Глава 22. Правда
Утро выдалось хмурым. Низкие тучи ползли над столицей, грозясь разразиться затяжным, нудным дождём, и ветер, промозглый, северный, задувал в щели окон, заставляя ёжиться даже при зажжённых каминах.
Калаэн вернулся с утреннего развода усталый и промокший. Плащ, накинутый наспех, промок насквозь, сапоги хлюпали, и единственным желанием было скинуть промокшую одежду, выпить горячего кофе и хотя бы полчаса посидеть в тишине, разбирая бумаги, которые Вирл оставил на столе ещё вчера.
Он вошёл в дом и замер.
Тишина.
В холле пахло сыростью, и было прохладно. Даже часы на стене, казалось, тикали тише обычного, будто боялись нарушить это странное, непривычное безмолвие.
Калаэн стянул промокший плащ, повесил его на вешалку, вспомнив, что прислуги сегодня не будет. Дворецкий уехал пару дней назад. Мать его, старая женщина, жившая в пригороде, слегла с сильной простудой, и Ферран, впервые за двадцать лет службы, попросил недельный отпуск. Аса, разумеется, отпустила, да ещё и снабдила лечебными зельями и деньгами на лекарства.
Остальную прислугу, что служила у нее все это время, Аса отпустила на свадьбу бывшей горничной. Но где лакеи, что переехали вместе с ним? Что-то подсказывало Калаэну, что увязались на праздник с остальными.
На тумбочке он заметил записку. Почерк Асы — ровный, каллиграфический, без единой помарки.
«Сегодня у Дарилы свадьба. Я отпустила всех, кто хотел поехать. Сама я в лавках до обеда. Роуди у Кизы. Нефа и Налла у портнихи. Кофе в верхнем ящике буфета. Готовый обед в кладовой. Плитой пользоваться не сложно. Аса».
Калаэн перечитал записку дважды. Потом усмехнулся и покачал головой.
«Плитой пользоваться не сложно», — процитировал он про себя. — «Она надо мной издевается?»
И, тяжело вздохнув, направился на кухню. Войдя, он застал там Эдвина. Парень, находящийся в увольнительной, копошился у печи, с явным раздражением обыскивая полки. Калаэн лишь мысленно ухмыльнулся. Он давно перестал удивляться тому, что дети герцогини были приучены к самостоятельности и сами справлялись с бытом, без тени высокомерия.
Генерал уже заметил на полке коробок спичек и собрался окликнуть Эда, но в этот момент парень, видимо, исчерпав терпение, отступил на шаг, сконцентрировался, и... из его приоткрытого рта вырвалась тонкая, идеально контролируемая струя пламени. Оно шипя коснулось растопки в печи, и через секунду в очаге весело запылал огонь.
Эд выдохнул, вытер руки о брюки и, насвистывая, принялся наливать себе чай, явно довольный собой и своим «бытовым» применением драконьей силы.
Калаэн застыл в дверном проеме, словно вкопанный. Он не дышал. Мгновение назад мир был понятным, хоть и сложным. А теперь он рухнул.
Статья... не врала.
Мысли пронеслись вихрем, сшибая друг друга. Эд — дракон. Аса... Та ночь... Он провел ее не с Кларой, а с Асой. С Тенью. С женщиной, которая родила ему сына. Троих детей.
Ярость, горячая и слепая, ударила ему в голову. Он развернулся и бесшумно, как на засаде, вышел с кухни, прошел по коридору и ввалился в свой кабинет, захлопнув дверь.
Он стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как гнев заливает его с головой. Ярость была направлена на всех сразу.
На Асу. Двадцать один год! Двадцать один год она скрывала это от него! Она растила его сыновей, его дочь, не сказав ни слова. И сейчас позволяла ему быть рядом, и ни словом, ни намеком! Она смотрела, как он пытается наладить с ними отношения, зная, что они связаны кровью! Это была жестокая, бесчеловечная ложь молчанием.
И на них. На детей. Эд, выпуская пламя так буднично, прекрасно понимал, что он — дракон. Значит, он знал, кто его отец. Они все знали! И все это время смотрели на него, на его неуклюжие попытки быть им другом, отчимом, и что? Тайно смеялись? Жалели? Считали дураком?
Он схватил со стола тяжелую стеклянную пресс-папье и с силой швырнул ее в камин. Стекло со звоном разбилось о кирпич, осыпавшись мелкими осколками. Ему было мало. Ему хотелось крушить все вокруг, выплеснуть эту душащую смесь из гнева, боли и оглушительного чувства предательства.
Она украла у него все. Детство его детей. Его право знать. Его право быть отцом. И самое главное — они продолжали воровать, каждый день, притворяясь, что он всего лишь Калаэн, генерал, муж их матери по нелепому договору.
Он тяжело дышал, опершись руками о стол. Перед глазами стояло довольное лицо Эда у печи. И за ним — спокойное, непроницаемое лицо Асы. Его Тени. Его жены. Лгуньи.
Он не мог заниматься ничем другим. Весь день прошел в мучительном ожидании. Когда, наконец, в сумерках под окном заскрипели колеса ее кареты, Калаэн вышел в холл. Он видел, как усталость и легкое удивление мелькнули в ее глазах при виде его в холле.
— Нам нужно поговорить. Сейчас, — его голос прозвучал резко, без предисловий.
Она кивнула, сняв перчатки, и молча последовала за ним в кабинет. Дверь закрылась с тихим, зловещим щелчком.
— Я видел Эда сегодня утром на кухне, — начал он без промедления, поворачиваясь к ней. Его слова были как удары кинжалом. — Он искал спички. А потом просто... поджег дрова. Сам.
Он видел, как кровь отлила от ее лица. Она поняла.
— Так статья не врала. Все это время... все эти годы... — его голос сорвался, и наружу прорвалась накопленная за день ярость. — Ты лгала мне! Все то время, что я живу здесь, ты смотрела на меня и лгала!
«Я не лгала!» — ее жест был резким, отчаянным. «Я просто... не говорила!»
— Это одно и то же! Ты отняла у меня право знать, что у меня есть дети!»
«Какое право?» — ее глаза вспыхнули огнем давно подавляемой боли. — «Какое право, Калаэн? Ты даже не помнишь ту ночь! А я помню каждую секунду!
Она отвернулась, прошла к креслу и опустилась в него, будто силы внезапно покинули ее. Плечи, обычно такие прямые, поникли. Аса провела рукой по лицу и откинула голову на спинку.
Калаэн смотрел на нее, и его гнев, только что клокотавший в груди, начал остывать. Не исчез, нет. Но отступил, уступив место холодному, липкому предчувствию.
— Что я сделал? — спросил он тихо. — Что я сделал той ночью, Аса?
Она не ответила сразу. Сидела с закрытыми глазами, и только пальцы ее, сжатые на подлокотниках, чуть заметно дрожали. Потом она выдохнула. Длинно, шумно, будто собиралась с силами.
«Ты помнишь лорда Ахорта?» — ее пальцы задвигались, медленно, почти неохотно.
— Сподвижника Андрога? — Калаэн нахмурился. — Конечно. Мы его взяли, когда раскручивали заговор. Он хотел запустить заклятие в Акориана, чтобы король одичал.
«Да. Мы тогда задержали шестерых, включая Ахорта. Но до этого он успел подготовить запасной план. Если ничего не выйдет с королем, он решил ударить по тебе».
Калаэн замер.
— Что значит «ударить по мне»?
«Его горничная, Грема, по совместительству любовница, смогла войти в доверие к Кларе. Подружиться. Рассказывать, как хорошо ей живется при ее лорде. Из всех обязанностей только постель делить с господином. Есть сытно, спать мягко, никто не заставляет работать».
Аса помолчала, давая ему осознать.
«Клара была пустая. Никаких амбиций, кроме одного — устроиться получше. И Грема это знала. Она знала, что Клара поведется».
Калаэн сжал челюсть. Внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, становилось тихо. Слишком тихо.
— И что дальше?
«Клара пожаловалась Греме, что ты ее игнорируешь. Что ты не обращаешь на нее внимания, хотя она старается, приходит к тебе, предлагает себя. А Грема посоветовала... опоить тебя зельем. Эссенция Эйфории. Грема сказала, что ты просто решишь, что напился. Что провел ночь с горничной. А там, если случилось — отказываться от удовольствия точно не будешь. Мужчины они такие».
Аса подняла на него глаза. В них не было гнева. Только усталость. И глубокая, выматывающая боль, которую она носила в себе двадцать один год.
«И она же убедила Клару, что если она родит бастарда, ты ее обеспечишь. Работать больше не придется. И Клара повелась. Она и правда была пустая, Калаэн. Глупая. Она не знала, что эссенция содержит цветы шалорна. На людей и магов эссенция действует, как и должна. А вот на перевертышей и драконов... уже совсем иначе. Я этого тоже тогда не знала. Уже потом выяснила, что много столетий тому назад Ростерия воевала с восточным королевством Левия. И чтобы выиграть, они начали искать способ усилить своих перевертышей и магов, опаивая их зельями. Так... так появились хелтры. Из-за длительного воздействия зелий на основе шалорна на перевертышей, они превращались в итоге в этих тварей».
Калаэн почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Хелтр? Как тогда в лесу?
«Да, почти. Ахорт хотел, чтобы ты одичал и потерял контроль. Если бы это случилось в столице, среди людей... Акориану пришлось бы тебя убить. Думаю, под воздействием зелья, ты учуял мой запах, пока ты был еще собой. Пришел ко мне, в нашу с Наллой комнату, и попросил, чтобы я тебя убила. Я отказалась. А потом... потом ты отдал приказ защитить Акориана и город. От тебя.».
Аса замолчала. Ее пальцы, рассказывавшие эту страшную историю, замерли на коленях.
«Я не хотела тебя убивать. Но твой приказ не дал мне выйти из комнаты, потому что если бы я позвала помощь, это поставило бы драконов, Акориана, под удар. Но тогда мне было на это плевать. Я не хотела тебя убивать, я хотела выжить и рванула последние две цепи»
— Из-за этого у тебя приступы? — хрипло спросил Калаэн. Самих приступов он не видел, но за три месяца Аса дважды запиралась в своей спальне. Налла тогда вздыхала, что хорошо, что не в маленькой комнатке в конце коридора. Значит, не так все плохо.
«Да. А потом зелье взяло верх. И ты... ты стал хелтром. Тварью, что хотела мяса и крови».
Калаэн стоял, не в силах пошевелиться. Каждое ее слово было как удар. Как нож, который она вонзала и вынимала, вонзала и вынимала.
— И что ты сделала? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно.
Аса усмехнулась. Горько, безрадостно, продолжая рассказ. Она не хотела говорить. Не хотела продолжать. Но ложь была не тем, что нужно им сейчас. И по мере того, что он читал в движениях ее рук, ее пальцев, мир под ним рушился окончательно.
Наконец она опустила руки. Калаэн смотрел на нее, и каждое ее слово врезалось в его сознание раскаленным железом. Он не дышал. Не мог. Воздух в кабинете, казалось, кончился, уступив место тяжелому, удушливому вакууму.
Калаэн рухнул в кресло напротив нее. Схватился за голову, сжимая волосы так, что побелели костяшки.
— Я изнасиловал тебя... — прошептал он. — Я... я сделал это с тобой...
«Ты не насиловал, Калаэн. Я сама себя предложила».
— Ты сама себя предложила, — повторил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь. — Ты правда так думаешь? Это насилие, — сказал он, и голос его дрогнул. — Это крегово насилие, Аса. Ты не хотела. Ты не выбирала.
«Я выжила», — сказали её пальцы. Медленно. Почему-то с трудом.
— Выжила? — Калаэн усмехнулся. Усмешка вышла кривой, страшной, без тени веселья. — Да, ты выжила. Отдалась монстру, потому что иначе он тебя бы сожрал. Аса, это...
Он встал. Прошёлся по кабинету, чувствуя, как тесно ему в этих стенах. Как воздух давит на плечи, как каждая секунда этой проклятой тишины врезается в сознание раскалённым железом.
— Ты правда считаешь это нормальным?
Тишина. Только дождь шуршал за окном, только сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.
Аса смотрела на него. На широкие плечи, которые дрожали. На руки, сжатые в кулаки. На то, как он стоял — прямой, несгибаемый, но такой... сломленный.
Она подняла руки. Жесты были медленными, будто она заново училась говорить.
«Нет. Не считаю. Но и тебя там в тот момент тоже не было, Калаэн. Это не был ты. Я не виню тебя за ту ночь! Потому что ты сам не понимал, что делаешь! Я злюсь на тебя за то, что про Клару я тебя предупредила, но ты проигнорировал меня».
— Откуда ты узнала про Грему? — спросил он. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно, но внутри, под рёбрами, уже закипало. Холодно. Расчетливо. Ярость, которую он сдерживал, как дракон сдерживает огонь, когда рядом свои.
Аса подняла на него глаза.
«После той ночи, — её пальцы задвигались, медленно, почти неохотно, — я не могла оставаться в твоём доме. Я забрала Наллу и ушла. Поэтому, потом, когда остыла, до Клары я уже добраться не могла. Ты наложил на дом защитное заклятие. Поэтому я решила проверить дома тех шестерых, кого мы задержали. Поспрашивала прислугу и торговок на рынке, куда ходила Клара. Мне сказали, что она часто болтала с горничной лорда Ахорта. А потом... Люди охотно рассказывают правду, когда к их горлу приставлен кинжал, Калаэн»
Калаэн прошёлся по кабинету, чувствуя, как дракон внутри заворочался, требуя выхода, действия, крови.
— Она жива? — спросил он, и голос его зазвенел сталью.
Аса смотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, очень похожее на удовлетворение.
«Она на каторге».
Калаэн замер.
— Что?
«Я подставила её. Подбросила доказательства, что она участвовала в заговоре Ахорта. Не просто как любовница, а как соучастница. Поддельные письма, схемы передачи зелий, которыми якобы хотели опоить Акориана. Достаточно, чтобы её осудили. Она отправилась на каторгу к своему обожаемому любовничку. Они теперь вместе. В шахтах. До конца своих дней».
Калаэн смотрел на неё. На её спокойное, непроницаемое лицо. Не убила. Нет. Убийство было бы слишком милосердным. Она сделала так, чтобы Грема жила. Долго. В аду, который сама для себя выбрала.
Дракон внутри довольно рыкнул. Но Калаэн заставил себя дышать. Ровно. Глубоко.
— А Клара? — спросил он, и голос его дрогнул. — Что с Кларой?
Аса опустила взгляд. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали.
«Не знаю».
— Что значит «не знаю»?
«Я не искала её. После того как я разобралась с Гремой... мне стало не до того».
Она подняла на него глаза. В них была боль. Настоящая, живая, которую она так долго прятала.
«Магический удар, когда я рвала последние звенья заклятия Фернуха... он дал последствия. Я не могла колдовать долгое время. А потом я узнала, что беременна. Через... через три недели после той ночи».
Она замолчала. Пальцы её, рассказывавшие эту страшную историю, замерли на коленях. Вопрос, который вертелся на языке последние несколько минут, наконец сорвался.
— Почему ты мне не сказала? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, почти неслышно. — О беременности. Почему скрыла?
Аса закрыла глаза.
Калаэн видел, как дрогнули её ресницы, как напряглись плечи, как пальцы, сжатые на коленях, побелели на костяшках. Она не хотела отвечать. Он это чувствовал. И понимал, что сейчас услышит нечто, что окончательно его добьёт.
Она вздохнула. Длинно, шумно, будто набиралась сил. Потом открыла глаза.
Чёрные, бездонные, спокойные. Слишком спокойные.
И её пальцы задвигались.
«Я сказала».
Калаэн замер.
— Что?
«Я написала тебе письмо».
Он смотрел на неё, не веря. Письмо? Она написала ему письмо?
«Я поняла, что одной... одна я могу в этот раз и не выжить», — её жесты стали медленнее, будто каждое слово давалось с трудом. — «А от ребёнка... я не хотела избавляться. Не могла. Я понимала, что если что-то случится... если я не справлюсь... И ты... ты должен был знать, что у тебя есть сын. Или дочь. Я не знала ещё, кто там будет» .
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
«Мне нужно было прийти к тебе, поговорить, но мне в тот момент было очень плохо. Голова кружилась, и я старалась не выходить из нашей с Наллой комнаты, которую мы снимали. Боялась упасть в обморок прямо на улице. Или что... не важно. И потому я отправила тебе письмо. Воспользоваться мертвым ящиком без магии я не смогла. Поэтому я передала письмо соседке, чтобы она отправила по почте».
Калаэн сглотнул. Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу.
— И что дальше? — спросил он, хотя уже знал ответ.
Аса смотрела на него. В её глазах, в этих чёрных, бездонных глазах, плескалась такая боль, что у него перехватило дыхание.
«Я получила ответ».
Она резко подошла к своему бюро, отодвинула потайной ящик и достала оттуда пожелтевший, истрепанный листок и молча протянула его ему.
«Сейчас тут подчерк Клары. Но тогда, двадцать один год тому назад тут был твой подчерк. Не ее. Видимо, подправила артефактом, сама то она не магичка. И я не помню, как подписала тогда свое письмо. Как Аса или как Тень».
Он развернул его. Почерк был грубым, подражающим его собственному.
«Госпожа Рейни, не смейте писать мне больше. Не знаю, от кого вы понесли, но вы действительно думаете, что я поверю, что переспал с горничной? Но если бы даже это было правдой, запомните — меня не интересуют бастарды. Поэтому еще одно письмо, и я передам дело страже».
Калаэн смотрел на записку, и мир снова перевернулся с ног на голову.
— Я... я не писал этого, — его голос был хриплым от шока. — Клянусь.
Аса смотрела на него, и в ее глазах он увидел выстраданную усталость.
«Я знаю. Теперь я знаю, что это была Клара. Но тогда... тогда я поверила. Ты ведь смотрел на прислугу как на мебель, Калаэн. Ты мог это написать. А меня... меня уже столько раз предавали... Поэтому я и убралась, решила, что справлюсь одна, и работать на тебя буду и дальше. Но записку сохранила. Уехала в деревню Экнер. Там тогда жил Дед, рядовой, который служил в армии. Он помог. И Орлар помог деньгами, когда я совсем твои заказы за несколько месяцев до родов и после выполнять не могла. Он тогда еще был жив. Правда о том, что ты отец детей я ему не сказала. А пять лет назад, когда мы переезжали в этот особняк, я развернула записку и увидела... Магия истончилась, пропала. Я поняла, что меня обманули, и ты возможно письма в глаза не видел. Но я не повторила попытки, потому что находиться рядом с тобой... для меня мучительно. Ты — единственный мужчина, от которого у меня внутри все сжимается в комок страха. Даже сейчас».
— Аса, я... — он попытался найти слова, любое слово, которое могло бы хоть как-то выразить тот ужас, вину и стыд, что захлестнули его. «Прости» было смехотворно мало. «Я не знал» — звучало как жалкая отмазка.
Но она резко подняла руку, останавливая его. Ее лицо было бледным и невероятно усталым.
«Не надо. Никаких извинений. Это... лишнее. Они ничего не изменят. Да и твоей вины в этом нет. Вся ответственность на Кларе».
Она медленно подошла к двери, но на пороге обернулась. Взгляд ее был твердым, в нем читалась вся ее железная воля, направленная теперь на то, чтобы сохранить хрупкий мир ее детей.
«Только... молчи. Ничего не говори им. Они не знают. Они верят, что... что между нами была одна ночь. Порыв страсти под зельем. И все. И что это я приняла решение ничего тебе не говорить. Пусть так и остается. И не пытайся привлечь Клару к ответственности. Они тогда узнают, а этого... этого я не переживу».
Она вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Он не пытался ее удержать. Какая-то часть его понимала, что у него нет на это права.
Калаэн остался один в гробовой тишине кабинета. Он медленно опустился в кресло, уставившись в потухший камин.
Мысли метались, цепляясь за обломки только что рухнувшей реальности.
Клара. Она украла у него все. Она отняла у него право знать, быть отцом, быть опорой для Асы в тот самый тяжелый момент, когда они боролись за выживание.
И самое горькое, самое беспомощное чувство — он не мог ничего исправить. Ничего. Он не мог вернуться в прошлое и не выпить то зелье. Не мог отменить тот приказ, что запер ее с ним в комнате. Не мог быть там, когда она, обессиленная, пришла к нему за помощью.
Аса была права. Извинения были пусты. Слова ничего не значили.
Он сидел в темноте, и его душила тяжесть, которую он никогда раньше не знал. Это было сокрушительное, всепоглощающее осознание собственной чудовищной, хоть и невольной, роли в уничтожении жизни женщины, которую он... которую он что? Любил? Да. Любил.
И теперь ему предстояло жить с этим знанием. И делать вид, что ничего не произошло, потому что так будет лучше для них.
Рассвет застал Калаэна в седле. Он не оставил записок, не отдал приказов. Прошмыгнул к конюшне, как вор, словно и впрямь был тем самым виноватым мальчишкой, который, набедокурив, прятался от всех в самом дальнем углу поместья. Только сейчас его «углом» стало родовое гнездо Глортейнов, в нескольких часах езды от столицы.
Он примчался на взмыленном коне, бросил поводья изумленному конюху и, не глядя ни на кого, прошел в кабинет отца. Запах старого дерева, воска для полировки и кожи переплетов пахнул на него таким знакомым, таким детским уютом, что внутри все оборвалось от контраста. Здесь была безопасность. А там, в поместье Дельрини, остался вывернутый наизнанку мир, полный лжи, боли и его собственного, чудовищного неведения.
Он налил в тяжелый хрустальный бокал отцовского коньяка. Не для того, чтобы напиться — он ненавидел потерю контроля. А чтобы держать в руках что-то твердое, согревающее, чтобы запах дуба и ванили заглушал запах ее страха, который ему чудился теперь повсюду.
Так он и сидел, уставившись в потухший камин, когда дверь бесшумно открылась. На пороге стоял его отец. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по скомканному мундиру сына, по небритой щеке, по бокалу в его руке.
— Неужели война? — спросил Ормонд ровным голосом, закрывая дверь. Он знал, что сын не пьет в одиночку посреди дня по пустякам.
Калаэн медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни ярости, ни генеральской уверенности. Была лишь пустота, за которой скрывалась бездонная усталость.
— Нет, отец. Не война. Он сделал еще один глоток, почувствовав, как обжигающая жидкость разливается теплом по желудку, но не может прогнать внутренний холод.
Ормонд молча подошел к столу, налил себе коньяку и присел в кресло напротив, давая сыну время.
— Король отозвал твой полк? Или эта герцогиня Дельрини выставила тебя за дверь? Не взирая на договоренности? — предположил он, стараясь говорить легко.
Имя «Дельрини» стало тем самым ключом, что сорвал замок с его молчания. Калаэн резко поднял голову, и его губы искривились в чем-то среднем между улыбкой и гримасой боли.
— Аса... — произнес он ее имя тихо, словно проверяя его на вкус, и оно оказалось горьким, как полынь. Он посмотрел прямо в глаза отцу, и его собственный взгляд был прямым и безжалостным, прежде всего к самому себе.
— Поздравляю тебя, отец. И маму. И деда, — голос Калаэна был хриплым, но четким. Он выдохнул и закончил фразу с леденящим спокойствием: — У вас есть внуки. Трое. Действительно есть.
Слова повисли в гробовой тишине кабинета. Ормонд Глортейн замер, его брови медленно поползли вверх. Он переводил взгляд с лица сына на его бокал и обратно, пытаясь найти в его словах шутку, намек, что-то, что не было бы чистым безумием.
— Повтори, — тихо, но властно потребовал он, отставляя свой бокал.
— Статья в газете... что ее дети от меня... оказалась более чем правдивой.
Ормонд Глортейн, человек, чье лицо за долгие годы на службе короне стало почти непроницаемой маской, позволил себе редкую эмоцию — полное, оглушающее недоумение. Он медленно опустился в кресло, не отрывая взгляда от сына.
— Погоди, — его голос, обычно уверенный и весомый, дрогнул. — Но... — Ормонд провел рукой по лицу, будто стирая с него прежние знания. — Калаэн, ты же сам мне говорил! Стоя на этом самом ковре, ты клялся, что между тобой и герцогиней Дельрини ничего не было! Я тебе поверил.
Калаэн горько хмыкнул, и в звуке этом слышалось хрустальный звон разбивающейся репутации.
— Я в этом был абсолютно уверен. Я был так уверен в своей правоте, в своих принципах, что даже не допускал мысли. Я искренне верил, что это ложь.
— И как же? — голос Ормонда снова набрал твердость, в нем зазвучали нотки судебного следователя. — Как трое детей могли появиться на свет, если между вами «ничего не было»? Зачатие по воздуху? Или ты сейчас станешь утверждать, что волчицы Дельрини размножаются почкованием?
Калаэн сжал бокал так, что хрусталь жалобно звякнул.
— Была одна ночь, — проговорил он, и слова дались ему невероятным усилием. — Только одна. Я... я не помню ее.
Ормонд смотрел на него с всё нарастающим непониманием, смешанным с тревогой.
— Не помнишь? В смысле, напился в стельку? Калаэн, ты всегда знал меру, даже в юности. Это не похоже на тебя. Ты вообще уверен, что она тебе не лжет?
— Эдвин — дракон. Он огонь из рта выпустил и даже не видел, что прокололся передо мной. Это та самая ночь, которую я думал, что провел с Кларой. Но не бренди было причиной. Во всяком случае, не только оно. — Калаэн поднял на отца мутный от боли взгляд. — Я не говорил тебе, но Клара тогда подлила мне зелье. Она надеялась... неважно. Я был не в себе. Клару прогнал. А Аса... Аса была в ту ночь в моей комнате. Я изнасиловал ее.
Он замолчал, дав отцу вникнуть в суть. Ормонд сидел неподвижно, но его лицо постепенно становилось все суровее и холоднее. Он начинал видеть контуры катастрофы.
— И ты утверждаешь, что не знал? Все эти годы? — спросил он, и в его голосе уже не было упрека, лишь ледяное осознание масштаба трагедии.
— Я не помнил ничего! — голос Калаэна сорвался, выдавая накопленную ярость и отчаяние. — Проснулся с дикой головной болью, а в моей постели была Клара! Я разобрался тогда, но Аса... Аса уволилась на следующее утро. А потом послала мне письмо, чтобы сказать о беременности. И получила записку, где я, якобы, приказывал ей убираться прочь.
— Ты писал эту записку? — вопрос прозвучал как выстрел.
— Нет! Даже письма не видел в глаза. Ответ писала Клара. Видимо стащила ее письмо из холла, когда приносили почту. А Аса... она поверила. И ушла. И двадцать один год растила их одна. А я... — Калаэн с силой потер ладонью лицо, — я был абсолютно уверен, что ее дети от какого-то другого мужчины. Что статья просто грязная сплетня. Я жил в их доме эти несколько месяцев, смотрел на них каждый день и не видел!
Он замолчал, тяжело дыша. Гробовая тишина снова наполнила кабинет, но теперь она была иной — тяжелой, густой, как смола.
Ормонд Глортейн откинулся на спинку кресла. Все кусочки пазла, наконец, сложились в единую, ужасающую картину. Он смотрел на своего сына — блестящего генерала, успешного мужчину — и видел перед собой сломленного, опустошенного человека, который только что осознал, что все эти годы был причиной чужой невыносимой боли.
— Боги правосудия... — тихо, почти благоговейно, выдохнул Ормонд. — Такой подлости... Я не слышал давно.
Его взгляд, всегда такой пронзительный, смягчился. Он видел не генерала, а своего сына, который примчался к нему, как когда-то в детстве, прячась от последствий своего проступка. Только масштаб этого «проступка» и его последствий был поистине титаническим.
— И что теперь? — спросил он просто.
Калаэн безнадежно махнул рукой.
— Не знаю. Она просила молчать. Дети... они не знают правды. Думают, что это была одна ночь по взаимному согласию, после которой она сама решила мне ничего не говорить. А я... я не могу сейчас находиться там. Смотреть на них. Знать, что я... что из-за меня...
Он не договорил, снова уставившись в камин. Ему не нужны были советы. Ему нужно было просто выговориться. Выплеснуть тот ад, что бушевал у него внутри.
Ормонд молча наблюдал за ним. Лицо старого воина, видавшего всякое, было суровым, но в глазах светилась не только боль за сына, но и ясная, холодная решимость.
— Она знает? — наконец спросил Ормонд, нарушая тягучую тишину. Его голос был низким и ровным, без осуждения. — Знает ли Аса, что ты был не в себе? Что это было зелье?
Калаэн кивнул, не поднимая глаз.
— Да. И... она сказала, что не винит меня за ту ночь. И что ответственность лежит на Кларе. Я — высокомерная скотина.
— Высокомерие... Да, это наш семейный грех, — с горькой усмешкой произнес Ормонд. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. — Но сам факт... факт, что она знает о зелье и разделяет вину... это меняет дело. Не оправдывает, но меняет..
Калаэн лишь тяжело вздохнул. Для него это не меняло ровным счетом ничего. Факт оставался фактом — он причинил ей невыносимую боль, украл у нее выбор, а затем, по воле случая и подлости другой женщины, украл у себя двадцать один год жизни с детьми.
— А ты сам хочешь, чтобы они знали? Что ты знаешь об отцовстве? — спросил Ормонд, пристально глядя на сына.
— Да, — без колебаний ответил Калаэн. — Больше всего на свете.
Ормонд внимательно посмотрел на сына, изучая его сгорбленные плечи, тень отчаяния на лице. Он видел, что Калаэн находится на грани. И как отец, и как бывший командующий, он понимал — сейчас нужен был не упрек, а четкий план действий. Точка опоры.
— Слушай меня, сын, — сказал Ормонд, и в его голосе вновь зазвучали привычные командирские нотки, смягченные отцовской теплотой. — Сегодня ты здесь останешься. Я прикажу приготовить тебе комнату. Ты выпьешь вина, поешь, а потом ляжешь спать. И я тоже пойду спать. Даже если для этого нам с тобой придется выпить целый флакон снотворного зелья. Потому что завтра нам всем понадобятся ясные головы.
Калаэн хотел было возразить, но Ормонд властно поднял руку, останавливая его.
— Раз Эдвин — дракон, и раз он знает об этом, — продолжил он, — значит, они все знают, кто их отец. Они все это время знали. И молчали, следуя воле матери. Это... сложно принять. Но это факт. И с этим фактом нам придется жить дальше.
Отец сделал паузу, и это заставило Калаэна наконец поднять глаза.
— Завтра утром, — объявил Ормонд, — я пойду с тобой в поместье Дельрини. Мы сядем за один стол с Асой и детьми. И скажем, что ты все знаешь. Что ты застал Эдвина и все понял. И мы поговорим. Как семья. Как взрослые люди, которые натворили ошибок, но вынуждены как-то с этим жить.
— Но Аса... она просила молчать! — вырвалось у Калаэна, в голосе слышалась растерянность.
— Она просила молчать о насилии, — поправил его Ормонд сурово. — И она права. Ты не должен им этого говорить. Никогда. Это останется между вами двумя. Но о том, что ты теперь знаешь правду об отцовстве она запрещать не говорила, ведь так?.
Калаэн молча кивнул, его взгляд был прикован к темным узорам на дубовом столе. Да, Аса просила не раскрывать детям правду о том, как они были зачаты. Но о том, что он, Калаэн, их отец... формально она не накладывала запрета.
— Вот и хорошо, — кивнул Ормонд. — Значит, ты не нарушаешь ее запрет. Пора, сын мой, взять свою судьбу в собственные руки. И начать налаживать мосты с той семьей, которая у тебя уже есть.
Ормонд наблюдал за сыном, видя в его потухшем взгляде всю глубину отчаяния и чувства вины. Он сделал глоток коньяка, давая тяжелым мыслям немного улечься.
— Знаешь, — начал он, нарушая тягучую тишину, — во всей этой чудовищной истории есть один луч, который ты, похоже, упорно не хочешь замечать.
Калаэн поднял на него усталый взгляд.
— Ты теперь знаешь, что ты — отец, — продолжил Ормонд, его голос звучал твердо и ясно. — Троих прекрасных, умных, сильных детей. Ты можешь наладить с ними отношения. Настоящие.
Он отставил бокал и сложил пальцы домиком.
— И подумай вот о чем: Аса... она не воспитала их в ненависти к тебе. Она могла бы. Боги знают, у нее были все основания выставить тебя в их глазах чудовищем, исчадием ада, от которого она сбежала. Но она этого не сделала. Для них ты был... пустым местом. Фактом. Но не врагом. Разве это не о чем не говорит?
Калаэн задумался. Да, во время их первых встреч они говорили об отце с равнодушием, но без злобы. Аса не стала делать из него монстра. Она просто... жила без него. И это позволило в последние месяцы выстроить ему с детьми почти что дружеские отношения.
— Мать, — продолжил Ормонд, и в его глазах мелькнула теплая искорка, — твой дед... Боги, Калаэн, они будут вне себя от счастья. Узнав, что у них есть внуки... да еще какие! Дракон и двое волков Дельрини! Наш род не пресекся. Он, можно сказать, утроился в одном флаконе.
Уголки губ Калаэна дрогнули в горькой усмешке.
— Они Асу на дух не переносят, — мрачно констатировал он. — Мать после того газетного скандала называла ее не иначе как «авантюристка с сомнительным прошлым». А дед... он ценит только древность рода и безупречную репутацию. Древность рода есть. Но какая уж там репутация у женщины с тремя внебрачными детьми, да еще и бывшей шпионки.
Ормонд фыркнул, и в его ухмылке было что-то от старого, хитрого лиса.
— Увы, но да. Твоя матушка и впрямь считает, что герцогиня Дельрини недостаточно... благообразна для нашего круга. Да и я поначалу был излишне груб с герцогиней, просто потому что был зол. А дед ценит традиции. Но, сын мой, — он многозначительно поднял палец, — все их предубеждения разбиваются в прах об один простой факт. Внуки.
Его глаза засверкали.
— Для твоей матери внуки — это все. А тут сразу трое! И все — герцогской крови с обеих сторон, с сильной магией, прекрасно воспитанные, умные и красивые. Она простит Асе все на свете — и сомнительное прошлое, и газетный скандал, и даже твою испорченную репутацию — только за право хвастаться ими перед всей аристократической верхушкой. Может не сразу, но смирится с выбором невестки. И уверяю тебя, к следующему королевскому приему она будет знать о достижениях Эдвина, Роудена и Нефарии больше, чем их собственные командиры и бывшие учителя.
Калаэн слушал, и ледяная глыба в его груди понемногу начинала таять. Он видел их лица — спокойного Эда, ухмыляющегося Роуди, яростную Нефу. Да, они были его наследием. И наследием Асы. И, возможно, именно в этом странном, причудливом смешении кровей и заключалась их удивительная сила.
Ормонд откинулся в кресле, наслаждаясь зрелищем постепенного прояснения в глазах сына.
— А дед... Дед, может, и хмыкнет сначала. Но когда он узнает, что один из его правнуков — дракон, да еще и с такими задатками стратега... Поверь, он будет первым, кто потребует немедленно признать их и вписать в генеалогическое древо. Потому что сила, Калаэн. Сила рода. А в этих детях ее — через край. Да и репутация, вроде как, восстановлена. Вы же женаты. И ты не планировал расторгать этот брак.
Он поднял взгляд на отца, и в его глазах стояла непробиваемая усталость.
— Мы фиктивно женаты, отец, — горько произнес он. — И после всего, что я теперь знаю... Я не вижу пути, как это можно исправить.
Ормонд отставил свой бокал и внимательно посмотрел на сына.
— Неужели ты сдался в этой битве, Калаэн? — спросил он, и в его голосе прозвучала не упрек, а скорее разочарование. — Тот генерал, который брал неприступные крепости и находил слабые места в самой выверенной тактике противника, готов отступить, когда на кону поставлена его собственная семья?
Калаэн шокированно уставился на отца.
— Сдаться? Отец, о чем ты? Как, скажи на милость, можно превратить фиктивный брак в настоящий, когда женщина шарахается от меня, как от прокаженного? И не без причины, как оказалось.
Ормонд тяжело вздохнул. Он подошел к столу и снова налил себе коньяку, на этот раз предложив бокал и сыну. Калаэн машинально взял его.
— Ты подходишь к этому как к осаде крепости, Калаэн. А здесь это не сработает. Здесь нужна дипломатия. Самая сложная ее разновидность — сердечная.
Он сделал глоток и посмотрел на сына поверх бокала.
— Я скажу тебе, что делать, сын. Но это будет сложнее, чем любая твоя битва. Тебе придется научиться слушать и слышать.
Калаэн нахмурился.
— Слушать? Я и так...
— Нет, не так! — резко перебил его Ормонд. — Если ты хочешь заслужить ее прощение, начни с того, чтобы стать для них настоящим отцом. Не генералом, который их «продвигает». Не отчимом по договору. А отцом. Который интересуется их рисунками, их музыкой, их дурацкими спорами об артефактах. Который защищает их, даже когда они не правы. Который просто... есть. Познакомься, наконец, с Кизой и получше узнай Себариана. И, как бы тебе это ни было неприятно, принять и этого странного Тео именно в качестве будущего зятя.
Калаэн замер, вдруг осознав, что Тео не просто жених Нефарии. Он жених его дочери. Этот... женится на его дочери. Он будет зятем генерала Калаэна Глортейна. Он и раньше жаловался отцу на выбор падчерицы, но теперь, когда он знает, что он не отчим, а отец... Калаэн скривился.
— Тео? Отец, он... он гениальный специалист, я это признаю. Но как член семьи... этот нескладный, вечно заикающийся очкарик?
Ормонд развел руками, и в его глазах мелькнула усталая усмешка.
— А ты, мой дорогой сын, в этой семье, если начистоту, оказался позже него. Так что твои предпочтения сейчас значат очень мало. Он — часть их стаи. Прими это.
Ормонд подошел к окну и распахнул створку, впуская в душный кабинет прохладный ночной воздух.
— Завоюй их, Калаэн. Временем. Вниманием. Искренностью. Покажи им, что ты не тот человек, который сбежал. Покажи это ей. И когда она увидит, что ее волчата приняли тебя в свою стаю... вот тогда, возможно, она перестанет шарахаться. И позволит тебе подойти ближе.
Он поднялся с кресла, его тень легла на сидящего Калаэна.
— А теперь — спать. Приказ. Завтра нам предстоит важная битва. И нам понадобятся все наши силы и вся наша дипломатия.
Калаэн молча смотрел, как отец выходит из кабинета, оставляя его наедине с новыми, тревожными, но уже не такими безысходными мыслями. Впервые за этот бесконечный день в его душе забрезжил слабый, но упрямый огонек надежды.