Глава 27

Вики

«Где ты? У родителей?» — снова перечитываю последнее сообщение от красавчика. Картинка перед глазами расплывается. Он прислал его двадцать минут назад и замолчал, пропав из сети.

Я дергаю рукав кофты и стираю со щек тихие безмолвные слезы. Блокирую экран и откладываю телефон. Больно. От каждого слова, каждого сообщения и неотвеченного Ренату звонка — больно. Сжимаюсь в комок. Обнимаю колени, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати. Хочется выть.

Ночь. Я просидела так, попеременно то рыдая, то кусая губы, глотая слезы истерики целую ночь. За что мне это все? Почему? Я всего лишь хотела быть счастливой!

Я так верила в помощь мамы. Надеялась, что хоть ее мне удастся вразумить. Наивно и глупо. Тем более после скандала в супермаркете. Чего я ждала? Не удивлюсь, если она и стала триггером, который разбудил гнев отца. Инга Александровна выбрала, по ее словам, сторону «нейтралитета». Хотя на самом деле она просто еще большая, чем я, трусиха, которая боится перечить мужу! Принимает его сторону. Как и всегда. И ей плевать, что дочь загибается и чахнет, умирая если не физически, то морально. И причина этой тихой «смерти» — собственные родители, которые, как маленькую серую мышь, загнали дочь в угол и берут измором.

Самое ужасное, что физически меня никто не держит. Я вольна уйти хоть сейчас! Но невидимые канаты-угрозы связали похлеще самой прочной привязи. Ненавижу!

Сколько я не думала, сколько я не порывалась сорваться и плюнуть на все сказанное папой — я не могу испортить парню жизнь из-за своего «хочу»! Отец прав, каким бы благородным не был Швец, рано или поздно он начнет меня ненавидеть. За то, что потерял все, что строил в этой жизни до моего появления. За то, что потерял все, чем так яростно доказывал собственному отцу свою состоятельность. И что тогда? Разбитое сердце, ссоры, измены и прозябание. Никакой любви. Только мрак и ненависть. Если я по жизни неудачница, которая никак не вырвется из порочного круга, в который загнали родители, то Ренат не такой. Он вырвался. И я не имею права вернуть его обратно! От того и тошно.

Беру телефон и снова открываю переписку. Прокручиваю вверх: «прости, Ренат, но на этом все» — написала я ему, едва совладав со своими пальцами, которые отчаянно путали буквы, не желая ставить точку. Я не хочу ставить точку! Но какие у меня есть варианты?! Никаких.

Реня ведь просил не бросать его. Сказал, что еще одного дорогого человека потерять он не вынесет. От этого становится в тысячи раз тяжелее на душе — я его уничтожила. Своим сообщением, своей выходкой взяла и уничтожила!

Я предательница! Я ужасная предательница, которая даже не нашла слов, чтобы правильно объяснить свой уход. Да и как можно «правильно» объяснить подобное? Рассказать правду? Ренат попытается поговорить с отцом лично и сделает только хуже. Себе. Отец шутить таким не будет. Он ужасен в своей безжалостности! Соврать? Тут мне духу не хватило. Как представлю, что беру трубку и слышу его голос — внутри все переворачивается. Сердце взлетает, как на американских горках. Я не выдержу ни физически, ни морально услышать в голосе парня разочарование.

Я просто спряталась. Загасилась. Замолчала. Потерялась. Еще бы физически исчезнуть, может, тогда стало бы чуточку легче? Всем сразу. И родителям, которые вырастили «неблагодарную, неправильную, неуправляемую дочь», и красавчику, который впервые в жизни кому-то признался в любви, а его продинамили и бросили, самым жестоким образом: по смс.

Тупик.

Вот и сказочки конец, Морозова…

Всхлипываю и зажмурившись, упираюсь лбом в колени. Сижу, абсолютно теряя всякий счет времени. Желудок скручивает от голода. Глаза болят от слез, которых уже и не осталось вовсе. Организм максимально истощен.

Краем уха слышу, как открывается дверь в комнату. Заглядывает мама:

— Вика, я пошла в магазин. Нужно начинать готовиться к тридцать первому. Ты со мной?

Самое возмутительное и ужасное — говорит таким тоном, будто ничего и не произошло! Будто за одну ночь она лихо и спокойно вычеркнула два месяца моей жизни из собственной памяти.

Я морщусь, кривая губы. Не оборачиваясь бросаю:

— Пусть горит синем пламенем ваше «тридцать первое».

— Все еще бесишься? Ну, ничего, — готова поспорить, ма сейчас улыбнулась. — Рано или поздно ты поймешь, что все, что мы делаем — исключительно тебе во благо.

— Ты даже говоришь его словами, — усмехаюсь. — Тебе во благо, Вика. Для тебя, Вика. Ради тебя, Вика. Чушь! — подскакиваю на ноги. — Вы просто наказываете меня за то, что я осмелилась сама выбирать свое будущее. Это несправедливо!

— Он не твое будущее.

— Вашими стараниями, ма-ма, — рычу, чувствуя, как дрожат губы. — Ну хватит, а, — смягчаю тон, говоря тише, — поговори с отцом, пожалуйста… Я люблю его, мам! — делаю глубокий вдох. — Пусть это будет не на всю жизнь и не любовь до гроба. Пусть это будет ошибкой. Но моей ошибкой!

Всего на мгновение мне кажется, что я вижу во взгляде мамы понимание. Нежность и мягкость, которые порой мне так сильно от нее не хватает. Но всего на мгновение. Потом она хмурит брови и, кивая, говорит:

— Разговор окончен.

Выходит, закрывая дверь. Стальная, несгибаемая, непоколебимая.

Я со психу хватаю с кровати подушку, с остервенением швыряя в дверь. А потом еще. И еще одну подушку. Срываю покрывала и тоже швыряю в стену. За ним с ожесточением и психом сметая все, что попадается на рабочем столе. Книжку за книжкой. Папку за папкой. Фотографии, ручки, статуэтки — все, что подворачивается мне под руку, летит по стенам с грохотом и звоном. С рыком, криком и воем я тяну и срываю штору с гардины. В конце концов хватаюсь за ноутбук. Замахиваюсь и… в бессилии опускаю руки, швыряя Мак на кровать.

Пытаясь отдышаться, хватаюсь за шею и оглядываю учиненный хаос. Фоторамки на стенах покосились, а пара упав, разбились. Постельное по всей комнате валяется в беспорядке. Ручки с карандашами. Листы документов и чертежей повываливались из папок и замялись.

Дура, Вика! Лучше бы кабинет отца пошла разнесла — удовлетворения бы это принесло в разы больше.

Бреду в ванную и умываю зареванное лицо. Взгляд в зеркало: нос красный и опух, под глазами мешки и тени — даже смотреть на себя страшно. Осунулась. Кожа приобрела какой-то болезненный землянистый оттенок, и это всего за сутки. Что же станет со мной через неделю без Рени? А через месяц? Как я буду жить без его «ясноглазая» и вороватых поцелуев по утрам? Без его «принято» или «так точно»? Без его смеха, улыбки и фантастической, на грани с наглостью самоуверенности? Как я вообще буду жить дальше с дырой в груди?!

Чувствуя, что подкатывает новая истерика, на всю мощь врубаю в ванной холодную воду и прямо в одежде заползаю под струи. До клацанья зубов и дрожи по всему телу.

Я справлюсь. Не знаю, как, но я обязательно справлюсь!

Приняв душ, кутаясь в полотенце, возвращаюсь в разгромленную комнату. Только переступаю порог, как слышу вибрацию телефона. Жужжит, по-прежнему валяясь на полу, где-то под одеялом.

Разрыв ворох, нахожу и обмираю.

Внутри все снова запускается по кругу. Пшик, и меня начинает колотить.

Ренат.

Не знаю, повинуясь какому смелому порыву, но в этот раз я отвечаю. Нажимаю на зеленую трубку и прикладываю телефон к уху. Молчу. Готовая снова вот-вот разрыдаться. Дышу тяжело и через раз. Слышу:

— Выходи, ясноглазая. Надо поговорить.

— Ч-что? — голос скрипит.

— Я на улице. У подъезда твоих предков. Жду.

— Я не…

— Вика, я с суток. Я хочу спать. Я адски устал. Нет, не так. Я страшно, морально заебался за эту ночь! Я хочу тебя увидеть. Если у тебя есть какие-то претензии, если я что-то сделал не так или чем-то обидел — простой выйди и скажи мне это, глядя в глаза, а не бросай по смс, — рычит Реня в трубку. — Я думаю, что заслужил, как минимум, честность.

Жмурюсь. В груди загорается алогичный огонечек надежды от такой уверенности в голосе красавчика. А может…

Нет, не может, Вика. И вместо того, чтобы бежать к нему, сломя голову, я подхожу к окну.

Выглядываю. Правда приехал. Мурашки по рукам маршируют. Знакомая темная BMW стоит у подъезда. Становится страшно. Покалывание прокатывается по позвоночнику, усиливаясь на подушечках пальчиков. Я сильнее сжимаю телефон, чтобы не выронить.

— Вика, — подгоняет красавчик. — Либо ты сейчас выходишь сама, по-хорошему, либо я поднимаюсь в квартиру, и будь, что будет. Выбирай.

— Я не могу… — блею, как овечка. — Я уже сказала… Написала… Я больше… Нет, — нахожу отмазку, — ты не поднимаешься. Не знаешь, какая квартира.

— Ты в этом уверена? — вижу, как Ренат выходит из машины и поднимает глаза на дом. Не знаю, каким таким чудесным образом, но смотрит он прямо на мои окна. На меня. Стой он рядом, я бы сказала — в упор.

Сердце взлетает и тут же, лихо спикировав, на мощной скорости летит вниз. Придется выйти…

Ренат

Вика бросает трубку. Я свожу челюсти, кидаю еще один взгляд на окна верхних этажей. Дурость!

Дергано возвращаюсь в прогретый салон тачки. Сажусь и со психу бью по рулю, упираясь взглядом в домофон. Если бы курил, то уже улетело бы полпачки, не меньше. На нервняке и стрессе.

Я блефую. По-страшному! Разумеется, я понятия не имею, какая квартира у ее родаков. Однако, при необходимости, мне хватит жалкого часа, чтобы обойти весь подъезд и найти нужную дверь.

Я этого не делаю. Незачем. Если я хоть сколько-то успел узнать ясноглазую за это время — он выйдет. Сто процентов. Все, что связано с ее семьей, она так ревностно оберегает от меня, что моего появления у них на пороге девчонка просто не допустит.

Я оказываюсь прав.

Гипнотизирую взглядом подъездную дверь, когда она с характерным сигналом открывается. У меня душа в пятки уходит. Все замирает внутри от ожидания. Наконец-то вижу любимую фигурку, юркнувшую на улицу. В груди щемит. Прихватывает до темных кругов перед глазами. Моя же! Чего выкобенивается-то?

Первый порыв: выскочить ей на встречу и в объятиях сжать. Реакция однозначная, как и все два месяца с ней. И по херу на мнение ее предков! Вторая: обматерить — она снова вышла, одевшись совсем не по-зимнему. Шапки нет, куртка расстегнута — о чем вообще думает?

Ясноглазая межуется, не решаясь подойти к машине. Поднимает взгляд и с опаской косится на меня. Надеется, что я выйду и облегчу ей задачу? Хрен. У меня другие планы. Тянусь к пассажирской двери, открывая изнутри и кивая ей в лобовое:

— Садись.

Секундная заминка. Вика плотнее запахивает куртку, обнимая себя руками. Отгораживается от меня всеми возможными способами. Вербально и невербально устанавливая между нами дистанцию размером с пропасть.

Давай же, Вик! — мысленно подгоняю.

Решается. Прячет взгляд и семенит к тачке.

На ней лица нет. Бледная, как мел. Глаза красные, а под ними залегли глубокие тени. Ревела? Еще как. Кулаки непроизвольно сжимаются. Но это все, что я успеваю проанализировать в башке, потом… потом она садится и закрывает дверь. В нос ударяет любимый до дрожи аромат любимой женщины, заволакивая теплый салон. Меня выкашивает. И морально и физически.

Обнять хочу. К себе притянуть хочу. Поцеловать хочу. Я соскучился! Я адски по ней соскучился, но я сижу и даже дышать лишний раз в ее сторону боюсь, потому что она, как испуганный звереныш! Вжалась в дверь и смотрит, не мигая, прямо перед собой. Будто рядом с ней не любимый человек, а неконтролируемое животное.

Приходится призвать все свое самообладание, чтобы голос звучал спокойно и ровно, когда говорю:

— Рассказывай, ясноглазая, — и один фиг — выходит с надрывом.

— Что рассказывать?

— Какой таракан в твоей голове поднял бунт? — пытаюсь пошутить.

Может, удастся свести эту дебильную ситуацию к шутке? Может, она улыбнется и все станет по-прежнему? Может, еще есть шанс не развалить все то, что мы строили буквально по кирпичику?

Смотрю на нее.

Нет. Это не та Вика. Не моя Вика. Не та девушка, от которой я уходил вчера утром на смену. Моя улыбалась сонно и обещала сильно скучать. Прямо смотрела в глаза и пьянила своей смелостью. Эта же — бездушная затравленная кукла, прячущая взгляд. Хоть убейте — не понимаю, какого… творится! Что у нее с родителями произошло? Что они ей наговорили?

Вика морщит носик, говоря тихо:

— Это ты меня позвал, Ренат. Полагаю, у тебя есть, что мне сказать…

Так дело не пойдет.

Щелкаю и блокирую двери, чтобы не удумала сбежать, спрашивая уже прямо:

— Вика, что происходит? Ты сбежала из дома и замолчала. Правда ничего не хочешь мне объяснить?

— Я дома, — совсем невнятно, что приходится напрягать слух, чтобы расслышать, что она там бубнит себе под нос. — И мне нечего объяснять. Я все тебе написала.

— Все написала? Вот именно, что ты мне написала только «на этом все», — бросаю раздраженно. — Что произошло за сутки такого, что все планы, которые мы с тобой строили, неожиданно попали под твое «на этом все», ясноглазая? Где я провинился, что ты решила от меня сбежать?

— Проблема не в тебе, Ренат, правда.

— Чушь, Вика! Подними взгляд. Я здесь, а не за лобовым стеклом!

Головой машет отрицательно.

— Нет.

— Посмотри на меня.

— Не могу! — вскрикивает, поджимая губы. — Мне стыдно! Не могу я на тебя смотреть!

— Что за дикость? От чего тебе стыдно? Ясноглазая, — тянусь, цепляя пальцами за остренький подбородок, буквально заставляя повернуть голову и посмотреть мне в глаза. — Что за ерунда, я ничего не понимаю!

— Я тебе врала.

— Что?

— Я просто… — морщится, замолкая.

Меня уже порядочно колотит от всех этих гребаных ребусов и шарад. Я начинаю прилично заводиться.

— Что «ты», ну же! — давлю интонациями.

Девчонка делает глубокий вдох и жмурится, выпаливая:

— Я тебя не люблю. Ясно?! Я тебе все это время врала! Я… я не готова ответить на твои чувства взаимностью… все стало слишком серьезно, нам надо… притормозить… — поднимает взгляд глаза в глаза в них стоят слезы. — Прости, Рень…

Доли секунды в моей голове идет яростный по напору мыслительный процесс. Доходит. Смысл услышанного. В полной мере. Не любит? Отрицательно помахивая головой, отклоняюсь спиной назад:

— Нет, ясноглазая.

— Да.

— Херня полная, Вика!

— Я все сказала. Не заставляй меня повторять… — шипит на меня, а у самой губы дрожат в подступающей истерике.

— Я тебе не верю, — и не думаю отступать. — Родители? Они какую-то ерунду тебе влили в уши? Про меня? Про нас? Вика, не смей все взять и перечеркнуть из-за того, что тебе наговорили предки, блть! Слушаться маму и папу — это хорошо, но ты же умная девочка и у тебя есть своя голова на плечах!

— Они тут не при чем. Я сама!

— Врешь.

— Да почему ты мне не веришь?! — сжимает в бессилии кулаки.

— Потому что за ночь такие решения не принимаются, Вика!

— Ренат, пожалуйста, хватит. Перестань! Не мучай меня, отпусти! Я не люблю… я не хочу этих отношений… я не могу… и вообще, все это… я… у меня есть жених, и мы с ним помирились. Вот.

— Врешь… Это же бред! Еще вчера у тебя не было никакого жениха, а были планы на Новый год. Со мной, блть! Зачем ты врешь, Вика?!

Молчит.

Вдох.

Еще один.

И не думает отступать.

Наоборот наконец-то поворачивается и смотрит мне в глаза. В ее карих плещется решимость. В моих? Наверное, боль от разочарования, которая волнами прокатывается по всему телу так, как будто меня только что хорошенько отметелили. Даже нет. В своей жизни я пару раз прилично получал под дых. Так вот, ощущения от полученного удара и близко не сравнимы с ощущением от услышанных слов от любимого человека, которому ты в прямом смысле подарил сердце и раскрыл, мать его, душу. Первое заставляет защищаться, второе же оглушает. В башке фейерверк взрывается. Хаотично и громко долбя по перепонкам, дестабилизируя моментально.

Мудак ты, Швец.

Глухой, тупой и слепой мудак.

Тебя не любят, тебе врали, а ты, как котенок слепой…

— Поэтому я сбежала от родителей. Они были против нашего расставания, а я… мне хотелось новых ощущений. Хотелось попробовать новых отношений. Я тебя обманывала. Не заставляй меня и дальше краснеть, Ренат, пожалуйста, отпусти!

С губ срывается истеричный смешок:

— Новых ощущений, значит?

— Не надо…

— И как? Получила?

— Я не…

— Понравилось? Получить власть и втоптать в грязь — должно быть занятные «ощущения», да, Вика? — рычу, едва сдерживая рвущийся наружу гнев.

Как дурака водила за нос.

Как дебила обвела вокруг пальца.

Я поверил.

Я втюрился, как сопляк, в ту, которой это, оказывается, на хер было и не нужно!

— Я не хотела, — слышу, как срывается на скрип голос ясноглазой, — я не планировала…

— Пошла вон.

— Ч-что?

Отрываю взгляд от руля. Щелкаю кнопкой, снимая блокировку с дверей, каждое слово непроизвольно сочится ядом, когда говорю:

— Дефилируйте на выход, Виктория. Шоу идиотов закончено, — добавляя уже тише: — видеть тебя не хочу, ясноглазая.

— Ренат… прости…

Смотрю на девчонку в упор. Молчу. Достаточно тут уже слов.

Вижу, как молча по ее щекам катятся слезы, но тупая боль в районе сердца не дает прорваться жалости. Со мной просто поиграли, как с щенком. Поиграли и выбросили из своей жизни. Превосходно!

Хочется орать и барагозить. Но я сижу, не шевелясь, чтобы, не дай боже, не сорваться. Сам придурок, сам повелся, сам и получил. Разгребай.

Вика отмирает. Тянется к ручке двери. Уже в последний момент, когда она выскакивает на улицу, бросаю:

— Ключи от моей квартиры оставишь у консьержки. Спасибо, ясноглазая.

— За что?

— За охеренный жизненный урок.

Вика закрывает дверь, я тут же давлю по газам. Сдаю назад и со скрипом шин вылетаю со двора. Лечу на базу. Завалюсь в зал и от души расхреначу кулаки о грушу. Может, хоть физическая боль задавит моральную.

Вики

Провожаю BMW Рената взглядом, молча глотая слезы. Стою, понимая, что никогда в своей жизни я больше не сяду в его машину. Не увижу его улыбку. Не услышу его голос. Не обниму. Не поцелую. Как много этих «не»!

Так правильно — уверяю себя без остановки, повторяя снова и снова.

Так надо — говорит разум. Но сердцу больно. Оно отказывается понимать! Я задела, обидела, уничтожила и растоптала любимого человека. Этот его взгляд, когда я сказала, что взаимности нет — он будет преследовать меня в кошмарных снах. Что я наделала? Жениха какого-то мифического приплела. А он поверил. Взял и поверил.

Браво, Виктория, в тебе, очевидно, умирает превосходная актриса.

С очередным порывом холодного ветра, когда машины Рената уже и подавно не видно на горизонте, я возвращаюсь в подъезд. Вызываю лифт, припадая затылком к холодной стене, зажмуриваюсь.

Нет, я все сделала как надо! Ну да, плохо. Ну да, тяжело. Ну да, сердце на разрыв. И дышать не получается полной грудью. Подумаешь?! Пусть он лучше ненавидит меня и живет счастливо, чем разрушить собственную жизнь из-за неправильной девочки Вики с багажом проблем. Не нужна ему такая, как я! Трусиха и слабачка…