Глава 15. Юра. Папа

Врачи везут Сашину каталку по коридору. Я с Валерой иду за ними.

— Когда ты узнал?

— Да сразу и узнал, поймал ее, когда твою карту изучала.

— Зачем? — поворачиваюсь к нему.

— Группа крови нужна была твоя и другие анализы. Чтобы ей лишнего не сдавать, дал ей все.

Правильно.

— За Еву мне ответочка?

— В точку, — Вал усмехается, но тут же становится серьезным. — Шучу, ты спас Еву. Сам знаешь, чем могло бы все закончиться. Она простила тебя, — выдыхаю, увожу взгляд. — Саша мне рассказала, что у вас произошло, — продолжает Валера, сворачиваем на переход, — в общих чертах знаю. Чего мне лезть было? Это ваше дело. Никого не осуждаю.

— Спасибо, Валер. — Он смотрит, не понимает, за что. — Что помогал ей, пока меня не было.

— На операции хочешь быть?

— Не скажу, что фанат этого всего, но мне надо там быть.

— Не боишься?

— Я-то не меньше твоего видел. Я же не чувствительная ромашка. — Вал усмехается, понимает, что я не о цветах сейчас.

— Будет эпидуральная анестезия. Она будет в сознании, просто не будет чувствовать ничего ниже пояса. Будешь ее поддерживать. Пусть видит, что ты переживаешь. Может, быстрее простит.

Я усмехаюсь Валу. Он как чувствует, что нам с Сашей сейчас надо.

— Что она вообще говорила, пока меня не было?

— А у тебя что, уши не горели по средам?

— Нет, — Вал умеет разрядить обстановку, когда это касается не его. — Почему по средам?

— У нее по средам прием был.

— По лестнице поднимитесь на третий этаж, — просит отец. Они же заходят в лифт, мы с Валерой и медсестрой поднимаемся по лестнице.

— Если тут твой отец, то мне можно было и не приезжать. У него опыта побольше моего.

— Все равно, спасибо, что приехал.

— Не волнуйся, для них рядовая операция.

— А что за обвитие? О чем они говорили?

— Патология, одна или нескольких петель пуповины располагается вокруг шеи или тела плода. Клинически это никак не проявляется.

— Это опасно. Почему возникает?

— Причины разные и большая длина, и повышенная активность плода, может, какое-то заболевание матери, плода, патология плаценты, стрессы, даже занятия спортом. — А я встретил ее у Егора на тренировках. Допрыгались. — Вообще обвития пуповиной шеи плода опасны, могут спровоцировать травмы и повреждения при естественных родах, поэтому делают кесарево сечение. Вовремя выявили. За пару дней могло ничего не произойти, а могло и плохое случится.

Мы поднимаемся на третий этаж, заходим в предоперационную. Валера переодевается.

— Юр, — зовет отец, — Ты можешь тут побыть, посмотри через окно. Не мешай.

— А с ней нельзя?

— Отвлекать будешь.

— До операции зайду хотя бы.

— На минуту.

В операционной уже стоит три детских кувеза, три молодых девушки медсестры, несколько врачей, которые не были с нами на осмотре. Вероятно, детские. Я сын врача, но на операции первый раз.

Саша сидит на операционном столе. Врачи стоят рядом, что-то рассматривают на ее спине.

Я останавливаюсь.

Саша с закрытыми глазами. Меня не видит. Да и я весь в маске, шапочке, не узнать.

— Саша, не двигайся. Вводим лекарство.

Она жмурится, замирает. Я с ней задерживаю дыхание.

Только, когда врач говорит, что все, открывает глаза. Смотрит на меня. Узнает сразу. Хмурится, не рада видеть, но и не выгоняет.

Сашу кладут на стол, ставят ширму. Чтобы она не видела ничего.

— Ты как? — присаживаюсь возле нее. Все готовятся к операции, на нас не обращают внимания.

— Я боюсь.

— У тебя все получится, ты умница. Ты выносила трех тыквочек, осталось чуть-чуть.

— Моемся, — командует врач, все уходят, медсестры готовят операционную. У нас есть время. Я не знаю сколько, но ловлю каждый момент.

— Ты будешь тут?

— Да, там за стеклом. — Киваю на стену. Саша смотрит, проверяет.

— Александра, как себя чувствуете? — подходит анестезиолог.

— Нормально.

— Хорошо. Аллергия на лекарства есть?

— Нет.

Врач нас оставляет.

— Что твой отец сказал?

— Ремень меня дома ждет, — отшучиваюсь. Хочу, чтобы тоже улыбнулась.

Саша невольно, но улыбается. Это ей нравится. Хотя и понимает, что шучу. Натягивает улыбку, пытается не думать о том, что предстоит.

— Я думала он у тебя другой.

— Лучше или хуже?

— Человек, который помогает рождаться другим людям, не может быть плохим.

Не может…

— Мы привяжем вам руки, чтобы не двигались под наркозом.

— Я знаю, — кивает Саша. — Я медсестра.

Пока ее готовят, все время нахожусь с ней. Мне, наверное, больше страшно за нее, чем ей. Она видела операции, ей не страшно. Ей измеряют давление, анестезиолог проверяет чувствительность. Живот обклеен какими-то датчиками. На приборах бьются сердечки.

Все так реально, как никогда. Она под какой-то капельницей, схваток уже нет. Саша отдыхает. Готовится.

Анестезиолог трогает очередной раз ноги.

— Александра, не щекотно?

— Нет, — начинает часто дышать. — Странное ощущение.

— Можно начинать, — врач отмечает что-то в бумагах.

— Юра, — отец кивает уходить, понимаю все, поэтому в порыве наклоняюсь к Саше и быстро целую в губы.

Быстро. Трепетно. Мягко.

— Я буду рядом, — шепчу в губы.

Выхожу из помещения. Наблюдаю за всем через стекло.

Саша закрывает глава, что-то шепчет, как будто молится. Она такая сильная и смелая. Сколько вообще в ней решительности. Решится одной троих родить и растить. Теперь уже точно не одной. Но планировала же.

Над ней собираются врачи. Валера успокаивает меня взглядом. Я концентрируюсь на том, что с Сашей.

Кажется, что вот-вот должно что-то произойти. Но время тянется. Врачи над Сашей колдуют. Медсестры ждут в стороне. Все наготове.

Я не знаю, сколько это должно длиться. Затягивается что-то или нет.

Саша открывает глаза, смотрит в потолок. Снова закрывает. Открывает.

Я наблюдаю за отцом. Насколько он сейчас сосредоточен. Он помогает родиться своим внучкам. Что он думает, чувствует ли что-то? Это же его внучки. Он всю жизнь посвятил рождению детей. Ему либо надоело это, либо это наоборот его мечта — помочь родиться своим внукам.

Мы никогда и не говорили об этом.

Я снова смотрю на Сашу. Она глядит в потолок, на ширму, куда угодно, только не на меня.

Мог бы сейчас рассказать, что не забывал ее, не бросал. Обстоятельства так сложились.

Саша украдкой переводит на меня взгляд и снова в потолок. С Викой не очень получилось. Но неужели не понятно. Если я тут, значит, мне важно быть тут, с Сашей. А не там, с другой.

Папа наклоняется зачем-то и что-то достает.

Секунда, две, и кто-то начинает громко плакать. Никогда не думал, что обрадуюсь этому крику. Сейчас он какой-то родной, что ли. На голове темные волосики.

Отец гордо приподнимает ребенка над ширмой.

— Девочка, — показывает Саше. На секунду задерживается передо мной. Мы встречаемся с отцом взглядами. За маской видны только глаза, но я волнами чувствую, как он улыбается. И передает ребенка врачу.

Ко мне будто подключают провода и подают ток. Все тело вибрирует.

Девочка. У меня дочка.

Охренеть.

Врачи возвращаются к Саше, детский врач вытирает ребенка, что-то проверяет. Работает четко и уверенно. Я не знаю, правильно ли, но вижу, когда работают профессионалы.

Возвращаюсь к Саше. Она улыбается. Лежит с открытыми глазами и улыбается. Хочет еще увидеть, но сейчас никто не будет отвлекаться на это.

Я по-прежнему в игноре.

А мне наоборот. Так хочется ее обнять сейчас. Поддержать. Поцеловать. Описать для себя не могу это чувство, но вспоминаю, как мы вместе были. Как любили быть вместе. Я хочу все вернуть. И я верну.

Она ненавидела меня, не хочу даже думать, как проклинала, но оставила детей. А я мог никогда и не узнать. Может, тот погибший ребенок и не должен был родиться, иначе не было бы этих. А может ее душа сейчас вернулась в одну из них.

Саша чуть поворачивает голову в сторону и бросает на меня быстрый взгляд.

Второго ребенка долго нет. Кажется, их просто можно достать. Но что-то как будто не так.

Спокойный сон без воспоминаний об операции, мне теперь точно не грозит.

Я зачем-то вспоминаю разговор про обвитие.

Второго ребенка достает женщина. Хлопает легко по крохотным пятачкам, я подсознательно жду этого крика уже. А нет ничего. Малышку хлопают по попке. Все замирают.

Я знаю, что не помогу ничем, но точно знаю, что хочу, чтобы этот ребенок жил. В глазах режет. Нет…

В меня разом миллион иголок под кожу. До боли сжимая все. Еще раз. Пусть живет. Пусть только живет. Сам не отрываясь от малышки, я не слышу ничего, но вижу, как открывается маленький ротик.

— Девочка, — гордо говорит Кристина Сергеевна, — показывает Саше и сразу отдает врачам.

Не понятно ничего, тихо очень, врачи возвращаются к Саше. Она на меня смотрит. В глазах страх режет пространство. Они не озвучивают, но Саша понимает, что не так что-то.

— Давление растет.

— Саша, все хорошо, Успокаивайся.

Да где там успокоишься. Даже меня начинает потрясывать.

Мне нельзя, но я покидаю это помещение и иду в зал. Тихо захожу, меня Вал замечает, хмурится, но я решительно иду к Саше, не смотря на саму операцию. Всякое видел на работе, но сейчас я нужен ей. Даже, если она не покажет, знаю, что нужен.

Опускаюсь рядом с Сашей на корточки и глажу по голове. Она ничего не спрашивает, но в глазах один вопрос, зачем.

— Все хорошо, слышишь? Она жива. Наша девочка жива.

Как бы не злилась, сейчас отпустила все.

— Она не кричала.

— Пискнула тихо, я слышал.

— Это плохо.

— Врачи ее осматривают.

— Что-то не так было?

Смотрим друг другу в глаза, когда слышим, как кричит третья девочка.

Саша прикрывает глаза, я вижу, как из уголка течет слеза.

— Девочка, — отец показывает ребеночка в руках и передает врачам. Она крошечная совсем. Как можно выжить в таких условиях я не представляю.

Ее сразу передают врачам, я стягиваю аккуратно маску и касаюсь Сашиных губ. Веду пальцем по щеке. Стираю слезинку.

— Ты родила. Саш, родила. Наших девочек. Наших тыквочек.

Она поджимает губы, улыбается,

— Ты рад?

— Конечно, они же наши. Теперь у меня не одна Саша, а четыре. Тебя ж как отксерили. — Саша начинает часто дышать, рот приоткрывает, — никогда тебя больше не оставлю.

— Давление падает, — узнаю голос Валеры.

— Вот тут кровотечение, капельницу с аминокапронкой, — командует врач, — готовим переливание.

— Мужчина, отойдите от нее, — меня за руку поднимает санитар, кто-то начинает двигать приборы. — Выйдите.

Врачи склонились над Сашей, тихо переговариваются, инструменты меняют.

Саша не шевелится и лежит с закрытыми глазами. На нее не смотрит никто. Только бы врачи не упустили этот момент.

Саше в одну руку ставят капельницу, в другую — переливают кровь.

В операционной атмосфера напряженная, но в то же время слаженная. Никто не показывает эмоций, все знают, что делать. Анестезиолог закрывает мне лицо Саши, я не вижу даже в сознании ли она и что с ней. Но свисающая бесчувственная кисть все не дает мне покоя.

Я бы вышел сейчас, поддержал ее, обнял эти пальчики, согрел, но боюсь, что только навредить могу.

Это все равно, что врач придет в суд и возьмет на себя работу адвоката.

Я складываю ладони как в молитве и прижимаю их к губам.

Девочка моя, живи. Ты мне так нужна. Я так много не успел тебе сказать. Не может все быть зря. И дочки твои ждут тебя.

Я перевожу взгляд на наших малышек. Вспоминаю, как первый раз коснулся Сашиного живота, как почувствовал пинок. Они как будто ругали меня, что я так долго не появлялся. А мог ведь никогда и не испытать этого, не запомнить, если бы вернулся позже.

Сейчас они такие крохотные, слабые, беспомощные. Такие, что… хочется заботиться о них. Хоть о ком-то в этой жизни заботиться, а не только о себе.

Я представляю, как держу на руках троих. Как вожу в сад, в школу. Гордыня не лучшее качество, но я капец как горд и похвастался бы всему миру.

Но папа — это не половина, даже не треть сейчас, для них весь мир сейчас мама. Больше всех в жизни им нужна она. И мне тоже.

Смотрю на отца и Валеру снова. Они же не допустят, чтобы с Сашей что-то случилось? Они делали такие операции не один раз. Знают же все, профессионалы.

Врачи о чем-то переговариваются и приборы вдруг затихают. Повисает напряжение. Я внутренне сжимаюсь, не понимаю. Это хорошо или плохо. Где дефибрилляторы? Почему никто не действует? Чего ждут?

Валера, как специально, не смотрит. Сашина рука уже лежит на столе. Но не понятно, она сама ее подняла или врач положил.

В легких жжет. Я не дышал все это время.

Это все длится бесконечно. Когда-то же должно все закончиться?

Возле детей какое-то движение. Возле той, второй девочки, собираются два врача. Надевают ей маску, берут на руки, снова что-то проверяют, если она и плачет, то совсем тихо, не так, как две другие. Как крольчонок маленький.

Я представляю нас через пять лет, через десять, через пятнадцать. Как она придет ко мне, сядет на коленки, как маленькая, и скажет: “Папочка, ты у меня самый лучший”.

В горле сводит болью, а большим и указательным пальцем провожу по уголкам губ. Цель на ближайшие пятнадцать лет себе поставил.

Сжимаю кулаки и подношу к губам. Если все закончится хорошо, то я не знаю, что сделаю… Я у всех попрошу прощения, кого обидел. Всем скажу спасибо, что терпели меня.

— Шьем. — Командует Кристина Сергеевна.

Я смотрю на Валеру и на отца. Хоть кто-то из них думает, что я тут и волнуюсь?

На меня глаза поднимает и переводит на Сашу. У него маска на лице, как будто говорит что-то ей. Сашу по-прежнему не вижу, заслоняют. У Вала подрагивают плечи, как будто он смеется.

Оборачивается папа и поднимает большой палец вверх. Возвращается к операции. Я не суеверный, но уши горят, словно меня там обсуждают.

Валера наконец смотрит на меня, кивает, по глазам вижу, что улыбается.

Да пусть хоть всю жизнь обсуждает, пилит, выносит мозг, только живет.

Время все равно тянется, они что-то делают, а я и хочу выйти, и не хочу отвлекать на себя. Пусть занимаются Сашей. Я успею.

— Всем спасибо, — наконец говорит женщина. Валера убирает инструменты, расслабляет плечи, тянет головой из стороны в сторону и кивает мне в сторону Саши.

— Александр Евгеньевич, поздравляю. Вы теперь одним тортиком не отделаетесь, — смеется Кристина. — Александра, как себя чувствуете?

Я мельком смотрю на детишек, но они потом — сейчас Саша.

— Ничего не чувствую.

— Чувствительность будет постепенно возвращаться. — Рассказывает врач, пока я тоже подхожу к столу. — На сутки вы останетесь в реанимации, под присмотром.

Саша бледная, губы пересохли. Их бы поцеловать, оживить, но не при всех.

— Как мои дети?

— Их сейчас увезут, покажите маме, хотя бы на минутку. Медсестра подвозит кувезы.

— А можно мне потрогать? Пожалуйста, хотя бы одну. — В ней столько слабости и надежды сейчас.

— Разрешите, на полминутки, — включается отец.

Вся операционная замирает, когда полуторакилограммовую малышку достают и кладут Саше на грудь. Она рассматривает как сокровище, ведет кончиками пальцев по коже, касается губами крошечного лобика и нюхает. Улыбается и плачет. Какие они…

Я успеваю достать телефон и сфотографировать их.

Медсестра забирает ребенка.

— Можно мне тоже? — Слова вырываются сами.

— Только маме.

— Я папа, — говорю просто так, но звучит вслух гордо.

Медсестра смотрит на детского врача.

— У него все анализы сданы, все нормально, — комментирует Валера.

— Только быстро и очень аккуратно.

Медсестра кладет мне на руки запеленатую девочку. Из-под пеленки на голове торчат черные волосики, как мои.

Я практически ее не чувствую, она просто невесомая. Космонавтик маленький. Маленькая, сморщенная, непонятного цвета, но уже родная. Еще днем грелась у мамы в животе, а сейчас у меня на руках.

Я наклоняюсь к ней и тоже нюхаю напоследок. Пахнет чем-то сливочно-молочным. Я передаю медсестре малышку и как идиот улыбаюсь.

— Александра, поздравляю вас. — Отец улыбается ей.

— Спасибо, — Саша сдержанно отвечает.

— Я потом к вам зайду, поговорим.

Врачи отходят, я наклоняюсь к Саше, она уворачивается.

— Саш, — тихо зову ее, она молчит.

— Нам надо ехать, — кивает мне медсестра, я отхожу, пропускаю их.

Но успеваю усмехнуться Саше в ответ на ее молчание.

Никуда ты не денешься теперь.