Глава 8. Саша. Ахилл, Ахилл…

— Его ребенок? — Юра смотрит в глаза, ждет ответа.

Меня словно в центрифугу помещают и добавляют обороты. Пока не признаюсь, не остановят. Голову кружит, как в заносе. От правды и лжи кидает уже в стороны.

Живот напрягается, я кладу руки на него, глажу, чтобы успокоить и снять тонус.

Ромин ребенок… Про то, что может быть его, даже мысли не допускает. А уж про то, что ребенок не один, вообще речи нет.

Видел нас пару раз, получил доказательства, вынес приговор.

Когда ты уже поменяешься… и будешь рассматривать ситуации не под одним углом зрения, подумаешь, а почему кто-то так сделал? Почему не оправдал твои ожидания?

Мысли проносятся за пару секунд, но между нами повисает вечность из невысказанного и желания все высказывать нет.

Я и Ромку не хочу подставлять, и правду говорить. А нужна Юре эта правда? С себя стряхнуть ответственность, как пыль с прошлого, чтобы очищенную совесть поставить на полку рядом с абсолютной справедливостью.

— Нет, не Рома, но я в твою жизнь не лезу, не спрашиваю ничего, и в ответ того же хочу. С кем я общаюсь, решаю свои вопросы, тебя не должно волновать. Ты сказал, что мы расстаемся. Потом уехал. Это было твое решение, которое я приняла. Снова искать в архивах старые записи и прокручивать воспоминания я не хочу. Проехали. И тебе лучше уйти.

Не понимаю его. У него девушка, отношения на таком уровне, что она отвечает на его телефон, а он все равно прется ко мне? Хоть бы совесть включал перед ней.

Домбровский не глупый, все понимает, оставляет недоеденные блины. Снимает Ахилла с колен, кивает, поднявшись, идет к выходу. Кот спрыгивает на пол, идет к тарелке, нюхает корм, но не притрагивается, идет в коридор. Машет недовольно хвостом, смотрит на прокурора.

— Пока, Саша.

Я поднимаюсь и медленно иду, только, чтобы закрыть за ним дверь.

— Если что-то надо будет, обращайся.

— Надеюсь, что не надо будет. Пока. — Кладу ладонь на его руку и подталкиваю к выходу.

Всего лишь рука, а ощущение, что на него всегда можно опереться и попросить о помощи, не отпускает.

Юра берется за ручку двери, но не открывает ее.

— Я собираюсь взяться снова за дело твоего отца.

— Чтобы еще срока добавить? — язвлю.

— Нет, у меня там свой интерес. Так ты в деле? Поможешь?

Протягивает ладонь, предлагает пожать.

Как дьявол, который предлагает продаться. Но сомнительно это все. Искупить вину хочет? Так время-то утерянное уже не вернешь.

— Я тебе не доверяю.

Усмехается.

— Без доверия, конечно, сложно будет. Ладно, — убирает руку в карман, — если передумаешь, знаешь, как меня найти. Пока, — открывает дверь и выходит.

— Что значит, у тебя там свой интерес? — спрашиваю в спину.

— Я не могу сейчас рассказать. Пока, береги себя.

Уходит вот так, на полуслове. Сказал А, а Б забыл. Крючок закинул с наживкой, а не вытянул. Какой у него там свой интерес может быть? Придумал, что ли, все?

Почему нельзя все рассказать, как есть?

Потому что я сама не рассказываю все, как есть.

Наверное, закон бумерангов все же существует.

Домбровский пропадает с радаров, как я сама и просила. Если до этого нас как будто притягивало, сейчас будто размагнитилось.

Ко мне несколько раз приходила няня, которую рекомендовал Доронин. Минус, что она слишком молодая, плюс, что у нее есть опыт присмотра за ребенком с рождения, она может у меня жить и находиться круглосуточно, у меня есть гарантии, что это надежный человек.

— Ахилл, ты чего не ешь? — возвращаюсь с кухни и сажусь возле кота. — Что с тобой случилось?

Волнует меня. Как сглазили моего котика. В один день перестал есть, только пьет и спит. Ко мне почти не подходит. Все это совсем на него не похоже.

Последней каплей становится вечер, когда я понимаю, что Ахилл спит целый день, пытаюсь его разбудить, а он не просыпается. Я слышу, как медленно он дышит, неестественно. Вроде молодой еще, а… нет. Даже думать ни о чем таком не хочу. Это как мой первый ребенок.

Я перебираю всех, но Валера на операции, Егор с Онежей уехали в больницу к ее отцу, который уже пусть и с палочкой, но ходит. Рома, черт знает, где и просто не отвечает.

Таких близких, кто бы не пожалел потратить время на беременную сумасшедшую с котом не так много. Остался один. И обратиться к нему, это последнее, что я хочу делать, но даже сейчас гордость прогибается под моей любовью к Ахиллу.

Набираю и жду, когда ответит. Я и хочу, и неудобно одновременно. Так, больше даже для успокоения совести, что я попробовала.

И все против. Вызвать такси, так я не донесу кота. Себя бы донести.

Вызвать врача на дом? Так, может, ему надо взять анализы, или уже поставить какую-то капельницу, лекарства дать, куда мне за ними бегать.

— Да, Саш, привет, — Юра наконец отвечает, по голосу даже рад слышать. Мягко, тепло и я уже знаю, что не откажет.

— Привет, ты занят?

— Нет, говори.

— Я не могу ни до кого дозвониться, а мне надо срочно Ахилла ветеринару показать.

— Что с ним?

— Ничего не ест, спит целый день, вялый какой-то. С ним что-то не то. А я сама не донесу тушу.

— Я буду у тебя через пятнадцать минут, собирайся.

Я сжимаю кулаки и счастливо улыбаюсь. Часть проблемы решена.

— Я буду готова, спасибо.

Юра отключается, а я собираюсь за пару минут. Заталкиваю кота в переноску. Он даже это терпит, не сопротивляется. Совсем плох.

Переодеваюсь в платье на выход, поправляю прическу и подкрашиваю губы.

Сажусь возле окна и жду. Не хочу задерживать ни его, ни себя.

Юра не обманывает, приезжает через пятнадцать минут. Паркуется под окнами. Несмотря на лето, все равно в темных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Кажется, я уже говорила, что в таком виде противозаконно ходить не свободным мужчинам.

Ставит машину на сигнализацию. По времени, он приехал с работы. Опять голодный, а мне и предложить некогда поесть.

Я открываю дверь, сама сажусь на банкетку и обуваюсь. Правая балетка легко надевается, на левой вожусь дольше. Подпятник загибается и прилипает к стельке. Дотянуться самой не получается. Приходится взяться за обналичку на двери и опасно наклониться, чтобы достать до пятки. Тянусь — тянусь и не достаю.

— Так, где больной? — поднимаю голову, Юра уже на пороге. Готов.

— Он там, в комнате, на кровати, я сама не донесу.

— Понял, — разувается, сворачивает, проходит четко к месту дислокации пациента.

— Ну, что это ты удумал? Рано еще помирать.

Мне не так смешно, как Домбровскому.

Я снова пытаюсь дотянуться до пятки. Когда уже этого живота не будет…

— Давай, я помогу, — Юра ставит переноску с котом на пол и присаживается.

Аккуратно обхватывает мою лодыжку, расправляет подпятник. А у меня простреливает внизу живота. Эти касания неспециальные… Архивы поднимают с грифом “запрещено вскрывать”, но хочется, чтобы продолжал. Он, скорее всего, и не вкладывает в это так много, как я чувствую, но меня накрывает, так хочется нежности и объятий. Массажа пяточек.

Откидываю голову, пока не упираюсь затылком в стену, вспоминаю, какой массаж он умеет делать.

Ненавижу и хочу. Ладно, не ненавижу. Обижена на него, но все равно хочу.

— Все, можем идти, — отпускает ногу, обувается сам.

— Да.

Забирает кота в переноске, помогает мне подняться. Я позволяю.

— Мне кажется, ему это клетка уже маленькая.

И правда его шерсть торчит через все отверстия.

— Он просто пушистый очень.

Спускаемся в лифте. Я смотрю на Ахилла, но чувствую, как Юра рассматривает меня. На родинке на шее фокусируется. Мельком пересекаемся взглядами, я не могу дольше рядом с ним.

Память отказывать начинает. Во мне столько злости и обиды было, что сейчас с трудом могу вспомнить все. Только то, что он папу посадил, на переднем плане.

Юра сначала ставит кота на заднее сидение, пристегивает его. Потом помогает сесть мне, тоже пристегивает. Опять в его машине. Опять этот запах. Опять едем вместе. Общие дела какие-то.

— В какую клинику едем?

— Вот по этому адресу, — протягиваю ему визитку.

Мы отъезжаем от дома. Едем в тишине. Я слышу, как сама же шумно сглатываю.

— Я видел коробки у тебя в квартире, розовые. У тебя будет девочка?

Девочка… Если бы… Все равно же узнает когда-то. Может, надо начинать готовить?

— Не совсем девочка.

— То есть не совсем? Мальчик?

— Нет, — выдыхаю, собираюсь с мыслями.

— Мау, — на заднем сидении мяукает Ахилл, я сразу оборачиваюсь, Юра притормаживает.

— Что с ним? — спрашивает, потому что оторваться от дороги не может.

— Не знаю, — киваю ему, — Ахилл, ты как?

Кот вяло открывает глаза и смотрит на меня пару секунд, потом опять закрывает.

— Ну, Ахиллес…

— Саш, не накручивай. Сейчас покажем врачу, он поднимет его на ноги. Еще бегать будет.

Сворачиваем на светофоре.

— А если нет?

— Не думай о плохом. Врачи на то и врачи, чтобы всех спасать. Протезы собакам ставят, выхаживают, а наш просто отравился чем-то.

Наш… С каких это пор он стал нашим, интересно. Как совместное имущество.

— Мы приехали.

Паркуемся возле клиники. Юра помогает мне отстегнуться, но самостоятельно я могу только дверь себе открыть и ноги на землю поставить. Дальше без помощи никак.

Юра подает руку, помогает подняться, придерживает меня, как будто могу упасть, закрывает дверь, забирает Ахилла. Идем все вместе в клинику.

Перед нами парень с овчаркой и женщина с кошкой. Я занимаю очередь, но, когда подходит очередь парня, он меня пропускает. То ли я, то ли Ахилл, то ли мы оба вызываем удвоенную порцию жалости.

— Ну, что, Ахиллес, кто нашел твое уязвимое место? Ты же у нас бессмертный, а тут вдруг решил захворать? — Усмехается ветеринар.

Запомнил моего куна по интересному имени еще с детства, когда лечили его подвернутую лапку. Врач осматривает, измеряет температуру, проверяет слизистую.

— Александра, когда он перестал есть?

— Несколько дней назад.

— Меняли корм, жилье, обстановку.

— Нет, ничего.

— К вам приходил, просил погладить живот или где-то еще.

— Нет. С того момента как-то вообще спал дальше от меня. Как будто боялся заразить.

— Стресс может какой-то?

— Ну, какой стресс, он дома живет со мной, все время. Он даже на улицу не выходит.

— Надо бы выгуливать иногда.

Я глажу Ахилла, своего мальчика любимого. На все согласна, чтобы его вылечить. Он то посмотрит на меня, то глаза прикроет.

— Прививки?

— По возрасту все сделано.

— Признаков болезни и чего-то опасного нет. Больше похоже на стресс или все-таки отравление. Проведем гемодиализ, почистим его. Потом посмотрим. — Киваю. — Минут тридцать-сорок займет.

Ахиллу выбривают одну лапку, ставят капельницу. Нас располагают в коридоре, где все оборудовано под “зал ожидания”.

Я сажусь рядом с Ахиллом, глажу подушечку на перевязанной лапке. Он даже не пытается вырваться или убежать. Совсем обессиленный лежит.

Юра опускается рядом со стаканчиком кофе, мне протягивает воду. Неудобно перед ним, с работы, голодный, я тут со своими проблемами.

Пластиковый стул не то, что неудобный. Он впивается во все места. Тыковки мои просыпаются, начинают шевелится, становится еще некомфортней.

Я откидываю голову назад, глубоко дышу, чтобы снять напряжение. Прилечь бы, но не тут.

— Неудобно?

— Спина затекает, но я потерплю. Лишь бы с ним все хорошо было.

Я снова меняю положение. Теперь разворачиваюсь спиной к Юре и опираюсь на его руку или плечо. Домбровский не стесняясь приобнимает меня одной рукой, фиксируя.

Я наглею в край, снимаю одну балетку и вытягиваю ногу на стульчике. Так более менее.

— Саш, — шепчет сзади на ухо.

— Что?

— Так ты не дорассказала? Кто у тебя там? И не девочка, и не мальчик. Не кот же? — усмехается и разминает мне поясницу.

Надо бы его отфутболить, но мне так хорошо и удобно. Как в Зазеркалье оказываюсь, где все наоборот.

— Там три девочки.

Три твоих девочки, но сейчас я этого сказать не могу. Странно слышать про такое в ветлечебнице.

Все замирает, останавливается. В моменте на паузе. Даже, если сам все поймет, ну, значит, поймет.

— Три? — переспрашивает, как будто ослышался.

— Да.

— То есть, тройня?

— Да.

Ничего не спрашивает, делает за моей спиной несколько глотков.

— Три? — поднимает руку вверх и показывает три пальца.

— Да, три.

— В одном животе три?

— Да, в одном животе три. А что такое?

— Так это… пффф… как это. У тебя две руки.

— Страшно было бы получить сразу три ребенка? Три дочки? Работать всю жизнь на прокладки и лифчики.

— Ну… ко всему можно привыкнуть.

— Я уже привыкла и готова.

— Ты… у меня нет слов, это подвиг в моем представлении.

— А я тогда трогал твой живот, чувствовал одного? То есть одну? А ты различаешь, кто где?

Я так и сижу к нему спиной, не вижу глаз и выражения лица. Но как будто там и радость, и волнение, и желание помочь.

Пока ему этой информации достаточно.

— А где они? Ты различаешь?

— Тебе интересно?

— Отец как-то рассказывал про тройню, но я не представлял, как это на самом деле.

— Две лежат по краям, — показываю руками, где головки, одна в центре, чуть ниже, вниз головой.

— А это нормально? Не опасно для ребенка?

— Вроде нормально.

— Сань, я подумал, а Ахилл об этом знает, может у него поэтому стресс? Ну, то есть я не хочу показаться странным, но, если он тебя понимает, то может, узнал, что там трое и захандрил?

— Я ему давно сказала, поэтому, если он все понимает, то это не из-за тройни.

— Может, паникует?

— Он кот, они не испытывают эмоций. У него рефлексы.

— Когда он ел последний раз?

— Пару дней не ест. Я думала сразу, что воротит нос от корма, но потом начала давать и другие продукты, все равно не ест.

— Вот я заходил к тебе на той неделе, он ел?

— Ты ушел, я отдала ему твою сметану, он не ел ее.

— Я здоров, сдавал анализы на днях, Валера сказал, все хорошо. Так что, даже, если он ночью втихаря лизнул, это не от меня.

— Подожди, в тот день я утром отрезала ему курицу, еще говорила, что не пойду в магазин, нам хватит. Днем он ее съел, потом мы легли спать, ты приехал вечером, он уже ничего не ел. Да. Точно.

— Так, может, та курица была испорченная?

— Тогда бы его рвало или диарея была.

— Давайте проверим, — к нам приходит врач, осматривает Ахилла. — Уже заканчивается. Надо бы ему еще пару дней прокапать глюкозу. И я бы в вашем положении, — смотрит на меня, — не рекомендовал жить с ним пока. Я сажусь, нащупываю ногой балетку.

— То есть? А где ему жить?

— Вы беременны, а он может быть источником токсоплазмоза.

— Он здоров, никуда не ходит. Он был в лечебнице, это уже потенциальное место, чтобы заразиться. Плюс его надо будет носить первое время, чтобы не вставал.

— Я справлюсь.

— Подумайте, зачем рисковать ребенком, найдите, у кого кот может пожить неделю-две?

Гормоны вибрируют, уносят в истерику. Я смотрю в глазу Ахиллу, сама начинаю плакать.

— Саш, подожди, с ним все хорошо, это главное. — Юра гладит по плечу. — Ну, не плачь. И рисковать детьми нельзя.

— Кто будет о нем так заботится, как я?