Глава 47

Эстер

Глава для меня болезненная. Не из-за внутрянки, а из-за эмоций. Я проживаю их с героями(

Боль от расставания всегда тяжелее, чем любая другая боль. Разбитое сердце нельзя склеить, доверие нельзя вернуть. Но какая именно потеря добивает человека? Потеря того, кого любит. Необязательно своей второй половинки, но чаще всего именно это и является началом. Триггером.

Стучусь в дом Коула, прикрывая глаза.

Страшно. До лютейшего безумия страшно, до зайчиков перед глазами, до того, что пальцы немеют прямо на двери. Я собираюсь с ним порвать, потому что... Если раньше я ещё могла подумать, переосмыслить, убедить себя, что всё не так плохо, то теперь, когда до меня дотронулся другой мужчина... Это стало нереальным. Господи. Да я изменщица. И это... это... ну просто пиздец. Полный и окончательный.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать второй раз.

Коул стоит на пороге чуть помятый, с заспанным лицом и слишком милым прищуром. Волосы набок. Футболка мятая. Он спал.

Мельком смотрю на время. Десять утра. С чего ему спать? Он никогда не спит уже в это время.

— Ты спал?

— Да. — Он приоткрывает дверь шире, и я тут же захожу, бросаю сумку у входа. — Ночью ездил на работу, поэтому сейчас отсыпаюсь.

Работу?

Он работает?

Я не знала. Я думала, он так же, как и я, просто учится, ходит на занятия, на футбол. Что ещё за работа? Почему он мне не говорил?

— Я не знала.

— Ага. — Он пожимает плечом. — Деньги то нужны.

Он никогда меня не упрекает тем, что я с преспокойной душой беру деньги у родителей. Нет ни капли стыда, они что, зря работали? Я пока маленькая, могу себе позволить ею и побыть. Время придёт буду зарабатывать так, что ещё и родителям отсыплю. Уверенность — важное качество, так всегда говорит папа. И я ему верю.

Но сейчас мне кажется, будто меня упрекают.

Поджимаю губы. Больше не задаю вопросов.

Мы так и не решили ничего с тем, что я ушла в лес одна, а он просто обо мне забыл. Больно? Да. Чертовски? Нет. И хотя Коул очень близок мне, я не хочу знать о нём многое. Как и он обо мне. Мы оба молчим о разном, и это молчание давно уже стало частью нас — тихой, привычной, почти уютной.

— А я вот иногда по ночам катаюсь на мотоцикле.

Поворачиваюсь к нему. Наблюдаю, как поднесённый стакан с водой останавливается в миллиметре от его рта. Он смотрит на меня. Секунда. Две. Потом продолжает пить.

— Я знаю.

Знает?

Это как? Откуда? Он хочет сказать, что знал всё это время и молчал? Но почему? Зачем?

— И?

— И всё. — Он ставит стакан на стол. — Ну что мне сказать? Тебе это нравится, так почему бы и нет. Я ждал, что ты расскажешь сама. Не хотел приходить с претензией.

Хмурюсь. Как бы логично, но... Претензией?

— Но ты ведь понимаешь, что я другая. Да? Не та Эстер, которую ты знаешь.

Он смотрит на меня. Долго. Так, как смотрят, когда уже знают ответ, но всё равно спрашивают.

— И как это?

— Как это — быть другой? — повторяю я тихо. — Это значит, что я не знаю, кто я. Что я делаю вещи, о которых не говорю тебе. Что ты делаешь вещи, о которых не говоришь мне. И мы оба притворяемся, что это нормально.

Коул молчит.

Он не спорит. Не говорит да ладно, всё нормально, ты преувеличиваешь. Просто стоит и смотрит на меня с тем самым выражением, которое я так и не научилась читать за всё время. Спокойное, закрытое, отстранённое.

— У тебя есть секреты, — говорю я. — У меня есть секреты. И мы оба решили, что так лучше. Что не надо лезть. Не надо спрашивать. Но Коул...

Голос ломается на его имени. Ненавижу это. Ненавижу, что даже сейчас, когда я пришла сюда с готовым решением, он умудряется выбивать почву из-под ног одним только молчанием. Потому что он никогда так не молчал...

— Это не близость. Это просто... сосуществование.

Он медленно опускает взгляд. Смотрит на стакан, потом снова на меня.

— Я знал, что ты так думаешь.

— И ты ничего не сделал.

— А ты?

Пауза.

Честная.

Режущая.

Нет. Я тоже ничего не сделала. Я тоже молчала, тоже не лезла, тоже делала вид, что нам хватает того, что есть. Что тепло рядом с ним — это достаточно. Что не нужно больше. И теперь мне правда больно.

— Нет, — говорю наконец. — Я тоже ничего не сделала.

Он кивает, но очень медленно.

— Тогда в чём разница?

— В том, что я пришла сюда сейчас.

Коул смотрит на меня. По-настоящему смотрит — не так, как смотрят на человека, которого хотят переспорить. Так, как смотрят на человека, которого боятся потерять и уже чувствуют, что теряют. Уже потеряли.

— Эстер.

— Не надо.

— Я ещё ничего не сказал.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Тогда дай мне сказать. — Он делает шаг ко мне. Один, но не дойдя станавливается. — Я люблю тебя. Ты это знаешь. Возможно не так, как ты видела в кино или читала в книгах, но так как я умею. Я с детства отдавал тебе всё, что мог. Эмоции для меня такая же проблема, как и для тебя. И мне так же больно. Больно, понимаешь?

Сжимаю зубы.

Потому что да. Понимаю. И ведь знаю, как именно это происходило... Как именно он начинал любить.

— Я тоже тебя люблю, — говорю искренне. Потому что это чистая правда. — Но уже не так. Или точнее не так, как нужно любить. Точнее не так, как ты заслуживаешь.

Тишина. Такая, что слышно, как где-то за окном едет машина. Как холодильник гудит на кухне. Как он дышит — чуть глубже, чем обычно. А я снова теряюсь в мыслях, даже не могу подобрать слова. Пальцы то и дело заламываю за спиной, лишь бы спокойно дышать и говорить.

— Не так, — повторяет он.

Просто повторяет, будто пробует слово на вкус. И морщится от неприятного послевкусия.

— Да.

— Это потому что есть кто-то другой?

Я не отвечаю сразу. И этого достаточно. Но дело ведь не в ком-то. А в нас. Мы оба единственная наша проблема.

Коул не злится, не повышает голос. Просто смотрит в сторону. Туда, где окно, где серое утреннее небо, где ничего интересного нет, но смотреть на меня, видимо, сейчас тяжелее.

— Понятно.

— Коул...

— Нет, всё нормально. — Он проводит рукой по волосам. — Я не буду устраивать сцену.

— Я не думала, что будешь.

— Тогда зачем говоришь моё имя таким голосом?

Потому что мне больно. Потому что я не хочу причинять тебе боль. Потому что ты стоишь передо мной с помятой футболкой и заспанным лицом, и ты работаешь по ночам, и я не знала, и ты не говорил, и мы оба такие идиоты. Боже…

— Подожди, — говорит он вдруг. Тихо. Почти умоляет. — Просто подожди немного. Не сейчас, не сегодня. Дай мне... дай нам время.

— Коул.

— Я не прошу вернуть всё назад. Я прошу подумать.

— Я думала. Долго.

— Недостаточно.

— Достаточно для меня.

Он смотрит на меня. И я вижу — вижу, как что-то в нём принимает это. Не соглашается. Именно принимает. Через силу, через боль, через то, что он никогда не скажет вслух.

— Ты уверена.

Не вопрос.

— Да.

Он кивает. Снова один раз и снова очень медленно.

Потом отворачивается к окну, и я понимаю, что это всё. Что больше не будет слов. Что он не будет держать, не будет умолять, не будет делать ничего из того, что делают в кино. Потому что он — Коул. Потому что он именно такой.

Я беру сумку у входа.

Пальцы не слушаются. Застёжка не поддаётся с первого раза. Злюсь на себя. И очень сильно хочу плакать. Не сдерживаюсь, чувствуя, как слёзы во всю льются из глаз. Коул стоит всего на свете, даже этих слёз. Но чувствовать обязанность быть с ним только потому, что он меня спас когда-то — не хочу.

— Эстер.

Оборачиваюсь.

Он всё ещё смотрит в окно.

— Если когда-нибудь... — Он замолкает. Сглатывает. — Неважно.

— Скажи.

Долгая пауза.

— Если когда-нибудь тебе будет плохо, — говорит он наконец, — ты знаешь, где я. Ты знаешь, что я всегда тебе помогу.

Выхожу, ничего не отвечая.

Дверь за спиной. Я прислоняюсь к ней и просто стою.

Секунду.

Две.

Три.

А потом всё.

Слёзы приходят не так, как в кино — не красиво, не тихо, не одна дорожка по щеке. Они приходят как волна, как что-то, что слишком долго держали под водой и наконец отпустили. Горло сжимается так же сильно, как и грудь. Я зажимаю рот ладонью, потому что нельзя, нельзя, чтобы он слышал, нельзя, чтобы через дверь, нельзя.

Но всё же всхлипываю. Если в доме ещё держалась, то тут уже просто не могу.

Плечи трясутся.

И я ничего не могу с этим сделать.

Слёзы жгут — именно жгут, не текут, не капают, а жгут, как будто изнутри что-то горит и никак не может догореть до конца. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, и это бесполезно, потому что сразу снова.

Снова.

И снова.

Если когда-нибудь тебе будет плохо — ты знаешь, где я.

Зажмуриваюсь.

Всё правильно.

Это всё правильно.

Я повторяю это себе. Правильно. Правильно. Правильно.

Даже если больно.

Особенно если больно.

Потому что если бы не было больно — значит, ничего и не было. Значит, всё это время было пусто. А оно не было пусто. Оно было настоящим. И он настоящий, и то, что между нами, было настоящим. Просто закончилось. Просто выросло во что-то, чему уже нет места.

Вытираю лицо ещё раз.

Дышу.

Отлепляюсь от двери. Поправляю сумку на плече.

Делаю шаг.

Потом ещё один.

Слёзы всё ещё текут — я не останавливаю. Пусть. Пусть текут, пусть кончатся сами, когда будут готовы. Я не буду их торопить. Я не буду делать вид, что их нет.

Просто иду.

Расставание — это потеря. И кто бы что не говорил, сейчас мы друг друга потеряли. Но надеюсь, обретём хотя бы себя, но уже порознь.