Глава 24

Назар Утром я собираюсь в клинику, глушу все эмоции и концентрируюсь только на одном – разобраться. Раз и навсегда. Миша бегает по дому, радостно собирая игрушки в маленький рюкзак. Он радуется поездке, предвкушает поход в кафе после больницы, и я, глядя на него, чувствую, как в груди что-то неприятно сжимается. Он слишком маленький, чтобы понимать, что происходит между мной и Миланой. Для него мама и папа – единое целое. Семья. Он верит, что так будет всегда. Мы садимся в машину, и дорога занимает не больше часа. Всё это время Миша болтает без умолку, рассказывает про садик, про друзей, про то, как они с Олесей лепили снеговика. А я ловлю себя на мысли, что его голос – единственное, что сейчас удерживает меня от взрыва. Я злюсь. Не так, как обычно – холодно и рассудительно, а по-настоящему, с горячим, разъедающим нутро раздражением. Я чувствую, как злость пульсирует в висках, сжимает челюсть, заставляет пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Всё, что произошло за последние дни, переполняет меня, словно бурлящая лава, готовая вылиться наружу. Миша сидит на заднем сиденье машины, болтает ногами и напевает что-то себе под нос. Он беззаботен, потому что не понимает, что взрослые в его жизни играют в какие-то странные, неправильные игры. – Пап, мы быстро вернемся? – спрашивает он. – Как пойдёт, сынок, – отвечаю, выруливая на стоянку перед клиникой. Здание выглядит, как и сотни других частных медицинских центров: стеклянный фасад, ухоженные кусты, идеальный порядок. Я выхожу из машины, жду, пока Миша выберется сам, потом привычно приглаживаю его волосы. Он шмыгает носом от холода, но улыбается. Внутри клиники тепло, пахнет стерильностью и дорогим кофе. Мы поднимаемся на нужный этаж, где нас встречает молоденькая медсестра в белоснежной форме. – Пап, а какой врач у меня будет? – спрашивает Миша, задирая голову вверх. – Иван Иванович занят, вас примет Валерия Ивановна, – вдруг раздаётся женский голос. Я смотрю на девушку и напрягаюсь. – Кто сказал, что Мишу примет Валерия? Доктор Малых должен был сменить педиатра, так сказала мне жена, – утверждаю. – Так назначено. Доктор сам изменил расписание. Она вас ждёт, – женщина заминается, но всё же кивает. Я резко сжимаю пальцы на ладони сына, но тут же ослабляю хватку. – Нет, мы уже были у Валерии. Нам нужен только Иван Иванович. Девушка хлопает большими густо накрашенными ресницами, потом смаргивает еще раз и кивает, понимая, что я не согласен на альтернативу. – Я сейчас уточню. Иван Иванович в операционной, – говорит, извиняясь за накладку. – Я могу пока отвести Мишеньку в игровую зону, чтобы время прошло быстрее. Миша с радостью уходит с медсестрой, а я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя, как напряжение в воздухе сгущается. И оно не обманывает меня. – Назар. Ну, наконец-то, – выдыхает томный женский голос. Я поворачиваю голову и встречаю взгляд Леры. Она стоит в нескольких шагах от меня, в идеально сидящем белом халате, подчёркивающем тонкую талию. Её волосы аккуратно собраны в хвост, а на губах играет лёгкая улыбка. Она выглядит спокойно, даже уверенно, но в глазах – нечто большее. Предвкушение. – Нам нужно поговорить, – говорит она, чуть склонив голову набок. Я медленно провожу рукой по лицу. – Да, нужно. Она кивает, чуть прикусывает губу и жестом приглашает меня следовать за ней. Я захожу в кабинет, слышу, как она закрывает дверь, а потом разворачивается ко мне. – Назар… – она тихо выдыхает и делает шаг вперёд. Я даже не успеваю отреагировать, как её пальцы мягко касаются моей груди. – Я так ждала, когда мы сможем поговорить без посторонних. Я резко отстраняюсь, но она тут же делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. – Ты же чувствуешь это, Назар… – её голос становится ниже, мягче. – Чувствую что? – холодно спрашиваю я. Она улыбается, проводит пальцами по лацкану моего пиджака. – Между нами искры летают. Ты это знаешь. И ты меня хочешь, не отрицай. Твоя убогая жена даже не может нам помешать, – улыбается гадина. – Между нами ничего нет. Хватит нести херню. Я хочу поговорить о другом, – жёстко отвечаю я, убирая её руку. Она моргает, но тут же снова приближается, кладёт ладонь мне на щёку, тянется… – Нет, ты хочешь меня, – шепчет Лера и прижимается губами к моим. Чёрт! Я отталкиваю её резко, с силой, сжимая запястье так, что она вздрагивает. – Что ты творишь? Ты совсем охуела?! – мой голос срывается на злой рык. Она смотрит на меня, тяжело дышит. – Я люблю тебя, Назар. Я сжимаю челюсть. – Ты подстроила всю эту грязь, Лера. Влезла в мою жизнь, устроила цирк с фотографиями. Какая блять любовь?! Чего ты добиваешься? Хочешь сесть за слежку и вторжение в частную собственность? Или надеешься, что папа вытащит? Она медлит, затем медленно кивает. – Да, я передала твоей жене наши фото. И что? Я застываю. – Ты больная? Вот так просто говоришь мне это? – мой голос громом отскакивает от стен кабинета. Лера начинает мелко дрожать от страха и напряжения. – Я… – она делает короткий вдох. – Я не могла больше ждать, Назар. Я люблю тебя. Всегда любила. Она должна была узнать правду. И уйти. Я хмурюсь, всё во мне напрягается. – Какую правду, дура?! – Что я тебе нужна. Что Милана тебя не ценит. Она не та женщина, которая должна быть рядом с тобой, Назар. Она холодная, закрытая, она отталкивает тебя. Я же… Я могла бы стать той, кто всегда поддержит, поймёт. Я тяжело дышу, не свожу с неё взгляда. Леру натурально колбасит. – Какая же ты идиотка, Лера, – говорю глухо. – Нет! – она делает шаг вперёд, почти с отчаянием. – Всё не так! Я хотела, чтобы ты понял! Я могла бы быть хорошей матерью для твоих детей, Назар. Я люблю Мишу, и Олеся тоже ко мне привыкнет. Ты сам видел, как мы ладим с твоим сыном… Я невольно вспоминаю, как она говорила о Мише, как заботливо поправляла ему шарф в тот день в клинике, как ласково спрашивала про его самочувствие. Милана об этом не знает. И не узнает. Слишком я хреново поступил с женой, а он этого не заслужила… – Я мудак, что вообще разрешил тебе поцеловать меня. Ты лезешь в чужую семью, Лера, – говорю я. – Это не любовь. Это болезнь. Её глаза наполняются слезами, но я больше не хочу слушать. – Ты больная, – выдыхаю я, глядя на Леру с презрением. Она стоит передо мной, тонкие пальцы сжимаются в кулаки, в глазах – упрямство и затаённая злость. Ещё мгновение назад она плакала, умоляла, а теперь снова нападает. – Я всё сделала ради нас! Ты сам меня хотел! – выкрикивает Лера, её голос срывается. – Ради тебя, Назар, я решила прогнать твою дуру-жену! Я сжимаю челюсти, ощущая, как в груди разрастается ярость. – Ради нас? – глухо повторяю я. – Нет никакого «нас», Лера. Не было и не будет. Она трясёт головой, волосы рассыпаются по плечам, а в глазах вспыхивает ярость. – Ты держишься за Милану из жалости! – Лера делает шаг ко мне, её лицо искажает гнев. – Я не слепая! Ты не любишь её! Ты просто привык к ней, потому что она первая появилась в твоей жизни! Я молчу, только сжимаю кулаки. – Милана ничего не сделала для тебя! – продолжает Лера с нажимом. – Она слабая, никчёмная! Она разрушает тебя! Она даже родить тебе здоровых детей не смогла! Мир перед глазами взрывается. Я перестаю слышать. Всё сжимается в груди, но не от боли, а от ледяной ярости. – Что ты сказала? – мой голос звучит тихо, угрожающе. Но Лера не понимает, в какую бездну падает. – Твой сын инвалид, Назар! Ты это знаешь! – выплёвывает она с каким-то бешеным азартом, не замечая, что переступила грань. – Он никогда не станет нормальным! Милана испортила тебе жизнь, родила тебе выродков, а не здоровых наследников! Я резко хватаю её за горло и с силой прижимаю к стене. Лера захлёбывается воздухом, глаза расширяются от ужаса, пальцы судорожно хватаются за моё запястье. – Повтори, – рычу я, сжимая пальцы. Она пытается дышать, но не может. Её ногти впиваются в мою кожу, но мне плевать. – Повтори, сука! Я смотрю на неё и вижу только грязь. Грязь, которая коснулась моей семьи. Моих детей. – Назар… – сипит Лера, слёзы текут по её лицу. Я сжимаю зубы. Внутри ураган. Я почти готов ударить её. Я хочу, чтобы она почувствовала хотя бы толику той боли, что сейчас во мне. Но в последний момент я ослабляю хватку и резко отшатываюсь. Лера оседает по стене, держась за горло, судорожно хватает воздух ртом. – Ты… с ума сошёл… – выдыхает она. – Ты ничтожество, – говорю я снова, глядя на неё с отвращением. – Не смей больше приближаться к моей семье. Раздавлю. Она всхлипывает, но я уже не слушаю. Разворачиваюсь и выхожу, оставляя её одну.