабилось, наполняясь теплом. Сделав ещё глоток, я отставила бокал, глядя на спину Ильи, он кому-то звонил, стоя лицом к окну.

— Привет. Нужна информация, срочно. Данных очень мало. Москвина Вера, около сорока пяти лет, прописка может быть не местная. В нашем городе проживала двадцать четыре года назад. Пока это все. Звони в любое время.

Окончив разговор, Рогожин сел рядом со мной. Смотрел серьёзно, я понимала: вопросов не избежать, но правду почему-то не была готова рассказать. Сначала надо все узнать, потом осознать, а уж потом… Но что-то сказать придётся, он же не дурак, свяжет все мои просьбы о людях между собой и поймёт, что к чему.

— Расскажи, откуда информация о похищенном ребёнке, — Илья не просил, приказывал, хоть и мягко, уверенный, что я дам ответ. Я посмотрела на него, он добавил. — Только без сказок о знакомых и их знакомых, я не тетя Люда, не поверю.

Вздохнув, я взяла в руки бокал и стала его перекатывать в ладонях.

— Это вышло случайно, — сказала наконец, — я бегала по городу в поисках информации о Наталье, и оказалась у её бывшей одноклассницы. Она рассказывала о выпускном классе, а потом, так совпало, упомянула, что в тот год было нечто странное: украли ребёнка из роддома. Там такая дама… Словоохотливая. Про ребёнка ей мать рассказывала, она с санитаркой вроде дружила, я так поняла. В общем, я слушала её потому, что неприлично было встать и уйти. Думала, выговорится женщина… А потом расслышала, что она говорит… Не знаю… То есть понятно, что это могла быть не я, но мысли уже понеслись, и…

— Ты оказалась в роддоме, — закончил Рогожин, я кивнула, отставляя бокал на стол. Некоторое время мы молчали, потом Илья, потерев лицо руками, поднялся.

— Вот что, — сказал мне, — давай поедим, а там видно будет. Если хоть какая зацепка появится, мы найдём её родных.

И мы нашли. Успели поесть, потом я приняла душ, а когда выходила из него, услышала звонок телефона Рогожина. Сердце забилось быстрей, я бросилась в сторону гостиной. Илья тоже успел помыться и теперь сидел в домашних брюках с растрёпанными влажными волосами, слушая собеседника и что-то записывая на листок. Повесив трубку, посмотрел на меня:

— В соседней области была регистрация, — и тут же уткнулся в телефон, продолжив, — Москвина Вера Павловна, семьдесят пятого года рождения, прописана в соседней области в посёлке Рыбацкое, улица Ленина, дом шесть. Это километров пятьсот от нас, — он успел загрузить карту, пока рассказывал.

— Надо выяснить, как лучше туда добраться.

— Завтра с утра поедем, я тебя отвезу, — и снова тон само собой разумеющийся, не полагающий, что я могу быть против. А я и не могу, предложение более чем прекрасное, с Ильёй мне будет легче в принципе, не только в плане дороги, но и морально.

Вскоре мы разошлись по комнатам, я долго не могла уснуть, пялилась в потолок, думая, что же будет завтра. Кто меня встретит там? Родители Веры? Знали они о её беременности? Общались ли? Искали, когда исчезла? Вопросов много, а ответов нет совсем. А вдруг они ничего о Вере не знают? Пятьсот километров приличное расстояние, мобильных телефонов особо не было, а дочь могла вовсе не выходить на связь. Тогда эта поездка ничего не даст, ведь я так и не пойму, дочь я Москвиной или нет. Почему-то слово мама в голове упорно не всплывало. Я не могла пока ассоциировать эту девушку, о которой только слышала и знала, что её нет в живых, со своей матерью, родившей меня и, возможно, желавшей. Матерью, которая не бросила, решив, что дети ей не нужны, а наоборот, той, что, превозмогая боль, жертвуя собой, пыталась добраться до роддома. А Абрамов? Хотел ли он ребёнка? Если верить словам Николаевой, то да. Даже из семьи уйти собирался. И что делать? Неужели идти к нему? Нет, нет, нет. Не сейчас. Я не готова, да к тому же, пока ещё точно неизвестно. Последнее я повторяла, видимо, пытаясь хоть как-то побороть нервозность, овладевшую мной. Потому что уже верила в то, что все это правда. Но сейчас мне нужно просто отдохнуть. Неизвестно, что готовит завтрашний день.

Заснула с трудом, спала плохо, на утро была разбита. Быстро позавтракав, мы отправились в путь. Илья предложил перелезть на заднее сиденье и поспать, я решила так и поступить. Проснулась, когда до Рыбацкого оставалось меньше ста километров. Вскоре мы уже въезжали в посёлок. В нем расположились две старые пятиэтажки и несколько частных домов, разбросанных вдоль дороги, выводящей к речке. Улица Ленина была единственной. Дом шесть располагался сразу возле поворота к реке, был обветшалым, участок зарос травой в половину человеческого роста. Ставни закрыты.

— Здесь, видимо, давно никто не живет, — заметил Рогожин, покачав покосившийся забор.

— Может, позвонишь своему товарищу, он узнает адрес родителей, например?

— Давай-ка с местными поболтаем для начала, там видно будет.

В доме напротив женщина лет сорока развешивала на верёвку белье, глядя на нас с нескрываемым интересом. Когда мы приблизились к забору, бросив своё дело, упёрла руки в боки, ожидая вопроса.

Поздоровавшись, Илья сказал:

— Мы ищем Москвиных, не поможете?

Женщина отчетливо удивилась, сморщив лоб.

— Да уж они тут сколько лет не живут. Дом продали и в город уехали. Я подумала, вы новые хозяева.

— Я смотрю, они не особенно за домом следят, — улыбнулся Рогожин, я молча слушала, отдав бразды в его руки. Почему-то подумала, он все сделает лучше меня. А он и не спрашивал моего мнения.

— Ни разу не появились, как купили, уже пятнадцать лет почитай как. От дома ничего и не осталось, так, стены одни. За ним уход нужен… Земля тут тоже ничего не стоит, так что, видать, так и будет стоять никому не нужный, пока не развалится.

Женщина, кажется, куда больше заволновалась о судьбе дома, чем о том, что кто-то кого-то ищет. Илья, терпеливо выслушав, спросил:

— Адрес Москвиных случайно не знаете?

— Лерку спросите, из десятого дома, она в медицине работает, помогала Москвиной сиделку найти.

Поблагодарив женщину, мы отправились дальше по улице.

— Тут все про всех знают, — заметила я, качая головой, — в чем-то даже мило, но немного странно. Никакой личной жизни.

— В деревнях тоже умеют прятать секреты, — хмуро заметил Илья, — было бы желание.

Десятый дом располагался за высоким забором. Звонка не было, постучав, Рогожин потянул ручку, калитка оказалась открыта. Забор прятал за собой добротный деревянный дом из сруба и большой участок, наполовину занятый грядками. В шезлонге сидела девочка лет пяти, увидев нас, не испугалась.

— Вам кого? — спросила звонко.

— Наверное, маму, — Илья так ласково улыбнулся, что я даже засмотрелась. Ничего себе, как он умеет. А мне так никогда не улыбался, в основном только язвительно или высокомерно. Почему-то сей факт погнал мои мысли в сторону, я не сразу заметила, как на крыльце показалась молодая женщина, смотрящая на нас с удивлением. Узнав причину приезда, удивилась ещё больше.

— Вы родственники? — спросила нас, Илья ответил неоднозначно. Адрес Лера все же написала, попутно рассказав, как добраться.

— До города минут пятнадцать на машине, как выедете из поселка, держитесь главной дороги, никуда не сворачивайте, она выведет прямо в город. Проедете мимо автобусного вокзала, за ним будет магазин детской одежды и сразу поворот во дворы, ближайший дом — Ирины Георгиевны. Адрес я вам записала, и на всякий случай телефон сиделки.

— Простите, — кашлянув, сказала я, — а с кем она живет? Я имею в виду, кто-то из родных…

— Да какие родные, — вздохнула Лера, — никого у неё нет. Пал Палыч, муж, умер семь лет назад, дочка лет двадцать пять назад умотала с концами, так говорили… Ирина Георгиевна сама с Севера, здесь никого, а у Пал Палыча тоже близких не осталось. Вот так одна и доживает… Но вы не волнуйтесь, я ее по социальной программе хорошо устроила, мама попросила, они подруги. Она тоже сейчас в городе, частенько у Ирины Георгиевны бывает.

— А что с ней случилось? — задал вопрос Рогожин.

— Ах да, вы же не в курсе… Она два инсульта перенесла, сейчас сама не передвигается, только в инвалидном кресле.

Поблагодарив Леру, мы покинули посёлок. В дороге молчали, я размышляла об услышанном, о чем думал Рогожин, не знаю, но был хмур и сосредоточен.

Если мои догадки верны, то Ирина Георгиевна — моя бабушка. В любом случае, она единственный человек, который мог бы пролить свет на эту историю. Единственный со стороны… матери.

Дом мы нашли легко, поднявшись на первый этаж, нажали звонок и стали ждать. Открыли быстро: невысокая женщина в теле, лет сорока пяти. Нам улыбнулась вопросительно. Наверное, сиделка. Сказать мы ничего не успели, потому что следом из кухни вышла ещё одна женщина, на вид лет шестидесяти пяти, полноватая, но бойкая, лицо простецкое, деревенское. Выйдя в прихожую и увидев нас, она замерла, открыв рот и приложив руки к груди, а потом проговорила:

— Матерь Божья, вылитая Вера.

От этих слов меня повело, я вцепилась в Илью так, что побелели костяшки пальцев. Наверное, сделала больно, но отпустила не сразу, а он стерпел.

— Проходите, — женщина, казалось, пришла в себя, — Анечка, пропусти их.

Вскоре мы уже сидели в маленькой кухне, с трудом разместившись вокруг стола. Сиделка хлопотала с чаем.

— Я Инна Викторовна, — представилась нам женщина, — а вы, наверное, те, кто к дочке приходили адрес Ирины узнать? Она мне позвонила, говорит, жди гостей, а я все думаю, кто же мог сюда приехать? Ты, значит, Верина дочка, да? А она как?

Нервно сглотнув, я ответила:

— Вера умерла в родах.

Инна Викторовна горько вздохнула, покачав головой, перекрестилась.

— Царствие ей небесное. А я-то уж понадеялась… Ирина так Веру ждала, всю жизнь ждала, да и сейчас… Вроде бы уже никакая, а все твердит, где же Верочка моя…

— Я могу её увидеть? — спросила женщину. Та переглянулась с сиделкой.

— Стоит у доктора спросить, — ответила последняя, — я позвоню.

— Ирочка совсем плоха, — начала говорить Инна Викторовна, как только Анна вышла из кухни, — если честно, меня через раз узнает, а ведь мы с ней с самого детства… Боюсь, увидит тебя, так и представится, прости господи, — женщина снова перекрестилась, — уж больно вы с Веркой похожи. Врач говорит, недолго Ире осталось, со дня на день может… Такие дела.

Вздохнув, Инна Викторовна, резво поднявшись, налила нам чаю.

Приняв чашки, Илья спросил:

— Можете рассказать о вашей подруге побольше?

— Да что рассказывать? Все, как у всех было, — она махнула рукой, — в Рыбацком вы были, значит, представляете, как мы жили. Хотя раньше там лучше было, посёлок больше, школа была, в ней и учились мы с Ириной. Потом в техникум поступили здесь, в городе. Ирина всегда серьезная была, учеба на первом месте, никаких танцев, парней… А Павлик учился на два курса старше, но на другой специальности. Так он в неё влюбился с первого взгляда. А она ему сказала: мне учиться надо, представляете? — Инна Викторовна усмехнулась, смахнув слезинку, покачала головой. — Пашка влюбился не на шутку, вот и ждал, пока она отучится, на работу выйдет, уж потом только все у них и сладилось. А чего ж и нет? Он парень симпатичный был, с головой на плечах, работал уже тогда. Сыграли свадьбу, жить стали в Рыбацком, у Ириных родителей. Пашка-то своего жилья не имел. И так жили они, все им завидовали. Пашка её на руках носил, так любил… Потом беременность, новое счастье, дочка родилась… Вот только с ней-то все и закончилось. Не сразу, конечно, ребёнок есть ребёнок, не спросишь. Только вот росла Верка своенравной до жути. Слова ей не скажи. Паша с Ирой скромные такие, спокойные, а она взрывная, чуть что не так, сразу крик, слезы… Как четырнадцать исполнилось, вообще невыносимая стала. Ещё и мальчишки пошли. Ира с Пашей уж ждали, что ещё в школе принесёт в подоле, но обошлось. А после школы она им заявляет: я учиться поеду. Они-то подумали, в областной центр, а она говорит: в Москву. Тут только и осталось, что за сердце схватиться. Дураку ясно, там или панель, или вовсе пропадёт, с таким-то характером. Пашка тогда впервые встал стеной. Только смысл? Верка вещички побросала и утикала втихаря. Искали ее всем посёлком, в полицию обращались, только все бестолку, сгинула девка… Тебе годков-то сколько? — внезапно посмотрела на меня Инна Викторовна.

— Двадцать четыре.

Она кивнула.

— Недолго она своё счастье искала, выходит, — добавила, вздыхая, — через пару лет и того… А отец твой что?

— Я его не знаю, — покачала головой, — воспитывалась в детском доме.

— Ох, дитятко… Да если бы Ирина только знала… Она б тебя забрала. Да от Веры ведь ни одной весточки не было. Отец твой, видать, тоже залётный, поматросил и бросил.

Я неопределённо пожала плечами. Отца я знаю, только толку? Не представляю, как приду к Абрамову и скажу, я ваша дочь. Ладно, об этом пока рано. Тут вернулась сиделка, мы уставились на неё.

— Врач сказал, лучше повременить с визитом, состояние очень не стабильное, а ваша схожесть с дочерью может только усугубить. Завтра он приедет, посмотрит и попробует её подготовить ко встрече, если хотите.

— Как она вообще?

— Плохо. Два инсульта, первый шесть лет назад, второй полгода. Парализованная левая сторона, передвигается в инвалидном кресле, общая слабость…

— Да просто она жить не хочет, — перебила Инна Викторовна, — ради кого, говорит, жить теперь? Пашка умер, рак легких у него был, лечили, дом пришлось продать в Рыбацком, сюда перебрались вот. Долго прожил, двенадцать лет ещё… Верка пропала, больше родить не получилось. Родных не осталось. Вот Ирина и… Сердце у неё давно шалить начало, после смерти Паши разбило. Потом как-то собралась ещё, а после второго ничего не хотела уже. Дайте, говорит, умереть спокойно. На улицу не выходит, даже в кресло не хочет садиться… А теперь уж и не может. Увядает она, сама умереть хочет. Вот если бы раньше вы приехали, может, и ожила бы, а теперь и не знаю, что делать.

— А сейчас она где?

— Спит. Может, пусть хоть так глянет? — Инна Викторовна посмотрела на сиделку, та пожала плечами.

— Думаю, можно.

Рогожин остался в кухне. Странным образом, стоило нам переступить порог квартиры, как мы поменялись ролями, он молчал и слушал. Видимо, решил: это моя жизнь и мне решать, что говорить и как поступать.

Мы прошли к единственной комнате, Анна открыла дверь, я заглянула внутрь. Первое, что бросалось в глаза: бедность, такая въевшаяся, больше напоминающая черту характера. Облезлые старые обои, стенка, в углу маленький телевизор из старых, возле окна инвалидное кресло, у стены диван, где сейчас и лежала Ирина Георгиевна. На женщину шестидесяти пяти лет походила мало: высохшая, бледная, сморщенная, — она больше походила на труп, чем на живого человека. Здесь словно витал запах смерти, я даже поёжилась, хотелось поскорее покинуть комнату. А ещё я не почувствовала к этой женщине ничего. И не знала, корить себя за это или просто принять сей факт. Хоть она и являлась моей бабушкой по крови, для меня это была просто больная женщина, на которую я зачем-то смотрю. Даже пребывание тут показалось глупостью. От этого стало стыдно, и я решила: надо дать нам шанс. Останусь на пару дней, все равно мне особенно делать нечего, никто меня не ждёт.

Вернувшись в кухню, спросила Инну Викторовну, не осталось ли у кого Вериных фотографий. Несмотря ни на что, хотелось на неё взглянуть, увидеть, какой была моя мать.

Альбом нашёлся в стенке, старый, с потертыми краями, в бархатной обложке. Фотографии были приклеены на серые картонные листы.

Маленькая Вера не вызвала особых эмоций, но от последних фоток в горле появился ком. Мы и правда были очень похожи, у меня нос немного острее, губы пухлее, а в целом, сходство поразительное.

— Как сестры, — поддакнула Инна Викторовна, словно читая мои мысли, — ты даже красивее. Видать, отец хорош собой.

Абрамова я никогда не видела, так что сложно сказать. Можно найти его фото в интернете. Оригинальный способ познакомиться с родителем, однако.

— Я могу взять одну? — спросила Инну Викторовну, она махнула рукой.

— Конечно, бери, сколько хочешь. Кому они теперь нужны?

Сердце от этих слов сжалось. Здесь все уже готовы к смерти, ждут её.

Чай был выпит, ответы получены, делать больше нечего. Я решила откланяться, разместиться в гостинице, а завтра буду думать, что делать, дождавшись ответа врача.

Обменявшись телефонами с Инной Викторовной и сиделкой, мы отбыли.

— Что думаешь? — спросил Илья на улице, закуривая.

— Останусь на пару дней. Ты можешь ехать домой.

— Завтра поеду. Давай поедим и поищем гостиницу.

Если с первым вопросов не было, то второе оказалось затруднительно. Гостиницу мы не обнаружили, но в десяти километрах от города нашёлся придорожный отель. Одноместных номеров не было, мы взяли двухместный. Он оказался маленькой комнатушкой с двумя кроватями и тумбочкой между ними. На входе санузел с унитазом и душевой кабиной.

— Райский уголок, — усмехнулся Рогожин, садясь на кровать, она ответила скрипом пружин.

Я разместилась напротив, выдыхая. Чувствовала себя неимоверно уставшей, словно все соки выжали. Новые факты биографии не укладывались в голове, в мыслях сумбур, не знаешь, как оценивать происходящее.

Илья вдруг сел передо мной на корточки, кладя руки на мои колени. Я посмотрела на него.

— Понимаю, тебе сейчас хреново, — сказал он, — но самая ужасная правда лучше лжи и неизвестности. Теперь ты знаешь, что тебя не бросили, по крайней мере, мать. Отец мог и вовсе не знать о твоём существовании… Да, в этой истории много вопросов. Кто-то тебя выкрал, цель мы не знаем, но… ты жива, и это главное. Тебя не убили, не бросили умирать, отнесли в детский дом. Смотри, сколько уже плюсов, — он вдруг улыбнулся, мягко, ободряюще, и на душе стало теплее.

— Иди сюда, — поднявшись, потянул за руку, заставляя встать. Обнял, уткнувшись губами в волосы. И стало вдруг так хорошо, спокойно, словно Илья укрыл меня от бед и зла, толпившихся вокруг. Я почувствовала себя маленькой, хрупкой, ранимой и в то же время защищённой. Это было ново и странно. Раньше я всегда была сама за себя, а теперь на мгновенье показалось, что есть ещё кто-то за меня. И я подняла глаза, ловя взгляд Ильи. Он нахмурился, глядя на меня, словно борясь сам с собой, а я потянулась к нему, предлагая меня поцеловать.

Он на мгновенье растерялся, видимо, не ожидая подобного, нахмурился, между бровей залегла тяжелая складка. Я подумала, ещё мгновенье, и буду выглядеть просто неприлично. Но тут Илья наклонился и поцеловал… в лоб. Тут же отойдя на пару шагов, сказал, не глядя:

— Думаю, надо ложиться спать.

И ушёл в душ. Я же стояла, пытаясь понять, что сейчас произошло. Мои намерения он понял, это точно. Но не ответил, хотя я была уверена, что он не против. То есть раньше была, а теперь даже и не знаю. Или боялся, я в растроенных чувствах, потому и полезла, потом буду жалеть, если одним поцелуем не ограничится? А не ограничиться вполне могло. Только я в подобное благородство со стороны Ильи не верю, не такой он человек.

Уж лучше бы воспользовался ситуацией, потому что теперь я чувствую себя полной дурой.

Чтобы избежать неловкую ситуацию, я прошла в душ, как только Рогожин из него выполз. На Илью старалась не смотреть, но все же бросила быстрый взгляд. Парень был по-прежнему хмур и задумчив. Вот и поди пойми его.

Душ я принимала долго, стояла под струями воды, смывая усталость и эмоции сегодняшнего дня. Их было немало. Я с трудом осознавала происходящее, но самое дурацкое: так ничего и не чувствовала по отношению к обретённой бабушке. Может, дело в том, что мы не общались, и скорее всего, вряд ли будем, учитывая её состояние. Но ни она, ни Вера не вызвали в душе какого-то трепета. Была только усталость, тяжесть, непонимание, как жить дальше.

Когда я вышла из душа, в комнате горел только ночник, часы показывали девять вечера. Илья уже был в постели, лежал, отвернувшись к стене. Спал или делал вид, не знаю. Погасив ночник, нырнула под одеяло. Ну да, встали рано, тяжёлый день, дорога, он хочет отдохнуть, потому и лёг. Или просто пытается избежать повтора ситуации с поцелуем? Или ненужных вопросов?

Я лежала, глядя как полоски света скользят по тёмному потолку, когда на дороге проезжали машины. Почему-то казалось, Илья тоже не спит, повернув голову, посмотрела на соседнюю кровать: он по-прежнему лежал спиной ко мне. Какая-то дурацкая ситуация, честное слово. Не хочу об этом думать, нужно просто попытаться заснуть. Завтра он уедет, я останусь, всего-то несколько часов будем делать вид, что ничего эдакого не произошло. Да и не произошло ведь. А по возвращении съеду, в конце концов, пора и честь знать.

Ещё немного повертевшись, я уснула, а проснулась около восьми утра от звонка телефона. Спросонья сняла трубку, не понимая, кто звонит.

— Умерла, — услышала печальный голос Инны Викторовны, — умерла Ирочка.

— Как? Когда?

— Около шести утра. Сейчас тут бегаем, все устраиваем, вот тебе позвонила.

— Я подъеду, — положив трубку, свесила ноги с кровати, Рогожин сонно тёр глаза, волосы растрепанны, вид заспанный.

— Умерла, — сказала я, он, вздохнув, кивнул.

— Давай собираться.

Через сорок минут мы были на квартире. Инна Викторовна вся в чёрном встретила нас с заплаканными глазами. Проводив в кухню, стала тихим голосом рассказывать:

— Да она не мучилась даже. Аня говорит, зашевелилась во сне, потом вздохнула и все. Она подошла, а Ирочка и не дышит уже. Слава Богу, смерть лёгкую ей дал, — женщина перекрестилась, — сейчас занимаюсь похоронами, больше некому. Ира деньги копила на это дело, теперь надо со всеми договориться…

Рогожин, вытащив бумажник, кинул на стол несколько крупных купюр.

— Сделайте хорошо, — сказал изумленной Инне Викторовне. Взяв деньги, она посмотрела на меня.

— Видишь, как Бог тебя привёл, словно попрощаться. Жалко, не смогла она с тобой познакомиться, отрадней было бы умирать… Но хоть ты её увидела. На похороны останетесь?

Я покачала головой, Инна Викторовна снова кивнула.

— Понимаю. Я за вас свечку поставлю в церкви и помолюсь. Пусть хоть твоя жизнь сложится.

Последние слова Инны Викторовны то и дело всплывали в голове, пока мы ехали домой. Раньше я думала, жизнь моя уже сложилась, но теперь об этом судить сложно. Все изменилось, и в первую очередь изменилась я. И даже если бы мне предложили повернуть время вспять, не уверена, что согласилась бы.

Бросив взгляд на Илью, я отвернулась к окну. Он хмуро смотрел на дорогу, разговор не клеился. Вскоре я заснула, проснулась ближе к дому от телефонного звонка. Звонили Илье. Достав телефон, он недовольно нахмурился, но трубку снял.

— Да, мам, привет, я за рулём… — я невольно прислушалась, по-прежнему глядя в окно. — Уезжал из города по делам… Буду дома минут через тридцать, перезвоню… Что? Мам, сейчас не самое лучшее… Мама!.. Черт, — последнее слово он сказал, уже откинув телефон в сторону. Достав сигареты, закурил, приоткрыв окно. Выдохнув дым, заметил:

— Мама будет ждать возле дома.

— И? — не поняла я. Рогожин вздохнул.

— Я сдуру ляпнул тёте Люде, что мы с тобой живём вместе. Она, естественно, наболтала матери, что я уже практически веду тебя под венец, и мама решительно настроена с тобой познакомиться.

— Давай я погуляю какое-то время, а ты ей скажи, что мы расстались.

Илья усмехнулся.

— Вот уж не надо таких жертв. Ты, главное, ей не болтай, что мы не вместе, в остальном проблемы нет. Сама понимаешь, объяснять реальное положение дел не хочется.

— Ну когда-нибудь придётся сказать, что между нами ничего нет.

— Скажу. Но сейчас не самый подходящий момент.

Почему-то разговор оставил неприятный осадок. Вроде все просто и понятно, но…

— Я хочу завтра съехать, — кажется, сказала это резче, чем собиралась. Рогожин, покосившись, спросил:

— Обиделась?

— На что?

— Не знаю, на что. Но по лицу заметно, что что-то надумала, раз съезжать собралась.

— Ничего такого. Просто пора налаживать свою жизнь.

Он кивнул, вроде бы соглашаясь, я снова уставилась в окно. Вот и поговорили. Паршивый день. И смерть Москвиной… бабушки. Нет, не могу её так называть. С этим уже ничего не поделаешь. По крайней мере, я знаю правду о себе, это уже что-то.

Когда мы подъехали к дому, мать Ильи была там. Сидела на скамейке среди клумб, на наше появление поднялась. Выйдя из машины, я невольно стала её рассматривать. Красивая женщина, даже несмотря на годы. И знает это. Ухаживает за собой, одежда, косметика, украшения, а главное, восприятие себя, вон как идёт, как царица. Да уж, я, наверное, сейчас совсем золушкой смотрюсь.

Илья её заинтересовал куда меньше, чем я. Поцеловав сына, она принялась меня рассматривать. Я же чудо диковинное, девушка, с которой живет её сынок. Ах, да, первая девушка, с которой он живет. Улыбнувшись, женщина протянула мне руку.

— Елена Михайловна, — представилась, я ответила, улыбнувшись.

— Идём домой, — подтолкнул нас Илья к двери, и мы втроём направились по дорожке. Охранник от нашего появления обалдел, провожая удивлённым взглядом, который даже не прятал. Почему-то сей факт прибавил настроения, улыбку сдержала, но стало веселее. Словно отпустило напряжение, появившееся после встречи с Мариной, когда она рассказала мне страшную историю из юности. И я ухватилась за хорошее настроение, как за спасение.

Мы разместились в гостиной, сели с матерью Ильи друг напротив друга, пока он делал кофе, глазели одна на другую. Наконец, женщина спросила:

— Чем вы занимаетесь, Алиса?

Ладно, врать я умею, Рогожин, не кидай взгляды такие.

— Работаю в галерее искусств.

— Ого, — она удивилась и тут же задала вопрос под дых, сама того не ведая, — это же у вас будет выставка погибшего художника?

— У нас, — кивнула в ответ, Илья поставил чашку кофе матери, потом мне, бросив быстрый взгляд, так и захотелось показать ему язык. Надо же, а он ведь нервничает, волнуется, что я не понравлюсь его матери? Или ляпну что-то не то?

— Люди искусства частенько оказываются наркоманами или алкоголиками, — вздохнула Елена Михайловна, — никогда не понимала, почему так происходит?

— Наверное, у них мозг работает немного иначе, — пожала я плечами, — они все воспринимают по-другому, и потому реакции на окружающий мир не вписываются в наше привычное понимание действительности. А для них это норма, и наш мир как раз аномалия, к которой надо приспособиться. Наркотики — способ уйти от реальности, которую им сложно принять. По крайней мере, я так думаю.

Вот это меня прорвало. Поняв, что заговорилась, смутившись, быстро закончила, мать Ильи улыбнулась.

— Вы умеете рассуждать, это хорошо, — заметила мне, — а ещё вы красавица.

Тут я покраснела, потому что не знала, что на такое надо отвечать. Буркнув спасибо, уткнулась в чашку под насмешливым взглядом Ильи. Он за время моего монолога принёс коробку конфет, купленных мамой, сам он, кажется, сладкое не особенно любил, и чашку кофе себе. Усевшись во главе стола, слушал меня с интересом. Когда я смешалась, перевёл тему, спросив мать:

— Как там отец?

— Хорошо. Все по-старому, ты совсем забыл к нам дорогу, не звонишь, не заезжаешь.

— Работы много, мам.

— Конечно, — она так на меня посмотрела, что я опять уткнулась в чашку. Взгляд из серии "знаем мы вашу работу". Женщина моё смущение заметила, потому, наверное, снова сменила тему:

— Алиса, вы местная?

— Да, — кивнула я, — а вы?

Дурацкий вопрос, зачем я его задала? Но надо же было что-то спросить в ответ? Черт, никогда не думала, что общаться с родителями парня (хоть и ненастоящего) так трудно.

— Нет, я из деревни, — засмеялась она, — славное местечко под названием "Березняки", такое славное, что я сбежала оттуда, как только представился шанс.

— В городе, конечно, больше возможностей, — улыбнулась я, — я бы не смогла жить в деревне.

— Каждому своё, — тактично заметил Илья, и Елена Михайловна снова переключилась на него, начав выспрашивать о работе.

Через полчаса женщина стала собираться домой, пока она вышла в туалет, Илья принялся мыть посуду, я встала, облокотившись на стойку, и спросила:

— Ну как, я справилась с ответственным заданием?

Рогожин покосился с усмешкой.

— Вполне. Только с чего краснела, как школьница?

— Ну знаешь, я раньше не знакомилась ни с чьими матерями, это как экзамен прямо.

— Считай, мама поставила тебе пятёрку, — вытерев руки, Илья замер с другой стороны стойки.

— А через пару недель ты будешь рассказывать, что прошла любовь?

— Точно, и она так и не узнает, что наши с тобой отношения носили платонический характер, — хмыкнул Рогожин, — кстати, я все-таки победил тебя в провокациях.

— Тебе принципиально, чтобы я это признала? — покачала я головой.

Он тоже облокотился на стойку, отчего мы оказались близко друг к другу.

— А ты признаёшь?

Улыбнувшись, я приблизилась ещё, шепча:

— Я признаю, что ещё успею сравнять счёт, — прошептала почти в губы, наблюдая, как меняется его взгляд. Что ж, Илья, раз я тебе неинтересна, а только игра эта дурацкая, я тебя сделаю хотя бы тут. Теперь-то уж мало что сможет меня соблазнить.

И тут я услышала голос Елены Михайловны:

— Детки, проводите меня, а потом уж милуйтесь, сколько влезет.

Я отскочила от стойки, как ошпаренная, снова краснея. Рогожин, хоть и сдерживал улыбку, но с трудом. Развернув меня, положил руку на плечи и повёл в холл. Мама уже успела обуться, смотрела на нас с понимающей улыбкой. Поцеловав сына, пожала мне руку, добавив:

— Очень рада была с вами познакомиться, Алиса. А то Илюша бы прятал вас ещё неизвестно сколько.

— Мама, — начал, было, Рогожин, но она только рукой махнула, открывая дверь. Закрыв за ней, Илья повернулся ко мне:

— Ну что, — усмехнулся, — помилуемся?

Показав ему средний палец, я вернулась на диван, Илья, пройдя в кухню, достал бутылку вина и два бокала. Я посмотрела с удивлением.

— Думаю, расслабиться не помешает, — заметил мне, садясь рядом и открывая вино, — дни были сложные.

Тут я с ним согласилась. Передав бокал, Илья задал вопрос:

— Съезжать не передумала?

Я покачала головой. Все-таки наши отношения катятся непонятно куда. Точнее, со стороны Ильи они никуда не катятся, а вот о себе подобное сказать трудно. Это дни я все чаще ловила себя на странном чувстве, которое к нему испытывала. Кроме сексуального желания появилась нежность, теплота, желание видеть его, быть рядом. И это был тревожный звоночек, который сигналил, что пора бежать.

— Завтра съеду, — сказала твёрдо, Илья кивнул.

— Мне с утра надо уехать, вернусь около полудня, дождись, хорошо?

Теперь кивнула я, мы замолчали, Рогожин, звякнув своим бокалом о мой, выпил, о чем-то думая. Я сделала пару глотков. Вкусное вино.

В итоге мы уговорили всю бутылку, болтали ни о чем, обходя острые углы, но все равно было хорошо. Вино расслабило, позволило на время забыться, расслабиться и наслаждаться моментом.

Когда бутылка опустела, Илья потянулся.

— Кажется, пора на боковую, — заметил мне. Я кивнула, выпрямляясь. Думала встать и уйти, но он удержал за руку. Я взглянула на него, он смотрел серьёзно, но черти в глазах были, вино, наверное, действовало. Мои-то уже готовы были канкан отплясывать, на голодный желудок хорошо ударило в голову. Рогожин провёл пальцами от виска к щеке, а я вдруг подумала: совсем как в том сне, — и стало не по себе. Пальцы переместились на губы, я нервно сглотнула, а такое вообще возможно в жизни? И тут, усмехнувшись, Илья убрал руку:

— Ты слишком легко поддаешься на провокации, — сказал, вставая, — спокойной ночи.

И ушёл, в очередной раз оставив хлопать глазами. Но теперь я сдаваться он собиралась. Не малую роль сыграло опьянение, придало смелости и задору. Выждав минут десять, я отправилась к Рогожину в комнату. Зайдя, прикрыла дверь, прижимаясь к ней спиной. Илья как раз только вышел из душа в одном полотенце на бёдрах, а я закусила нижнюю губу, любуясь им. Вот вроде не качок, но фигура шикарная, так и притягивает взгляд. Влажные волосы, капельки воды, стекающие по груди. Вот черт, он меня одним своим видом уже провоцирует!

Рогожин, увидев меня, остановился. Немного поиграв в гляделки, усмехнулся.

— Алиса, я вижу тебя насквозь. Хочешь сыграть в игру "возбудим и не дадим"?

— С чего ты взял? — не стала я отступать.

— Давай так, я закрою глаза и сосчитаю до десяти, а когда открою их, тебя тут уже не будет. И мы сделаем вид, что и не было.

— А то что? — вздернула я бровь.

— Не уйдёшь сейчас, не уйдёшь совсем.

— Самоуверенно, — усмехнулась я. А Рогожин быстро приблизился, ставя руки с двух сторон от моего лица. Смотрел внимательно, а потом сказал:

— Хорошо. Твоя взяла. Начинай.