Глава 16. Хижина

Йэфа нашла её не сразу.

Хорошо, что когда-то, в первые месяцы их совместной жизни, Аса в редком порыве откровенности рассказала ей про это место. «Там всё кончилось и там всё началось». Йэфа тогда не поняла, но запомнила. А теперь поняла.

Она вышла из портала, сотканного артефактом Тео — подарком Асы на день рождения много лет назад, — и, спотыкаясь, хватаясь за стволы, двинулась вдоль кромки леса. Сучья хлестали по лицу, но она не чувствовала. Сердце колотилось в горле, воздух со свистом рвался из лёгких. Больше всего на свете она боялась опоздать. Внутри, под рёбрами, пульсировала одна-единственная, безумная, невозможная мысль: «Аса не могла же это сделать? Только не это...»

Хижина вынырнула из-за деревьев внезапно: маленькая, покосившаяся, чужая, будто присевшая от старости. Окно светилось тусклым, дрожащим огоньком — догорала свеча. Рядом Йэфа заметила табличку с вырезанным знаком Бога — последнее прибежище Таймилы. Отвела глаза, сглотнула ком в горле и, собрав волю в кулак, толкнула дверь.

Внутри царил холод, почти как на улице. Запах запустения, сырости и… безнадёжности ударил в ноздри. Печка не топлена. На лавке у окна, спиной к двери, сидела Аса. Тонкое платье, не для такой погоды, облепило плечи. Волосы, всегда убранные в строгий пучок, рассыпались по спине безжизненной, спутанной массой. Она не оборачивалась.

А на столе, прямо перед ней, в предсмертном свете одинокой свечи, лежал кинжал. Лезвие тускло блеснуло, и этот холодный, равнодушный блик полоснул Йэфу по глазам.

Она замерла на пороге. Сердце пропустило удар. Внутри всё сжалось в ледяной колючий комок. И тут её прорвало.

— Ну и чего это ты тут удумала, я тебя спрашиваю?!

Голос её зазвенел, разрывая мёртвую тишину. Аса вздрогнула, но не обернулась.

Йэфа влетела внутрь, хлопнула дверью так, что со стола слетела щепка. Она не кралась, не пыталась быть тихой. Она была злой. Злой до колик, до дрожи в руках, до солёного привкуса страха на губах.

— Я полгорода оббегала, пока поняла, куда ты могла деться! Дети места себе не находят, Налла рыдает в подушку, а ты?! Генерал весь гарнизон на поиски поднял! Лица на нём нет, я тебе скажу. Весь белый, как мел. Орал на всех, кто под руку попался. А ты здесь сидишь?! И что это, я тебя спрашиваю?!

Она подошла ближе, вновь посмотрела на кинжал, и глаза её расширились. На миг она замерла, дыхание перехватило, но она тут же взяла себя в руки. Злость — лучшее лекарство от паники. Она вцепилась в это чувство, как в спасательный круг.

Аса медленно повернула голову. Её лицо в полумраке стало маской — белой, гипсовой маской. Ни слёз, ни боли. Только пустота. Страшная, бездонная, вымораживающая пустота, от которой у Йэфы заледенели пальцы.

— Ты... ты что задумала? — голос Йэфы сорвался, но она тут же взяла его под контроль. — Ты это серьёзно?!

«Отойди, Йэфа», — жест Асы был спокойным, почти безжизненным, словно у куклы. — «Не лезь. Это не твоё дело».

— Не моё дело?! — Йэфа всплеснула руками. — Не моё дело?! А чьё же это дело, интересно?! Ты, дура такая, столько лет выживала! Столько прошла! Фернух, погони, ранения, эта твоя вечная грызня за каждый грош, за каждый кусок хлеба! И что теперь?! Из-за какой-то газетёнки руки на себя наложить решила?!

Аса смотрела на неё. В её глазах мелькнуло что-то. Может, удивление, может, горечь. Или просто блик свечи.

«Ты не понимаешь», — жест усталый, обречённый, как взмах крыла подбитой птицы.

— Чего я не понимаю?! — Йэфа подошла вплотную, нависла над ней, загораживая тусклый свет. — Что тебя грязью облили? Так тебя всю жизнь грязью поливали! Что в газетах понаписали? Да плевать на газеты! Через месяц про это забудут, новый скандал найдётся! Что люди косо смотрят? Да плевать на людей!

Она схватила Асу за плечи. Пальцы впились в тонкую ткань, чувствуя под ней ледяную, негнущуюся плоть. Йэфа трясла её, будто хотела вытрясти душу обратно в тело.

— Ты посмотри на себя! Ты — Аса Дельрини! Ты из такого дерьма вылезла, что половина этих писаек и не нюхала! И ты сейчас готова всё перечеркнуть из-за... из-за чего? Из-за того, что какой-то мужик рядом жить будет?!

Аса вздрогнула. Слово «мужик» прозвучало так просто, так по-бытовому, так… по-человечески, что это резануло сильнее любых сложных фраз.

— Да что с тобой?! — продолжала Йэфа, не отпуская её плеч. — Ты что, влюбилась в него, что ли? Так это ж хорошо! Или не влюбилась? Так и крег с ним! Переживёшь! Ты что, мужиков не переживала? Ты вон какую империю одна подняла, а тут — мужик!

Аса смотрела на неё, и в её глазах впервые появилось что-то живое. Не боль даже. Изумление. Йэфа говорила о том, о чём никто не говорил. О простоте. О быте. О том, что жизнь — это не только трагедии и подвиги, но и креговы носки, разбросанные по комнате, и храп по ночам.

Йэфа вдруг замолкла. Она смотрела в глаза Асе. И замерла.

Она видела этот взгляд раньше. В «Доме помощи». У женщин, которые приходили к ним. Избитые, униженные, сломанные, с синяками, которые не заживали годами. У тех, кто пережил такое, о чём не говорят вслух. Тот самый взгляд — пустой, провалившийся внутрь себя, когда человека уже нет, есть только оболочка, тихо звенящая пустотой.

Йэфа медленно разжала пальцы, отпуская плечи Асы. Отступила на шаг, села на лавку напротив, по другую сторону стола. Между ними всё ещё лежал кинжал и мерцал дрожащий огонёк свечи, отбрасывая на стены чудовищные, искажённые тени.

Голос её теперь стал тихим, без крика, с хрипотцой.

— Аса... — сказала она медленно, растягивая каждое слово, будто пробовала его на вкус. — Я дура. Я старая дура. Я тут разоряюсь про газеты, про скандалы... А дело не в газетах ведь? Совсем не в них.

Аса молчала. Но её молчание было ответом. Тяжёлым, как надгробная плита.

Йэфа смотрела на неё, и в её глазах было понимание. Страшное, взрослое понимание, от которого хочется выть. Она перевела взгляд на кинжал. Лезвие в свете свечи казалось живым, пульсирующим.

— Это он, да? Генерал? Что-то сделал?

Аса дёрнулась, словно от удара кнутом. Её пальцы, до этого безжизненно лежавшие на коленях, сжались в кулак так, что побелели костяшки.

Йэфа смотрела на неё, и её лицо менялось. Сначала — неверие. Потом — ужас. А потом — странная, холодная, страшная решимость, которая делает обычных женщин убийцами.

Она медленно потянулась к кинжалу. Взяла его в руки. Лезвие тускло блеснуло, отражая её собственные глаза. Посмотрела на лезвие, на свою искажённую сталью морщинку между бровей.

— А выглядит таким воспитанным! Таким благородным! Герцог, тьфу на него! А знаешь что, Аса? — сказала она, и голос её стал задумчивым, почти мечтательным, будто она прикидывала, какую капусту лучше посадить на грядке. — Если он такой... если он сделал то, из-за чего у тебя теперь глаза как у тех баб в приюте... может, не тебя надо порешить, а его?

Аса застыла. Смотрела на Йэфу так, будто у той выросла вторая голова.

— Я серьёзно, — продолжала Йэфа, и в её глазах была та самая холодная решимость, которую Аса видела у себя в зеркале тысячи раз. — Если он такой гад, что довёл тебя до этого... чего его жалеть-то? Я могу. Сама. Ты только скажи.

Она говорила это так просто, так буднично, будто предлагала сходить на рынок за картошкой или перебрать крупу. И в этой простоте было столько страшной, настоящей, животной преданности, что у Асы перехватило дыхание.

Она дёрнулась. Её пальцы сжались в кулак. Впервые за весь вечер в её глазах появилась не пустота, а что-то другое. Защита. Резкая, инстинктивная, как у волчицы, закрывающей собой волчат.

«Нет!» — жест был резкий, почти грубый, режущий воздух. — «Не смей! Он... он не виноват!»

Она замолчала так же внезапно, как начала. Словно сама не ожидала, что будет это говорить. Её руки опустились на колени и замерли.

Йэфа замерла с кинжалом в руке.

— То есть как это — не виноват? — переспросила она, не веря. — Ты здесь сидишь, на тот свет собралась, а он — не виноват?

«Он был под зельем. Ему подлили». — Пальцы Асы летали, выплёскивая слова, которые она, кажется, сама не ожидала от себя. — «Заговор против короля и драконов. Он не понимал, где он. Кто он. И что делает. В нём пробудили хелтра. Я сама... я сама себя предложила, чтобы выжить. Он не помнит ничего. Вообще ничего».

Она замолчала, не в силах продолжать. Её пальцы судорожно сжались на подоле платья.

Йэфа слушала, и её лицо снова менялось. Холодная решимость уходила, сменяясь чем-то другим — горьким пониманием. Она опустила кинжал.

— Зелье, значит, — повторила она медленно, глядя на лезвие. — Не помнит. А ты — помнишь.

Это был не вопрос. Это был приговор.

— И теперь ты должна с ним жить. В одном доме. Каждый день видеть. Каждую ночь...

Она замолчала, не в силах договорить. Потому что представила. Представила, каково это — каждый день смотреть в лицо человеку, чьё тело помнит твоё, а душа — нет. Чьи руки когда-то причинили боль, а он даже не знает об этом.

Аса кивнула. Один раз. Коротко. Резко.

И в этом кивке было всё.

Йэфа молчала долго. Очень долго. Свеча догорала, оплывая, и огонёк метался, выхватывая из темноты то одну деталь, то другую. Потом она перевела взгляд на кинжал, на свечу, на руки Асы, сцепленные в кулак.

— А о детях ты подумала? — спросила она тихо.

Аса подняла голову. В её глазах была новая боль — не та, ледяная, а живая, горячая, которая жжёт изнутри.

«Подумала. Если я уйду, на них давить перестанут. Они взрослые. Переживут. Я им больше не нужна».

Йэфа смотрела на неё, и вдруг её лицо исказилось. Не от злости. От боли. От той острой, как нож, боли, которую Аса только что причинила ей этими словами.

— Не нужна? — переспросила она шёпотом. — Ты... ты правда так думаешь?

Она встала, подошла к Асе, села рядом на лавку. Взяла её руки в свои. Ладони у Йэфы были тёплыми, шершавыми, с натруженными пальцами, пахли мукой и домом. Тем самым домом, который они построили вместе.

— Ты им нужна, Аса. Сама нужна, понимаешь? Просто... как мать.

Аса смотрела на неё. Слёз не было. Голосовые связки сгорели тридцать лет назад, а вместе с ними, казалось, сгорела и способность плакать. Но внутри, там, где жила волчица, кто-то тихо и безнадёжно завыл.

— Холодно тут, — сказала Йэфа ровно, будто они встретились на рынке. Будто ничего не происходило. — Продрогла ведь совсем. Лето нынче холодное. Сейчас печку затоплю.

Она начала возиться с растопкой, не глядя на Асу. Спички, береста, щепки. Руки дрожали, но голос должен был быть ровным. Она заставляла себя говорить, потому что тишина в этой хижине была убийственной.

— Я когда тебя в первый раз увидела, — продолжала Йэфа, чиркая спичкой, — ты тоже холодная была. Стояла на пороге, прижимала к себе свёрток с Наллой, и вся дрожала. А в глазах — пустота. Я тогда подумала: «Или привидение, или покойница». А потом ты мне записку сунула про молоко. И кошель с деньгами. И я поняла: нет, не покойница. Живая. Злая. И вцепилась в эту жизнь зубами.

Огонь в печке разгорался, по стенам плясали тени, запахло дымом и теплом. Йэфа подкладывала лежащие рядом дрова (и откуда они тут взялись?), не оборачиваясь.

— Ты тогда не сдалась, Аса. Хотя было за что. Сестра мёртвая, на руках чужой ребёнок, за спиной — погоня. А ты не сдалась. Ты выжила. Ради неё. Ради Наллы.

Аса не двигалась. Сидела, как каменная. Только ветер трепал край её платья у щиколоток.

Йэфа наконец повернулась. Посмотрела на неё в упор. Потом перевела взгляд на кинжал, который так и лежал на столе. Тусклый, бесполезный, страшный.

— А теперь, значит, сдалась? — голос её дрогнул впервые за этот вечер. — Из-за мужика? Из-за того, что тебе с ним в одном доме жить надо?

Аса медленно повернула голову. Её лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Ни слёз, ни боли — только пустота, которую Йэфа видела однажды, много лет назад, на пороге своей ночлежки.

Аса подняла руку. Жест медленный, тяжёлый, как занесённый для удара молот.

«Я не могу. Я думала, что смогу. Что умом всё понимаю. А не могу. Каждый раз, когда он рядом, у меня внутри всё сжимается. Я задыхаюсь. Мне кажется, что он снова станет этой тварью. А я стану дичью. Я не хочу бояться. Но тело… оно не забыло. Оно помнит. И я не знаю, как это остановить».

Йэфа слушала. В её глазах не было жалости. Жалости Аса не вынесла бы. Было что-то другое. Понимание. И тихая, страшная решимость, которая живёт в женщинах, переживших войну.

Она встала с колен, отряхнула юбку. Подошла к столу.

— Это твой выбор, Аса, — сказала Йэфа тихо. — Ты всегда сама выбирала. За тебя никто не решал. Ни Фернух, ни обстоятельства, ни кто-то другой. Ты. Всегда.

Она села на лавку напротив. Между ними — кинжал и дрожащий огонёк свечи, которая вот-вот погаснет.

— Если ты решила, что сегодня тот день, когда ты сдаёшься… я не буду тебя отговаривать. Не имею права. Ты мне не дочь, не сестра, не подруга даже. Ты просто та, кому я жизнью и сыном обязана. И если ты решила её закончить… я приму.

Голос её дрожал, но она держалась. Смотрела Асе прямо в глаза. Долго. Очень долго. Секунды растягивались в часы.

А потом добавила. Тихо, почти беззвучно, одними губами:

— Но перед тем, как ты это сделаешь… подумай вот о чём. Налла. Эд. Роуди. Нефа. Ты для них — всё. И если ты сейчас уйдёшь… они никогда не поймут почему. Они будут винить себя. «Мы не уберегли», «мы не досмотрели», «мы её довели». Эта вина сожрёт их изнутри. Налла без тебя — как без воздуха. Ты думаешь, она переживёт? Физически — да. А душой? Она каждый день будет просыпаться и думать: «Я не уберегла. Я виновата». И так — всю жизнь. Эд замолчит навсегда. Роуди будет шутить громче всех, чтобы никто не заметил, как у него внутри всё горит. А Нефа... она озвереет окончательно. Будет крушить всё вокруг, потому что не сможет простить себя.

Йэфа крепко сжала её пальцы, почти до боли.

Аса смотрела на неё. В её глазах впервые за весь вечер появилось что-то, кроме пустоты. Боль. Живая, острая, пульсирующая боль.

«А что мне делать?» — жест сорвался, пальцы дрожали, ломаясь. — «Всё рушится. Всё, что я строила годами. Дети страдают. Дело рушится. Я… я не знаю, как жить дальше».

Йэфа наклонилась вперёд, положила свои руки поверх её. Ладони у нее были тёплыми, шершавыми, пахли мукой и домом — тем самым домом, который Аса построила для них всех.

— А никто не говорит, что ты должна знать, — сказала она тихо. — Ты не обязана всё знать, Аса. Ты не обязана быть сильной каждую минуту. Ты не обязана тащить всё на себе.

Она сжала её пальцы — крепко, ободряюще.

— Ты можешь просто… жить. День за днём. Иногда — плохо. Иногда — чуть лучше. А иногда — так, что хочется выть. Но ты живёшь. Потому что ты уже однажды выжила, когда выжить было нельзя. Потому что ты сильнее, чем думаешь. И потому что… — она замолчала, сглотнула ком, — …потому что я тебя не отпущу. Слышишь? Не сейчас. Не так.

Аса смотрела на их сцепленные руки. На свои побелевшие костяшки. На тёплые, живые пальцы Йэфы. Потом медленно подняла взгляд на неё. В её глазах слёз по-прежнему не было, и это слегка пугало Йэфу, но она взяла себя в руки.

— Давай так, — сказала она наконец. — Сейчас мы топим печку, греемся, пьём чай. Меня Налла прямо с рынка выдернула, так что чай у меня с собой, в корзинке. Потом ты спишь. А завтра… завтра мы что-нибудь придумаем. Вместе. Не одна. Вместе.

Аса молчала долго. Очень долго. Потом медленно, едва заметно, кивнула.

Йэфа выдохнула. Шумно, с присвистом, будто несла тяжёлый мешок и наконец опустила его на землю. Встала, подошла к печке, подложила ещё дров. Достала из корзинки заварку, нашла в домике кружку и котелок. Начала хлопотать, создавая этот простой, бытовой шум, который заполнял тишину и не давал мыслям Асы снова уйти в бездну.

Аса сидела, смотрела, как она возится. Как тени от огня пляшут на её спине. Как пар валит от котелка. И понемногу, очень медленно, её плечи перестали дрожать, а дыхание стало ровнее.

— А это я пока у тебя заберу. На всякий случай. Не обижайся.

Аса смотрела, как кинжал исчезал в складках юбки Йэфы, и вдруг — коротко, судорожно — выдохнула. Словно всё это время не дышала.

Йэфа обняла её. Крепко, по-простецки, прижимая к себе, гладя по спине, по этим напряжённым, каменным лопаткам, как маленькую.

— Дура ты, Аса, — шепнула она в её волосы. — Самая родная моя дура. Ну чего ты выдумала-то? Ну как же я без тебя? А?

Аса не ответила. Она просто сидела, прижавшись к Йэфе, и позволяла себе то, чего не позволяла никогда — быть слабой. Быть той, кого спасают.

За окном было темно. В печке разгорался огонь, потрескивали дрова. Две женщины сидели в старой, покосившейся хижине, и одна из них только что вернулась с того края, откуда не возвращаются.

Вернулась. Потому что другая не отпустила.

***

Свет пробивался сквозь тусклое окно — серый, безжалостный, какой бывает только в предрассветные часы. В печке догорали угли, в хижине было тепло, пахло золой, сушёными травами и… покоем. Странным, непривычным покоем.

Аса открыла глаза.

И не сразу поняла, где она. Потолок низкий, тёмные балки, пахнет деревом и дымом. Не её спальня с высокими потолками. Не её дом.

Потом память вернулась — толчком, обжигающим, как пощёчина. Жёстким, беспощадным рывком.

Хижина. Кинжал. Йэфа.

Она медленно повернула голову. Деревянно, будто шея затекла. Йэфа сидела на лавке у печки, поджав ноги, и смотрела на неё. В руках — кружка с чем-то горячим, пар поднимается над краем. Лицо у Йэфы усталое, под глазами синие тени, но взгляд — живой, тёплый, внимательный.

— Проснулась, — сказала Йэфа просто. Не спросила «как ты», не бросилась обнимать. Просто констатировала факт, как то, что за окном рассвет.

Аса села. Движения медленные, деревянные, каждое давалось через силу. Тело слушалось плохо, словно не своё, словно она была куклой, которую бросили и забыли. Волосы спутаны, платье измято. Холодно. Она куталась в плед, который, видимо, ночью на неё набросили.

Йэфа подошла, протянула кружку. Горячий травяной чай обжигал пальцы сквозь глину, но это было приятно, это возвращало в тело. Возвращало в реальность.

— Пей, — сказала Йэфа. — Травы успокаивающие. Я всегда с собой ношу, мало ли.

Аса взяла кружку. Пила молча. Горячо, горьковато, пахло мятой и ещё чем-то — может, зверобоем. Вкус жизни. Самый простой, обычный вкус, который она чуть было не забыла навсегда.

Йэфа села рядом на лавку. Не вплотную, но близко. Тоже молчала.

Долго молчали. Только потрескивали угли в печке да за окном где-то кричала птица — натужно, надрывно, будто звала кого-то.

Наконец Аса поставила кружку на стол. Подняла руки. Жесты медленные, тяжёлые, но чёткие. Слишком чёткие, как у человека, который заново учится ими владеть.

«Спасибо»

Йэфа смотрела на неё, и в её глазах было что-то тёплое, почти материнское, от чего у Асы сжалось сердце.

— Не за что, — сказала она просто. — Ты бы и сама справилась. Просто... не сразу. Тебе нужно было выспаться.

Аса покачала головой. Один раз. Коротко.

«Я не про это. Я про...» — Она замолчала, не в силах договорить. Рука показала в сторону стола, где вчера лежал кинжал. Там было пусто.

Йэфа кивнула.

— Понимаю. — Пауза. — Ты как вообще?

Вопрос, на который невозможно ответить. Аса пожала плечами. Жест вышел усталым, почти детским, совсем не похожим на ту железную леди, которой её знал весь город.

«Не знаю. Пусто».

— Это нормально, — Йэфа сказала это так уверенно, будто всю жизнь только и делала, что лечила такие состояния. — После такого всегда пусто. Потом заполнится. Чем-нибудь. Работой, детьми, дурацкими заботами. Жизнью, в общем.

Аса смотрела на неё. Взгляд тяжёлый, но в нём уже не было вчерашней мёртвой пустоты. Был вопрос, живой, человеческий.

«Что мне делать?»

Йэфа вздохнула. Отвела взгляд, посмотрела в окно, на серый снег, на голые ветки, которые ветер бросал из стороны в сторону.

— А это тебе решать, Аса. Я своё вчера сказала.

Она повернулась к ней.

— Остаётся жить с ним. Или не жить. Третьего не дано.

Аса молчала. Её пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели, а по керамике пошла тонкая трещинка.

«Я не могу его видеть. Каждый раз, когда он рядом... у меня внутри всё переворачивается».

— Знаю, — кивнула Йэфа. — Ты вчера говорила.

«Но если я откажусь — дети пострадают. Наллу уволят. Эд и Роуди... они и так уже отбиваются от вопросов. Но и так — не выход».

Йэфа слушала. Кивала. Смотрела на неё внимательно, изучающе, как смотрят на человека, которого спасли с того света и теперь проверяют — вернулся ли он окончательно.

— Тоже верно.

Аса подняла на неё глаза. В них была не боль даже, а какая-то страшная, обречённая ясность человека, который заглянул в бездну и теперь знает, что обратной дороги нет.

«Я пойду на это. На брак. Он хороший человек, Йэфа. Да и потом, он предлагал лишь фиктивный брак на год. Если его никто снова зельем поить не будет, то ничего и не случится».

Йэфа смотрела на неё долго. Очень долго. Потом медленно кивнула.

— Тяжёлый крест ты на себя берёшь, Аса.

«Другого нет».

— А рассказать ему не хочешь?

«Нет»

Она повернулась к Йэфе. В её глазах была та самая обречённая ясность, от которой у Йэфы сжималось сердце и холодели пальцы.

«Год я как-нибудь переживу. А там... посмотрим».

Йэфа слушала, и в её глазах было понимание. И восхищение той силой, которую Аса даже не считала силой. И боль — острая, материнская боль, потому что она знала: Аса не умеет делать что-то наполовину. Если она решила терпеть — она будет терпеть. Стиснув зубы. До конца.

— Год, значит, — повторила Йэфа медленно, пробуя слово на вкус. — Ну, год — это не вечность. Это триста шестьдесят пять дней. Можно по дням считать. Один день прожила — молодец. Ещё один — опять молодец.

Она говорила это так просто, так по-житейски, будто речь шла не о жизни с человеком, чьи руки помнят твоё тело, а о диете или скучной работе.

— Я, знаешь, когда на Претта обижалась, тоже по дням считала. «Сегодня потерплю, завтра посмотрим». А потом смотрю — а терпеть-то уже и не надо. Привыкла. И даже нравиться стало.

Аса смотрела на неё с тенью давно забытой иронии, которая когда-то помогала ей выживать.

«Ты сравнила — мужа и... это».

— А что такого? — пожала плечами Йэфа. — Мужики они все одинаковые, по сути. Храпят, носки разбрасывают, внимания требуют. Твой генерал, поди, тоже не ангел. Может, хоть храпеть не будет. И то плюс.

Она говорила это нарочито грубо, по-простецки, сбивая пафос, спуская трагедию с небес на землю. Чтобы Аса оставалась здесь, в этой хижине, где пахнет золой и травяным чаем. И это работало.

Аса смотрела на неё, и вдруг коротко и судорожно выдохнула. Не смех, нет. Но что-то близкое — облегчение. Тёплая волна, разливающаяся в груди.

«Год», — повторила она, будто пробуя слово на вкус, проверяя, не жжётся ли оно. — «Я справлюсь».

— Справишься, — кивнула Йэфа. — Ты всё можешь, Аса. Я знаю.

Она встала, потянулась, хрустнув суставами. Старая, натруженная спина давала о себе знать. Прошлась по хижине, беря в руки корзинку.

— Давай так. Сейчас мы завтракаем. У меня с собой хлеб, сало, яйца. Потом расходимся по домам. И начинаем жить дальше. День за днём. А если станет совсем невмоготу, ты мне скажешь. Я приду. Всегда.

Она обернулась. Смотрела Асе прямо в глаза.

— Договорились?

Аса медленно кивнула.

Йэфа улыбнулась, впервые за всё утро. Улыбка у неё была простая, тёплая, чуть кривоватая, с морщинками в уголках глаз.

— Вот и славно. А теперь подвинься-ка, я тут яичницу буду жарить. На голодный желудок даже такие важные решения принимать нельзя.

И она начала хлопотать у печки, наполняя хижину запахом жареного сала, шипением яиц и той простой, будничной жизнью, которая, казалось, была потеряна навсегда.

Аса сидела, смотрела на неё, и понемногу — очень медленно, почти незаметно — её плечи перестали быть напряжёнными, а дыхание стало глубже. Напряжение, державшее её последние дни, отпускало с каждым вдохом.

Она приняла решение. Самое страшное в своей жизни. Она будет жить с ним. Рядом. Каждый день. Делать вид, что всё хорошо. Носить маску, которую научилась надевать ещё в школе Фернуха.

Всего лишь год.

А там — посмотрим.

***

Наёмная карета остановилась у ворот. Аса вышла — бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, но на ногах. Только пальцы, сжимавшие край накидки, чуть заметно дрожали. Йэфа осталась внутри. Они договорились, что она не пойдёт в дом, чтобы не создавать лишних вопросов. «Если что — я в Доме помощи, ты знаешь», — сказала она напоследок.

В гостиной оказался развёрнут настоящий штаб. Несколько военных в мундирах сновали с бумагами, кто-то докладывал адъютанту, разложив на столе карту. В центре этого хаоса стоял Калаэн. Он был в мундире, но небритый, с растрёпанными волосами, под глазами тени. Видно, не спал всю ночь. Увидев Асу, он замер на секунду, и на его лице мелькнуло такое облегчение, что ей даже стало страшно. Словно он сам только что вернулся с того света.

За его спиной стояли все четверо. Налла с красными глазами, опухшими веками, в домашнем платье. Нефа, злая от страха, от бессилия, от того, что не могла ничего сделать. Роуди пытался держать лицо, но видно было, как он переживает: побелевшие костяшки пальцев выдавали его с головой. Эд стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, но в его серо-голубых глазах застыло напряжение, какое бывает перед боем.

Налла бросилась к ней, обняла крепко, отчаянно, вцепившись в плечи:

— Мама! Где ты была?! Мы обыскались! Генерал... весь гарнизон на ноги поднял! Мы думали...

Она не договорила, но все понимали — думали страшное.

Аса позволила себе секунду — всего секунду — прижать Наллу к себе, чувствуя, как дрожит её тело. Потом мягко отстранилась. Подняла руки. И тут включился её защитный механизм, отработанный годами, спасавший не раз. Она играла.

«А вы чего тут штаб развернули?» — жест резкий, раздражённый. Она обвела взглядом военных, адъютанта, карты на столе. — «Я что, маленькая девочка, чтобы за мной с армией гоняться?»

— Мама! Мы тут с ума сходим, а она… — в голосе Нефы звучали злость и облегчение, перемешанные в один коктейль.

«А я артефакт связи дома забыла!» — перебила Аса, и в её жестах было настоящее, неподдельное раздражение. — «С вами вечно так: чуть что — сразу паника. Я на час задержалась, а вы уже войска поднимаете».

Она специально преуменьшала. «На час» вместо «на всю ночь». Это тоже было частью игры — частью маски, которую она надела, как доспех.

Нефа зашипела, как рассерженный котёнок, топнула ногой:

— Мама! Чтобы больше не забывала! Слышишь? Я тебе лично артефакт на шею повешу, если надо! Будешь с ним спать, есть и ванну принимать!

Несмотря на грубость, в её голосе было столько любви и страха, что у Асы на мгновение сжалось сердце. Но она не позволила себе раскисать.

Роуди подошёл, осторожно, бережно обнял её за плечи, будто она могла рассыпаться:

— Мам, ну правда. Мы же волнуемся. Ты хоть где была?

Аса пожала плечами. Жест вышел усталым, но она не давала ни одной трещине проступить на этой идеальной маске.

«Район старых складов, за северной заставой. Приступ начался, еле добралась до ближайшей гостиницы. Переждала».

Калаэн сделал шаг вперёд. Военные за его спиной замерли, понимая, что сейчас не время. Воздух в холле стал плотным, тяжёлым.

— Приступ? — переспросил он. Голос у него был хриплым от того, что он кричал всю ночь, отдавая приказы. Но в нём звучала командирская требовательность. — О каких приступах идёт речь?

Аса посмотрела на него. Их взгляды встретились — серые и чёрные. И в этом взгляде было столько всего, что Калаэн на мгновение потерялся, а Аса… Аса уже взяла себя в руки, собирая волю в кулак.

«Старое, — жест небрежный, почти отмахивающийся, словно речь шла о надоевшей мухе. — Когда заклятие Фернуха снимала, слегка ошиблась. Теперь иногда выкручивает. Я привыкла».

Она говорила это так буднично, так обыденно, будто речь шла о лёгкой простуде или больном суставе. И в этой будничности было столько боли, что Калаэн сглотнул, а Эд, стоявший у стены, чуть заметно напрягся.

— Слегка? — переспросил он тихо. — Насколько «слегка»?

Аса пожала плечами почти безразлично.

«Переживаемо. Не умру».

Она смотрела на него в упор, и в её взгляде читалось: «Отстань. Не сейчас. Не здесь. Не при детях».

Калаэн кивнул. Принял. Отступил на шаг, на два, давая ей пространство.

— Военные, за мной, — скомандовал он коротко, и в голосе снова зазвенела сталь. — Поиски сворачиваем. Герцогиня нашлась. Сообщите господину Абнетри и господину Трилдору, чтобы тоже сворачивали поиски и возвращались домой.

Адъютант и солдаты начали собираться, сворачивать карты, убирать артефакты связи. Калаэн задержался на секунду, посмотрел на Асу долгим, внимательным взглядом, будто пытался прочитать её мысли.

— Я зайду позже, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Поговорим.

И ушёл, уводя за собой военных. Сапоги застучали по паркету, дверь закрылась, и в холле стало тише.

Остались только свои.

Эд подошёл ближе, посмотрел внимательно, изучающе — тем самым взглядом, от которого невозможно ничего скрыть.

— Мам. Ты точно в порядке? Может, лекаря?

Аса посмотрела ему прямо в глаза — твёрдо, спокойно, не отводя взгляда.

«Точно. Просто устала. И есть хочу».

Есть не хотелось, но она специально добавила последнее, чтобы перевести разговор. Еда — это безопасно, это нормально, это снимает напряжение. Это возвращает их всех из мира страха в мир, где есть завтрак и горячий чай.

Нефа была всё ещё злая, но плечи уже опустились, кулаки разжались:

— Хочешь есть? Сейчас! Я скажу на кухне. Только ты сиди! Никуда не уходи! Я серьёзно, мама!

Роуди сел рядом, взял её другую руку — тёплую, живую, пусть и дрожащую:

— Мам, ты только не пугай нас больше, ладно? Мы же... мы без тебя никак.

Он обнял её крепко, по-сыновьи, уткнувшись носом в её спутанные волосы, и Аса позволила себе на секунду закрыть глаза. Всего на секунду.

«Я постараюсь», — жест тихий, почти неслышный, который, наверное, никто не разобрал бы, если бы не знал.

Эд стоял рядом, молчал. Не обнимал, не говорил. Но когда Аса подняла на него взгляд, он чуть заметно кивнул. Как бы говорил: «Я понял. Ты не договариваешь. Но я не буду давить».

Из всех детей он был единственным, кто, возможно, чувствовал фальшь. Чувствовал, что за маской «всё в порядке» скрывается что-то страшное. Но он же был и единственным, кто никогда не спросил бы прямо. Потому что знал: если мать захочет — расскажет сама. А если нет — значит, так нужно.