79

Когда Диана за глаза называла Руслана и Ярика «двое из ларца», я услышала в её словах издевательский подтекст и даже оскорбилась за ребят. Хотя, что уж тут такого обидного? Надо было сразу называть своими именами — два дебила!

Я молча расстреляла Руса яростным взглядом, демонстративно сняла босоножки и с нарочитой осторожностью прокралась к двери. Куда проще было приложить палец к губам, но моё шпионское расследование уже сорвалось, и я дала парню возможность осознать ошибку и почувствовать вину, прежде чем поставить на нём клеймо идиота. Я неслышно прошла мимо, грубо задев Руса плечом. Только плечо отбила, а Руслан, оставшись на лестничной площадке в одиночестве, не нашёл ничего лучше, как громко объявить:

— Ну, раз уж никого нет, тогда я тоже пойду.

Он громко захлопнул дверь и развернулся ко мне с виноватой улыбкой.

— Ев, прости, я лоханулся, да?

Не было никакого желания заводить себя ещё больше, обрушив свой гнев на Руслана. Я застегнула босоножки, разгладила подол платья и молча кивнула.

— А что там было, расскажешь? — в глазах Руса вспыхнуло беспокойство и не угасло любопытство.

Мне вдруг так захотелось рассказать верному Русику обо всём… И перехотелось тут же. О чём я ему расскажу? Я ведь и сама ничего не поняла, кроме оскорблений в мой адрес. А это совсем не то, о чём следует слышать молодому мужчине.

— Меня там не было, Руслан. Хорошо?

— Как скажешь, — он пожал плечами, но на его лице читалось разочарование. — Ты подумай, может, это важно.

Ещё как важно, Рус, и да — мне надо хорошенько подумать.

Я кивнула охраннику и поспешила вернуться в стильный ресторанный зал, наполненный музыкой и смехом. Котю среди гостей я не обнаружила, но звонить ей не стала. Сейчас её восторженный энтузиазм никак не втиснется в мою одинокую скорлупу, где с помощью злости я пытаюсь задушить обиду, и все эти эмоции мне мешают рационально мыслить.

— Молодой человек! — я привлекаю внимание официанта, ловко лавирующего между гостями с тяжёлым подносом, заставленным изысканными алкогольными коктейлями.

Он приветливо улыбается и устремляется ко мне.

— Нельзя нагружать позвоночник такой тяжестью, — заявляю ему менторским тоном и облегчаю его ношу на четыре коктейля.

Как же противно и стыдно осознавать, насколько я оказалась глупа и наивна. Поверила отвратительному Маргаритовичу и даже сочувствовала ему — ну что за дура! Я ведь в самом начале была на правильном пути… Почему же я сбилась? Ничего героического этот гад не совершил, разве что… Ну не поцелуй же растопил мою неприязнь. Да и не хотела я с ним целоваться. А уж он!.. Представляю, как он, наверное, потом плевался.

Обида меня захлестнула снова и, не выпуская из рук коктейль, я проследовала к ближайшему ко мне большому зеркалу. Какая-то тётка прилипла к нему намертво, за это время можно было все волосы на голове пересчитать.

— Женщина. Отойдите, пожалуйста, от зеркала, а то, боюсь, Вы сглазите свою красоту.

Дама с высоты своего роста смерила нас со стаканом презрительным взглядом, оценив и мой скромный внешний вид, и манеры, а точнее, отсутствие таковых, и величественно отвалила. А я заняла её место.

Та-ак, что тут у нас?

А у нас тут очень недовольное, но всё ещё симпатичное лицо, красивые волосы… И ноги… Но я ведь не тощая! И, словно желая это опровергнуть, в отражении за моей спиной возникла фигуристая Ангелина Львовна. Интересно, что они там с Маркушей так долго делали? Я за это время уже пятый коктейль допиваю. Этот оказался самый крепкий.

— Ева, почему ты одна? — губы Ангелины улыбаются, но взгляд настороженный.

— А ты почему? — спрашиваю у отражения.

— Я только вернулась в зал и увидела тебя…

Как же мне не повезло. Теперь, рядом с её отражением, моё выглядит иначе. Словно бабочка между двумя верблюжьими горбами. Красивая, нежная… но никто не заметит эту хрупкую красоту за выдающимися буграми. Мамочка была права — я не удалась.

— Ева, а ты не много выпила? — в зеркале красивые Ангелинины глаза с красивым беспокойством пялятся на мой стакан. Как у неё так получается — всё красиво?

— Мне столько не выпить, — отвечаю своему потускневшему отражению и снова ловлю взгляд Львовны. Теперь её глаза стали ещё больше. — Так зачем ты ко мне подошла, А-Ангелина?

— Ты выглядишь такой грустной и одинокой…

— М-м… А почему ты тогда не подошла к Богдану? Он тоже очень одинокий и грустный.

— Ты знаешь Богдана? — Ангелинин голос срывается. Она резко разворачивает меня спиной к зеркалу, но здесь тоже она. — Где ты его видела, Ева?

Львовна встряхивает меня, отчего остатки коктейля выплёскиваются ей на платье, но она даже не обращает внимания — ей важнее, где сейчас её одинокий Богдан.

— У него красивое тело, — вспоминаю я, растягивая слова. — Мяса маловато, но это, наверное, от тоски. Ноги у него длинные и волосатые… Хотя, мой папа ещё волосатей. А тебе чья шерсть больше нравится?

— Ева, что ты несёшь?! Ты что-то знаешь о Богдане? — повышает голос Ангелина и вырывает из моей руки опустевший стакан.

— Я знаю, что на его сердце выбито имя на букву «А». Угадай, какое? Начинается на «Ангел»… Очень красиво, правда? А заканчивается на «ина». Знаешь, сколько вульгарных слов заканчиваются на «ина», тебе рассказать?

— Ева, ты скажешь мне, где Богдан? — спрашивает Ангелина почти шёпотом, а по её щекам уже льются слёзы.

— А ты скажешь мне, где твоя маска — улыбка или эта солёная вода?

— Ты издеваешься? — Львовна громко всхлипывает.

— Я просто тебе не верю. А Богдан… он тебя очень любит.

Мы стоим друг напротив друга, как два бойца на ринге. Мы в разных весовых категориях, но победивших нет. Львовна рыдает, наверное, от счастья, а я улыбаюсь… От горечи.

— Что у вас тут происходит? — это папа вспомнил о девочках, которых защищает. — Лали?

Ангелина закрывает лицо руками и рыдает ещё сильнее, а я пожимаю плечами.

— Нарушая Божьи заповеди, мы калечим свою жизнь. Грехи — это раны, которые мы наносим себе. Ангелина ранена и плачет от боли.

— Лали, ты что, пьяная? — папа обнимает безутешную Львовну, но не сводит с меня глаз.

— А это не является смертным грехом! Пап, я верю в искупление. У нас, верующих людей, есть Бог, который нас всегда прощает. Скажи своей женщине — пусть помолится и покается.

Мне не нравится, что папа смотрит на меня, как на чокнутую, но по-другому у меня не получается сформулировать свои мысли. А ещё меня мутит. От коктейлей и от Марка, который уже появился в зале и сейчас увивается вокруг Дианы. Думает, что нашёл новую кормушку? А это капкан для средних Пальцев!

— Не мужик, а проститутка.

Только по папиной реакции я понимаю, что произнесла это вслух.

— Так, давай-ка домой поехали, — командует он.

— А Марк поедет с нами?

— А он-то здесь при чём? — недоумевает папа.

— Я без него не поеду, не хочу оставлять его наедине с Дианой.

Львовна мгновенно прекратила плакать и уставилась на меня в щель между пальцами, а всегда невозмутимое выражение лица моего папочки дало заметный крен.

— Что? — бросаю я с вызовом. — Не надо так смотреть, я не сошла с ума. Марк сегодня сказал, что любит меня, просил дать ему шанс. Я готова дать. В смысле, шанс. Только теперь не уверена, что он ему нужен. Обидно, знаете ли, что меня каждый день парни бросают! Считаете, у меня нет повода для волнения?

Папа опасно прищурился и по его взгляду я догадываюсь, что он мне не верит. И злится, потому что очень не любит, когда чего-то не понимает или не знает.

— Дома разберёмся, — страшным голосом прорычал он.

Вот и славненько!