Глава 15. Тварь
Аса сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие мимо улицы. На людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что чья-то жизнь только что рассыпалась в прах.
«Почему?»
Мысль пришла не сразу. Сначала была только пустота. Выжженная, ледяная, в которой не осталось места ничему. А потом, откуда-то из глубины, поднялся голос. Тот, который она душила годами. Тот, который никогда не позволяла себе слушать. Фернух учил, что эти мысли яд. Так почему сейчас они не могут просто исчезнуть?
«Почему я? Почему всё это — снова?»
Она закусила губу, вцепившись пальцами в подол платья.
«Я убила Фернуха. Я вернула титул. Я вырастила детей. Я… я заслужила покой. Хотя бы немного. Почему они не могут оставить меня в покое? Почему я должна снова и снова сражаться за то, что другим достаётся просто так?»
Слёзы — нет, не слёзы. Она не плакала. Но что-то душило её изнутри, рвалось наружу, требовало выхода.
«Я устала. Я так устала, что не могу больше. Не могу притворяться. Не могу делать вид, что всё в порядке. Не могу…»
И память, жестокая и услужливая, отбросила её на двадцать один год назад. В ту ночь, когда она впервые оказалась запертой в комнате с Калаэном Глортейном. И когда ей пришлось выбирать, как выжить.
* * *
Двадцать один год назад
Налла завозилась на руках, сонно моргая, и Аса, покачивая её, напевала беззвучную колыбельную. Губы шевелились, но ни звука не вырывалось. Девочка вздохнула, прижимаясь щекой к тётиному плечу, и через минуту её дыхание стало ровным, глубоким.
Аса подождала ещё немного, чувствуя, как маленькое, тёплое тельце тяжелеет, расслабляется, доверчиво обвисает в руках. Потом осторожно, стараясь не потревожить, опустила Наллу на кровать. Поправила одеяло, подоткнула со всех сторон, убрала светлую прядь с раскрасневшейся щеки и легла рядом.
Ей начинала нравится эта жизнь. Спокойная, размеренная. Без смертей, погонь. Без всей той грязи, что она видела столько лет.
Герцог Пискля, свернувшийся клубком у ног девочки, поднял голову, приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова уткнулся носом в одеяло.
Аса перевела взгляд на дверь. Она оставила её приоткрытой на случай, если кот захочет выйти.
Поэтому сначала она почувствовала запах.
Слабый, едва уловимый, принесённый сквозняком из коридора. Запах Калаэна — дым, сосна, драконья пряность, которую она узнала бы из тысячи. Но что-то было не так. Что-то примешивалось к этому знакомому аромату, разбавляло его, делало чужим, почти болезненным.
Аса нахмурилась. Потянула носом глубже, и внутри у неё всё оборвалось.
Горячка. Пот. И ещё что-то. Острое, металлическое, почти животное. Запах страха. Не того, липкого, трусливого, который бывает у жертв. Другого. Звериного. Того, который исходит от хищника, попавшего в капкан.
Потом она услышала шаги.
Тяжёлые, неровные, сбивающиеся с ритма. Кто-то шёл по коридору, цепляясь за стены, за перила, за каждую опору, которая попадалась под руку. Кто-то, кто едва держался на ногах.
Аса отступила от двери, инстинктивно потянулась к поясу. И нащупала только ткань рубашки и ночной сорочки. Кинжал остался в мешке в шкафу.
Она метнулась за ним, распахивая дверцы шкафа. И замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как каждая клетка тела кричит об опасности. Но это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия.
Дверь распахнулась.
Калаэн стоял на пороге, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки. Рубашка была растегнута на груди, и Аса увидела чешую. Тёмную, переливающуюся, она проступала на шее, на ключицах, на руках, которые дрожали. Глаза его — серые, такие родные — сейчас были чужими. Зрачки вытянулись вертикальными щелями, и в них плескалась боль. Настоящая, животная, выматывающая.
Он сделал шаг вперёд. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, едва успев выставить руки, чтобы не удариться лицом об пол.
— Тень, — выдохнул он, и голос его, хриплый, сдавленный, прозвучал в тишине комнаты как мольба. — Помоги…
Аса стояла, глядя на него, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. В голове пульсировала одна мысль, холодная, ясная, как лезвие её кинжала:
«Что с тобой сделали?»
Калаэн стоял на коленях посреди её комнаты, вцепившись пальцами в дощатый пол. И пальцы эти... Аса замерла, глядя, как ногти на его руках удлиняются, темнеют, загибаются острыми, хищными крючьями. Когти. Настоящие драконьи когти, которых она никогда не видела даже в бою, когда он трансформировался полностью.
— Нет... — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Нет, нет, нет...
Он раскачивался, сжимая и разжимая пальцы, и каждое движение давалось с трудом, будто он боролся с чем-то внутри себя. С тем, что рвалось наружу, ломало его изнутри.
Аса шагнула к нему. Осторожно, боясь спугнуть. В груди колотилось сердце, но руки были спокойны. Они всегда были спокойны, когда дело касалось опасности.
— Тень... — он поднял на неё глаза, и в этих глазах, с вертикальными зрачками, плескалась такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Что-то не так... Это не дракон... Я не...
Он не договорил.
Из его горла вырвался звук. Не рык, не стон, что-то среднее, чужое, почти механическое. А потом его рот раскрылся, и Аса увидела пламя.
Она успела отшатнуться. Струя огня ударила в стену, оставляя на досках чёрную, дымящуюся полосу. Запах гари, острый, въедливый, смешался с тем, что уже был в комнате — страхом, горячкой, драконьей пряностью.
Налла завозилась во сне, закряхтела.
Аса обернулась. Девочка лежала на кровати, натянув одеяло до подбородка, и её светлые волосы, освещённые луной, казались серебряными. Рядом, свернувшись клубком, спал Герцог Пискля, и даже не проснулся.
«Увести. Немедленно».
Аса рванула к Калаэну, схватила его за плечо, заставляя подняться. Он был тяжёлым, неподъёмным, но она не чувствовала веса. Только адреналин, только одно желание — убрать его отсюда. Подальше от Наллы.
— Тень... — прохрипел он, цепляясь за неё, и когти впились в ткань её платья, прорывая её. — Я... я не могу...
Она не слушала. Волокла его к двери, через порог, в коридор. Он спотыкался, падал, снова поднимался, и каждый раз она была рядом, подхватывала, тащила дальше.
— Идиот... — выдохнул он, и в его голосе, сквозь боль и хрип, прорвалось что-то очень похожее на отчаяние. — Я идиот... Не послушал тебя... Думал, ерунда... А это... Клара приходила... я прогнал ее... Она мне что-то подлила.
Он замолчал, вцепившись в перила лестницы. Когти оставляли глубокие борозды на дереве.
— Что это, Тень? — спросил он, и в его глазах, этих чужих, вертикальных глазах, плескался страх. — Не дракон... Это что-то другое... Что-то, что хочет... — он сглотнул, и кадык его дернулся. — Мяса. Крови. Оно хочет...
Он не договорил. Аса и так поняла.
Она толкнула дверь его спальни, втащила его внутрь. Калаэн рухнул на кровать, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он лежал, раскинув руки, тяжело дыша, и чешуя на его теле, казалось, становилась всё темнее, всё плотнее.
Но то зелье не могло же так подействовать?! Это был афродизиак. Простой афродизиак! Оно не могло так подействовать!
Или могло?
— Тень, — позвал он, не глядя на неё. — Слушай меня. Внимательно. Если я не справлюсь... если это... если оно возьмёт верх... — он повернул голову, и их взгляды встретились. — Ты должна будешь защитить Акориана. Других драконов. Город. Никто не должен узнать, что случилось. Если мы не сможем это остановить...
Он замолчал. Губы его дрожали, и когти впивались в покрывало, разрывая его в клочья.
— Ты должна будешь меня убить, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из сжатого горла. — Обещай мне. Обещай, что сделаешь это.
Аса смотрела на него. На его лицо, искажённое болью. На глаза, которые уже не были человеческими. На чешую, которая проступала всё отчётливее.
Она покачала головой.
Один раз. Коротко. Отрицательно.
— Тень, — голос его сорвался на рык, и в этом рыке было столько боли, столько отчаяния, что у неё внутри всё перевернулось. — Ты должна. Если я превращусь в чудовище... если я потеряю себя... Я не хочу убивать. Я не хочу, чтобы на моей совести были тысячи невинных жизней. Ты слышишь?
Она слышала. Но не могла. Не сейчас. Не после всего, что между ними было.
«Я за помощью», — сложились её пальцы, и жест этот был резким, почти грубым. — «Я сейчас. Я быстро. Ты держись».
Она развернулась и шагнула к двери. Рука уже взялась за ручку, когда за спиной раздался его голос:
— Я приказываю.
Аса замерла.
— Я приказываю тебе, — повторил он, и в голосе его зазвенела сталь, та самая, командирская, которой он отдавал приказы на войне. — Защитить их. Акориана. Драконов. Город. Защитить от меня и от заговора. Это приказ, Тень.
Она стояла, не оборачиваясь. Сжимала ручку двери так, что побелели костяшки.
«Я сейчас», — повторила она мысленно. — «Я быстро. Ты держись».
Она дёрнула дверь.
И не смогла сделать шаг.
Ноги не слушались. Тело не подчинялось. Она стояла на пороге, вцепившись в ручку, и чувствовала, как магия — проклятая, ненавистная магия, которую она так и не сняла до конца, — опутывает её, сковывает, не даёт двинуться с места.
Приказ.
Он отдал приказ. Расплывчатый, чудовищный, невозможный. Если она сейчас позовет на помощь, все узнают. Люди узнают, насколько опасны драконы, если теряют контроль. Род ДиСкалия свергнут с трона. Акориана убьют.
Фернух всегда отдавал четкие, конкретные приказы, которые, впрочем, оставляли пространство для маневра мекешу. Но приказ защитить — расплывчат. Слишком расплывчат. И магия теперь сама решала, какие ее действия относятся к защите, а какие нет.
И теперь, если она выйдет из комнаты — она нарушит приказ и умрет. Пока она не выполнит его или пока он не отменит, заклятие не отпустит её.
Внутри, там, где только что клокотал страх, медленно, очень медленно, наступала ледяная, вымораживающая пустота.
Она не могла уйти.
Она не могла позвать на помощь.
Она не могла ничего.
Только стоять и слушать, как за спиной Калаэн борется с тем, что пожирает его изнутри. Только чувствовать, как его дыхание становится всё тяжелее, всё чаще, как когти впиваются в покрывало, как чешуя проступает на его теле, превращая человека в зверя.
Аса закрыла глаза.
«Налла», — подумала она. — «Прости меня. Я не могу прийти. Я не могу…»
Она не договорила. Потому что заклятие, которое она так долго носила, которое так старательно разрушала звено за звеном, сейчас держало её мёртвой хваткой.
За спиной раздался звук.
Не рык. Не стон. Что-то более глубокое, первобытное, от чего воздух в комнате стал тяжелым, вязким, будто время замедлилось. Калаэн ревел. Низко, гортанно, и в этом реве не осталось ничего человеческого.
А потом сквозь этот звериный, леденящий душу звук прорвался голос.
— Беги... — прохрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их сквозь сжатое горло, сквозь когти, которые царапали гортань изнутри. — Тень... беги... Пожалуйста... спасайся... не дай ему...
Он не договорил. Рев снова перекрыл голос, и Аса слышала, как он борется. Как рвётся покрывало под когтями. Как скрипят пружины кровати. Как его дыхание становится всё чаще, всё тяжелее, всё меньше похожим на дыхание человека.
Она стояла у двери, вцепившись в ручку, и не могла сделать шаг.
Приказ держал её. Сковал по рукам и ногам, приковал к этому месту, к этой комнате, к этому чудовищу, которое просыпалось у неё за спиной.
— Пожалуйста... — прошептал он, и в этом шёпоте не было командирской твердости, не было стальной нотки приказа. Было только отчаяние. Чистое, животное, выматывающее. — Беги... Тень... я не хочу... не хочу тебя... убить.
Она обернулась.
Хотела сказать ему. Объяснить, что не может. Что заклятие не отпускает. Что она не может уйти, даже если очень захочет. Что она здесь. С ним. До конца.
Её пальцы уже поднялись, складываясь в первый жест, когда она увидела его глаза.
Он не смотрел на неё.
Не мог. Или уже не понимал, что на него смотрят. Зрачки его, вертикальные, хищные, блуждали по комнате, не фокусируясь, не узнавая. Чешуя покрывала лицо, шею, руки, проступала сквозь разорванную рубашку, переливалась в тусклом свете луны.
Два звена.
Два проклятых звена отделяли её от полной свободы. Она планировала разорвать их через месяц. Но времени не было. Если она не сделает этого сейчас, Калаэн умрет. Или ей придется его убить.
Аса разжала пальцы. Медленно. Очень медленно. Будто прощалась с чем-то.
Потом закрыла глаза и нырнула внутрь себя. Туда, где пульсировали остатки проклятия Фернуха. Два тёмных, вязких узла, сплетённые из чужой воли и чужой ненависти. Она чувствовала их каждый день. Каждую минуту. Они были частью её, как шрамы, как онемевшие голосовые связки, как память о матери, лежащей на снегу.
«Прощайте», — мысленно сказала она.
И рванула.
Боль пришла не сразу. Сначала была белая, ослепительная вспышка, за которой не осталось ничего. А потом мир взорвался. Её тело перестало подчиняться. Кости заныли, заскрипели, завыли. Каждое позвонок, каждая фаланга, каждый миллиметр скелета, казалось, горел в раскалённой печи.
Аса упала на колени, не издав ни звука. Только сжала челюсть так, что заскрежетали зубы. Только вцепилась пальцами в дощатый пол, оставляя на нём кровавые царапины.
Она знала, что будет больно. Знала, что организм взбунтуется, что магия, годами подавляемая, хлынет наружу, сметая всё на своём пути.
Но она не знала, что это будет настолько невыносимо.
«Налла», — пронеслось в голове. — «Налла наверху. Я должна… я должна…»
Она заставила себя подняться.
На дрожащих, не слушающихся ногах. Сквозь боль, которая разрывала её изнутри. Сквозь тьму, которая наваливалась на сознание, пытаясь утащить в спасительное забытье.
Она встала.
— Прости... — выдохнул на кровати Калаэн, и это слово, тихое, почти неслышное, прозвучало в комнате как последний человеческий звук. — Прости...
А потом запах ударил в ноздри.
Аса замерла, не дыша. Не могла дышать. Потому что запах, который она почувствовала, был знакомым. Слишком знакомым.
Дракон. Да. Дым, огонь, та самая пряность, которую она знала так хорошо. Но под ним, глубже, въевшись в этот привычный аромат, как болезнь въедается в здоровую плоть, было что-то другое.
Лес. Сырая земля. Гнилая листва. И тот особенный, приторно-сладкий запах, от которого у неё внутри всё оборвалось.
Хелтры.
Она узнала бы его из тысячи. Из миллионов. Тот самый запах, который она учуяла в лесу, когда длинные, нечеловеческие руки выхватывали ахнастанцев. Когда она замерла и молилась всем богам, чтобы её не заметили.
Тот самый запах, который теперь исходил от Калаэна.
Аса смотрела, как он поднимается.
Медленно, неестественно плавно, будто тело перестало подчиняться законам человеческой механики. Когти впивались в покрывало, в матрас, в деревянную спинку кровати, оставляя глубокие, рваные борозды. Чешуя переливалась, становилась темнее, плотнее, и в этом свете, лунном, холодном, она казалась не живой, а чужой, надетой на него кем-то другим.
Он выпрямился во весь рост.
Тело его было телом Калаэна. Высоким, сильным, с широкими плечами и длинными руками, которые сейчас казались ещё длиннее из-за когтей. Лицо — его лицом, с острыми скулами и жёсткой линией губ. Но глаза... глаза были чужими.
В них не осталось ничего человеческого.
Только голод. Только жажда. Только то древнее, первобытное, что спит в глубине каждого хищника и просыпается, когда приходит время охотиться.
Аса стояла, не в силах пошевелиться. Не от страха. От понимания.
Калаэна там не было.
Тот, кто стоял сейчас в двух шагах от неё, тяжело дыша, сканируя комнату горящими, немигающими глазами, был не им. Это была тварь. Чудовище, которое носило его тело, его лицо, его запах — запах дракона, смешанный с чем-то более древним, более тёмным, более опасным.
Тварь, которая жаждала крови.
Аса чувствовала это. Чувствовала каждой клеткой. Запах хищника на охоте заполнил комнату, вытесняя всё остальное. Он был густым, липким, почти осязаемым. Он обещал боль. Смерть. Конец.
Она стояла, вцепившись в ручку двери. Она не успела уйти, и знала, что она заперта здесь, с ним. С этой тварью, которая только что была Калаэном.
И которая сейчас, кажется, заметила её.
Аса смотрела на эту тварь, на когти, на чешую, на глаза, в которых не осталось ничего человеческого, и понимала: в частичной трансформации ей с ним не справится. Он сильнее, быстрее и опаснее, чем когда-либо. Её кинжал, оставленный комнате, сейчас все равно был бы бесполезен. Её магия не выдержит и минуты. Её тело не успеет уклониться от первого же удара.
Если попытается драться — умрёт. Если попытается бежать — умрёт.
Уйти она не могла. Остаться — тоже.
Тварь стояла, не двигаясь.
Смотрела на неё горящими, немигающими глазами. Вертикальные зрачки сузились до тонких щелей, и в этом взгляде не было ни спешки, ни нетерпения. Только ожидание. Только голод, который мог позволить себе быть терпеливым.
Аса знала этот взгляд. Видела его у хищников, когда те загоняли добычу. Они не бросаются сразу. Они ждут. Смотрят, как жертва мечется, боится, теряет силы. А потом — один бросок. Один удар. И всё.
«Почему?»
Мысль пульсировала в висках, горячая, горькая, несправедливая. Почему сейчас, когда она наконец свободна? Когда она рванула последние звенья проклятой цепи, которая держала ее так долго? Когда она поверила, что сможет вернуть себе нормальную жизнь? Не ту, где каждый день — бой, каждую ночь — смерть, а ту, где можно просто сидеть у окна, смотреть на снег и знать, что завтра не нужно будет никого убивать.
Почему она должна умереть так?
Не в бою, с оружием в руках, лицом к лицу с врагом, как человек. А как кусок мяса, который будут рвать когтями. Как добыча, которую загнали в угол. Как…
Тварь смотрела на неё.
Аса заставила себя дышать. Глубоко, ровно, так, чтобы не выдать страха. Вдох. Выдох. Вдох. И в этом ритме, в этом привычном, спасительном ритме, она вдруг учуяла то, что было скрыто за запахом охоты.
Запах хищника, готового к броску.
Запах крови, которую он жаждал.
И под ними, глубже, там, где инстинкты переплетались, не разбирая, где кончается одно и начинается другое, — ещё один запах.
Возбуждение.
Аса замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Она узнала этот запах. Чувствовала его раньше — у мужчин, которые смотрели на неё с вожделением. У Калаэна, когда он целовал её в Геларте и в той комнате после победы. Когда просил остаться. Когда…
Три самых древних инстинкта хищника.
Охота. Выживание.
И размножение.
Он смотрел на неё не только как на добычу. Он смотрел на неё как на самку.
Мысль была безумной, дикой, невозможной. Но нюх не врал никогда. Возбуждение, густое, горячее, оно не перебивало запах крови. Но тварь определенно хотела её. Или хотел Калаэн, и это отголоски его желания? Не разобрать! Да и не все ли равно?
Тварь хотела убить. Хотела сожрать. Но и хотела ее так, как самец хочет самку, когда приходит время спаривания.
Аса вспомнила. Старшие мекеши говорили о том, что после близости с женщиной хочется спать. Что даже самый сильный, самый опасный зверь становится сонным, сытым, ручным. Что это — единственное время, когда его можно убить. Или усмирить. Или…
Она не знала, сработает ли это с тем, что стало с Калаэном. Не знала, осталось ли в этой твари хоть что-то человеческое, способное отреагировать на ласку, а не на боль. Не знала, сможет ли она сделать то, что задумала.
Но знала другое.
Она не умрёт сегодня.
Не так. Не как кусок мяса. Не в этой комнате, когда там, наверху, спит Налла и ждёт, когда тётя вернётся.
Аса сделала вдох. Медленный, глубокий, собирая волю в кулак.
И начала двигаться вперёд.
Тварь замерла. Глаза её, горящие, немигающие, следили за каждым движением. Когти чуть сжались, впиваясь в покрывало, но она не бросилась. Ждала. Оценивала.
Аса поднесла руки к вороту ночной рубашки. Пальцы дрожали. Мелко, противно, и она не могла это контролировать. Но она заставила их двигаться. Расстегнула первую пуговицу. Вторую. Третью.
Ткань разошлась, открывая ключицы, шею, плечи. Холодный воздух коснулся кожи, и она вздрогнула. Но не остановилась.
Тварь зарычала. Глухо, низко, и в этом рыке не было угрозы. Было что-то другое. Нетерпение. Желание. Тот самый голод, который она почувствовала в запахе.
Аса смотрела ей в глаза. В эти чужие, вертикальные глаза, которые не узнавали её. И продолжала расстёгивать пуговицы.
Рубашка поползла вниз. Сначала с правого плеча, потом с левого. Ткань скользнула по коже, задержалась на мгновение на локтях, и Аса, стряхнув её, позволила упасть на пол.
Она стояла перед ним в одной тонкой сорочке, которая ничего не скрывала. Свет луны падал на её плечи, на руки, на грудь, которая вздымалась слишком часто, слишком тяжело. Она чувствовала его взгляд. Горячий, тяжёлый, он скользил по её телу, и внутри, там, где страх боролся с решимостью, разгоралось что-то новое.
Стыд? Нет. Стыд она забыла много лет назад, в школе Фернуха.
Это было другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия.
Тварь зарычала снова. Громче. Настойчивее.
Аса медленно, очень медленно, спустила сорочку с плеч. Ткань поползла вниз, обнажая грудь, живот, бёдра. Она стояла, не прикрываясь, не пытаясь защититься, и смотрела в эти чужие, горящие глаза.
Она не умрёт сегодня. Она сделает всё, чтобы выжить.
Она сделала шаг вперёд.
Тварь двинулась быстрее, чем Аса могла моргнуть. Когти сомкнулись на её плечах, разворачивая, толкая вперёд, и она полетела на кровать, не успев даже вскрикнуть. Простыни обожгли кожу холодом. Пружины жалобно скрипнули под тяжестью двух тел.
Аса закрыла глаза.
«Это он», — сказала она себе, чувствуя, как когти скользят по бокам, переворачивая её на живот. — «Это всё ещё он. Его тело. Его руки».
Она пыталась ухватиться за эту мысль, как за спасительную соломинку. Он любил её. Он защищал её. Он был нежен с ней — в те редкие минуты, когда позволял себе забыть, что она не просто агент, не просто Тень, а женщина, которую он хотел.
«Представь, что это он».
И это было бы легко, если бы запах не говорил другое.
Аса вдыхала, и каждый вдох приносил новые, пугающие оттенки. Тварь всё ещё хотела крови. Жажда убийства никуда не исчезла, только притихла, затаилась, уступив место другому голоду. Но она была здесь. Аса чувствовала её под слоем возбуждения, который, казалось, разжигал в чудовище что-то древнее, почти забытое.
Когти сжались на её бёдрах, раздвигая, удерживая. Тварь зарычала — низко, гортанно, и в этом рыке не было ни нежности, ни просьбы. Только требование. Только власть.
А потом он вошел в неё.
Аса закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Боль была — острая, непривычная, но не та, которой она боялась. Она знала, что будет больно. Её учили терпеть боль. Учили не кричать, не стонать, не выдавать себя ни звуком, даже когда тело разрывают на части.
Она справится.
Тварь начала двигаться. Ритмично, грубо, без той ласки, которую Аса чувствовала в поцелуях Калаэна. Каждое движение было рывком, каждое — напоминанием, что это не он. Не тот, кто держал её за руку в столичной каморке. Не тот, кто закрыл её собой от выстрела. Не тот, кто учил язык жестов, чтобы понимать её без записок.
Зверь.
Чистый, первобытный зверь, который брал своё.
Аса лежала, прижавшись щекой к простыне, и чувствовала, как когти скользят по её коже. Острые, горячие, они оставляли за собой тонкие, болезненные полосы. На бёдрах, на спине, на плечах — везде, где тварь держала её, чтобы она не двигалась.
Она не боялась близости.
Не этого она боялась.
Аса боялась того, что чувствовала под запахом возбуждения, под рычанием, под тяжестью чужого тела. Тварь боролась. Не с ней. С собой. Желание обладать самкой и желание разорвать её плоть сплелись в один тугой, пульсирующий узел, и Аса не знала, что победит в следующую секунду.
Когти впились глубже.
Она почувствовала, как по бедру потекла тёплая струйка. Кровь. Её кровь. Запах ударил в ноздри, острый, металлический, и тварь зарычала громче. В этом рыке Аса услышала то, чего боялась больше всего.
Голод.
Не голод по самке. Другой. Тот, что просыпается, когда хищник чувствует кровь. Когда инстинкт убийцы берёт верх над всем остальным.
Она замерла, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Каждое движение твари отдавалось в её теле болью, но она не смела шевельнуться. Не смела издать ни звука. Потому что знала: одно неверное движение, один крик, один взгляд — и тварь сорвётся.
И тогда будет не близость.
Будет смерть.
Когти скользнули выше, к талии, сжимая, впиваясь. Аса чувствовала, как они вибрируют от напряжения, как каждое движение твари становится резче, грубее, как запах крови смешивается с запахом возбуждения, создавая тошнотворный, пьянящий коктейль.
Она закрыла глаза.
«Не сейчас», — подумала она, и мысль эта была единственным, что держало её в реальности. — «Не сейчас. Не так».
Она не знала, что победит. Не знала, проснётся ли завтра утром. Не знала, увидит ли когда-нибудь Наллу, услышит ли её лепет, почувствует ли маленькие ручонки, обнимающие её за шею.
Но она знала, что будет бороться.
До последнего.
А потом что-то изменилось.
Ритм сбился, стал резче, чаще. Движения потеряли ту механическую, почти бездумную размеренность, что была вначале. В них появилось что-то новое.
Нетерпение.
Не охотника, который ждёт, когда жертва обессилит. Другое. То самое, которое она чуяла в запахе с самого начала.
Тварь зарычала — громко, низко, и в этом рыке не было угрозы. Было освобождение. Когти впились в её бёдра с такой силой, что Аса почувствовала, как рвётся кожа. Боль вспыхнула, горячая, острая, но она не вскрикнула. Только закусила губу до крови, чувствуя, как солёный привкус смешивается с металлическим запахом, который всё ещё витал в комнате.
Толчки стали глубже, грубее, и Аса закрыла глаза, позволяя телу расслабиться. Не потому, что ей стало легче. А потому, что сопротивление могло спровоцировать зверя. Потому что любое движение, любой звук могли стать последними.
Она не знала, сколько это длилось. Секунды. Минуты. Вечность.
А потом он кончил.
Тварь замерла на мгновение, напряжённая, как струна. Рык вырвался из её груди — низкий, протяжный, полный того самого, первобытного удовольствия, которое Аса чувствовала запахом. А потом его тело обмякло, и тяжесть навалилась на неё всей своей массой.
Калаэн — или то, что было Калаэном — рухнул на неё, уткнувшись лицом в её спутанные волосы. Когти, ещё мгновение назад впивавшиеся в её тело, разжались. Дыхание, хриплое, тяжёлое, стало медленнее, глубже.
Аса лежала, не двигаясь. Чувствовала, как его сердце колотится где-то у её лопаток. Как постепенно, удар за ударом, оно замедляется. Как мышцы, напряжённые до предела, расслабляются одна за другой.
Тварь засыпала.
Аса ждала. Сначала просто лежала, прислушиваясь к дыханию. Потом осторожно, едва заметно, попробовала пошевелиться. Он не отреагировал. Только всхрапнул — тихо, почти по-человечески, — и его рука, всё ещё лежавшая на её талии, чуть сжалась в последнем, полусонном движении.
Она подождала ещё. Минуту. Две. Пять.
Потом, собрав всю волю в кулак, начала выбираться.
Тело не слушалось. Ноги дрожали, руки подкашивались, и каждое движение отдавалось болью в исполосованных бёдрах, в спине, в плечах. Но она не останавливалась. Скинула с себя тяжёлую, обессиленную тушу, сползла с кровати, чуть не упав на колени.
Калаэн не проснулся.
Аса стояла посреди комнаты, голая, дрожащая, в полосах запёкшейся крови, и смотрела на него. Он лежал на животе, раскинув руки, и чешуя на его теле лишь слегка начала бледнеть. Длинные и хищные когти не втягивались, но дыхание было ровным, глубоким.
Она выжила.
Мысль пришла не сразу. Сначала была только пустота. Вымороженная, выжженная, в которой не осталось места ни страху, ни боли, ни отчаянию. А потом, медленно, как вода сквозь трещины в камне, начало просачиваться понимание.
Она выжила.
Аса подняла с пола ночную рубашку, которую скинула, когда решилась на этот безумный, невозможный шаг. Ткань была изорвана, испачкана кровью, но она натянула её, не глядя. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, и она завязала узел на том, что осталось от ворота.
Потом подошла к двери. Прислушалась.
В коридоре было тихо. Только сердце колотилось где-то в горле, напоминая, что она жива.
Она выжила.
Запах хелтра, чужой, приторно-сладкий, что смешивался с драконьей пряностью, стал тоньше. Слабее. Он ещё витал в воздухе, въелся в простыни, в её волосы, в кожу, но Аса знала: к утру исчезнет совсем. Растворится. Останется только воспоминание.
Калаэн будет в порядке.
Она не знала, как это объяснит себе завтра. Не знала, вспомнит ли он что-нибудь. Не знала, сможет ли смотреть ему в глаза после этой ночи. Но знала другое.
Ей не пришлось убивать его.
Не пришлось выбирать между ним и городом, между ним и драконами, между ним и теми, кто спал сейчас в своих домах, ничего не подозревая. Тварь отступила. Заснула. Ушла туда, откуда пришла.
Калаэн остался жив. Акориан остался жив. Город уцелел.
Она выжила.
И выполнила приказ.
Она стояла у двери, вцепившись в ручку, и чувствовала, как внутри, там, где только что было холодно и пусто, медленно, очень медленно, разливается что-то. То, что остаётся, когда проходишь через ад и остаёшься в живых.
Остальное не имело значения.
Кровь на бёдрах затянется. Синяки на плечах сойдут. Когти оставили шрамы. Но у неё и так было достаточно шрамов, чтобы ещё несколько ничего не изменили.
Главное — она выжила.
Аса открыла дверь и шагнула в коридор. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, но она шла. К лестнице на третий этаж. К маленькой комнатке, где спала Налла, свернувшись калачиком.
К той жизни, которую она не имела права потерять.
Сегодня она её отстояла.
И это было главным.
* * *
Аса медленно выдохнула и открыла глаза, возвращаясь в настоящее. Дрожь в руках утихала, сменяясь знакомым, ледяным спокойствием, которое помогало ей выживать.
Но тело помнило. Каждая царапина, каждый синяк, каждый шрам — всё это было здесь, под слоями зажившей кожи и выстроенной за двадцать лет брони.
В отражении окна кареты на неё смотрела женщина с белым, как мел, лицом. Герцогиня Дельрини. Та, кого не сломать. Та, кто всегда справляется.
Она постучала в окошко кучеру.
— Ваша светлость?
«В Дом помощи», — показала она жестом. — «Сначала туда, потом на завод».
* * *
Поздний вечер опустился на гарнизон «Северный бастион» тяжелыми синими сумерками. Фонари у ворот уже зажглись, отбрасывая маслянистые пятна света на брусчатку, и часовые, сменившиеся с дневного дежурства, кутались в плащи, прячась от промозглого ветра, что тянул с реки.
Налла вышла из кареты, не дожидаясь, пока кучер подаст руку. Юбка зацепилась за подножку, но она, не глядя, рванула ткань, оставляя на металле клок зеленого шелка. Ее лицо в свете фонарей казалось бледным, почти прозрачным, а пальцы, сжимавшие край накидки, дрожали.
Она подошла к часовому.
— Мне нужно видеть лейтенантов Дельрини, — голос ее был ровным, но в нем слышалась та особенная, сдерживаемая дрожь, которая бывает у людей, когда они боятся признаться себе в страхе. — Немедленно.
Часовой, молодой парень с жидкими усиками и еще не обветренным лицом, узнал ее. Наллания Дельрини, племянница скандальной герцогини, той самой, о которой судачил весь город. Он замялся, не зная, как поступить.
— Госпожа, лейтенанты в казарме, и посторонним...
— Я не посторонняя. — Налла сделала шаг вперед, и в ее голосе зазвенел металл, которого парень раньше не слышал. — Я их сестра. Позовите их.
Часовой переглянулся с напарником. Тот, постарше, с нашивками капрала, кивнул: позови.
Парень сорвался с места и скрылся за воротами.
В приемной, куда Наллу проводили ждать, было холодно и пахло мастикой для сапог. Она стояла у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела на плац, где догорали последние отблески заката.
Она не заметила, как в коридоре появился майор Вирл.
Он шел из штаба, с папкой под мышкой, и собирался уже свернуть к лестнице, когда услышал обрывок фразы:
«...лейтенантов Дельрини... сестра...»
Вирл замер. Он знал эту девушку. Наллания Дельрини, племянница герцогини, та самая, что работает лекарем в госпитале. Он видел ее пару раз на приемах и запомнил спокойные, внимательные глаза и тихую, почти незаметную грацию, которая отличала всех женщин этой семьи.
Он шагнул в приемную.
— Госпожа Дельрини, — Вирл поклонился с той безупречной, отточенной годами учтивостью, которая была его визитной карточкой. — Чем могу помочь?
Налла обернулась. Увидев адъютанта генерала, она чуть заметно напряглась, но взяла себя в руки.
— Мне нужны братья. Это... семейное дело.
Вирл кивнул, не задавая лишних вопросов. Но внутри у него все похолодело.
«Семейное дело. В такое время. Когда весь город гудит о скандале. Что-то случилось».
— Я позову генерала, — сказал он, хотя Налла не просила.
И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал к лестнице.
Кабинет Калаэна находился на втором этаже, в конце длинного коридора. Вирл, знавший привычки начальника, постучал костяшками в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.
В кабинете было темно. Лампы не горели, только луна, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, серебрила пол и стены. Калаэн сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в потолок.
— Ваша светлость, — Вирл остановился у двери, — внизу госпожа Наллания Дельрини. Просит лейтенантов. Говорит, дело семейное.
Калаэн не пошевелился. Только глаза его, серые, драконьи, скользнули по лицу адъютанта.
— Что-то случилось? — спросил он, и голос его был ровным, но в нем слышалась та особенная, сдерживаемая напряженность, которая бывает перед боем.
— Не знаю, ваша светлость. Но госпожа выглядит... обеспокоенной.
Калаэн поднялся. Поправил мундир, который не снимал с утра, и, не говоря ни слова, вышел из кабинета.
Вирл поспешил следом.
На проходной уже собрались.
Эдвин и Роуден прибежали первыми. Растрепанные, в расстегнутых мундирах, с заспанными глазами, но уже настороженные. Они стояли рядом с Наллой, и Роуди держал сестру за руку, сжимая ее пальцы так, что они побелели.
Калаэн вошел, и все трое повернулись к нему.
— Что случилось? — спросил он, и в голосе его зазвенела командирская сталь.
Налла шагнула вперед. Ее лицо было белым, как мел, и в глазах, обычно спокойных, сейчас плескался страх.
— Мама уехала утром в ваш фамильный особняк, — сказала она, и голос ее дрогнул. — По вашему приглашению. Мы ждали ее к обеду. Но... — она сглотнула, и кадык ее дернулся. — ... кучер приехал один.
Калаэн замер.
— Какой кучер?
— Наш кучер, Корбен. Он сказал... — Налла замолчала, собираясь с мыслями. — Он сказал, что после поместья отвез ее в Дом помощи.
— К Йэфе? — уточнил Эдвин. Его голос был ровным, но Калаэн видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки.
— Да. — Налла кивнула. — Корбен сказал, что она пробыла в Доме помощи час. Потом вышла и попросила отвезти ее на завод. И все бы ничего, но Корбен говорит, она была... странная. Бледная... — девушка запнулась, — Он подумал, что в Доме помощи у кого-то проблемы. И сказал, что когда они прибыли на завод, мама отпустила его домой. Сказала, что вечером планирует пробежаться до дома в обличье волчицы, проветрить мысли.
— И? — Роуди подал голос, и в его обычно веселом тоне сейчас не было ни капли юмора.
— И ее никто больше не видел. — Налла выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип. — Мы ждали ее к ужину, но она так и не приехала. Я спрашивала у тети Йэфы. Она маму сегодня не видела. Когда мама приезжала, Йэфы в Доме помощи не было, она на рынок ходила.
Калаэн сжал челюсть.
— Ты проверила на заводе?
— Да. Гастон сказал, что охрана видела, как герцогиня приезжала. Но вот чтобы она выходила... Охрана ее не видела. Серил клянется, что вечером она не проходила через ворота.
— А черный ход? — спросил Эдвин.
— Серил проверил. Никто ее не видел. Вообще. — Налла посмотрела на братьев, потом на Калаэна. В ее глазах, в этих темных, волчьих глазах, плескалось отчаяние. — Мы с Нефой... мы себя накручиваем, может быть. Но в свете последних событий... — она запнулась, — нам страшно.
Калаэн смотрел на нее. На Эдвина, который стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. На Роудена, который вцепился в перила лестницы, будто боялся упасть.
— Ты говорила с ее людьми? — спросил он. — С теми, кто был на заводе?
— Да. — Налла кивнула. — Серил поднял охрану. Они прочесали весь завод, но мамы не нашли. Никто ничего не видел. Она просто... исчезла.
— Может, она в лесу? — предположил Роуди, но в его голосе не было уверенности. — Бегает где-нибудь?
— Четыре часа, Роуди. — Налла повернулась к нему. — Она уехала из Дома помощи в четыре. Сейчас почти девять. Она никогда не бегает так долго. Никогда.
— А с ней кто-нибудь связывался? — Калаэн перевел взгляд на Эдвина. — Артефакты? Магия?
— Магическое зеркало не отвечает. Нефа пробует каждые десять минут. — тихо прошептала Налла.
— Магия работает на расстоянии, — ответил Эд, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Но только если она сама захочет.
В комнате повисла тишина.
Калаэн смотрел на них. На молодых, испуганных, но держащихся. На девушку, которая боялась за мать. На парней, которые готовы были рвать когтями землю, лишь бы найти ее.
— Господин генерал, разрешите отлучится из части на эту ночь, — сказал Роуди, и в его голосе зазвенела та самая, жесткая решимость, которую Калаэн знал по бою. — Нам необходимо найти мать. Мы...
— Я с вами, — перебил Калаэн.
Роуди замолчал. Эдвин поднял голову. Налла посмотрела на генерала с удивлением.
— Я сказал, я с вами, — повторил Калаэн, и голос его не терпел возражений. — Мы ищем вместе.
— Но, господин генерал... — начал было Эдвин.
— Это не обсуждается. — Калаэн повернулся к Вирлу, который все это время стоял у двери, не проронив ни слова. — Майор, подготовьте экипаж. И свяжитесь с городской стражей. Пусть проверят, не видели ли герцогиню в городе.
— Слушаюсь, ваша светлость. — Вирл щелкнул каблуками и вышел.
Калаэн снова повернулся к братьям.
— Вы знаете, где она может быть?
Эдвин и Роуди переглянулись.
— Лес, — сказал Эд. — Если она хотела пробежаться, она пошла бы в лес. Там есть тропы, она их знает.
— И завод, — добавил Роуди. — Еще у тети Йэфы в Доме помощи. Больше ей идти было не куда.
— Тогда делимся. Вы с Роуди — в лес. Я — на завод. Налла...
— Я с вами, — сказала девушка, и в ее голосе зазвенела та же сталь, что и у братьев.
— Нет, — отрезал Калаэн. — Ты отправляешься домой. На случай, если она вернется. Или...
— Я не буду сидеть сложа руки, — перебила Налла, и ее темные глаза вспыхнули. — Она моя тетя. Я имею право...
— Ты имеешь право не мешать, — голос Калаэна стал жестче, хотя он не повышал тона. — В лесу темно. На заводе может быть опасно. Если с ней что-то случилось... — он не договорил, — ты нужна дома. Живая и здоровая. Мы не сможем заниматься поисками Асы, если придется искать еще и тебя.
Налла смотрела на него. В ее глазах, в этих темных, волчьих глазах, плескалось возмущение, гнев, отчаяние. Но она кивнула.
— Хорошо. Но если к утру вы ее не найдете...
— Найдем, — сказал Калаэн. — Обязательно найдем.
Он повернулся к двери.
— Выступаем через десять минут. Роуден, оборачиваешься и прочесываешь лес. Эдвин — вместе с братом. Надеюсь, он на загривке тебя унесет. Пытайся установить с матерью контакт с помощью магии. Я — на завод.
И вышел в ночь, оставив их в тишине проходной.
Вирл, уже вернувшийся с распоряжениями, ждал у крыльца.
— Ваша светлость, — сказал он, подавая генералу плащ, — может, стоит подключить сыскное управление?
— Нет, — Калаэн накинул плащ, застегнул пряжку. — Пока нет. Не нужно лишнего шума.
— Но если герцогиня...
— Если герцогиня пропала, — перебил Калаэн, — я найду ее сам. Без посторонней помощи.
Вирл кивнул, не задавая лишних вопросов.
Калаэн сел в карету.
— На завод, — бросил он кучеру. — Быстро.
Экипаж тронулся с места, и фонари гарнизона поплыли назад, растворяясь в темноте.
Калаэн откинулся на сиденье, закрыл глаза.
Перед внутренним взором все еще стояло лицо Наллы. Бледное, испуганное, с глазами, в которых плескалась такая боль, что у него перехватывало дыхание.
«Где ты, Аса?» — подумал он.
Ответа не было.
Только тьма за окном, только стук колес по мостовой, только глухое, давящее чувство, что время уходит.
И что они должны успеть.
Обязательно должны.