Глава 30. Путешествие
Список Гантов, служивших в армии Дастрии за последние двадцать пять лет, оказался внушительным. Вирл принёс папку, от которой у Калаэна заныл затылок ещё до того, как он открыл её. Сорок три человека.
— Это только те, кто служил, ваша светлость, — доложил Вирл, поправляя манжеты. — Те, кто уволился, кто был уволен, кто числится в запасе. Если добавлять ещё и действующих военнослужащих, а также тех, кто служил в ополчении или в наёмных отрядах, список увеличится вдвое, а то и втрое. Увы, но Гант — имя распространенное.
Калаэн потёр переносицу.
— Начнём с этих. Потом посмотрим.
Вечером он показал список Асе. Она отложила в сторону тех, кто явно не подходил: слишком молодые, служившие и проживающие ныне в таких местах, откуда до столицы было не добраться за разумное время.
«Тридцать семь, — её пальцы сложились в короткий, отрывистый жест. — Из сорока трёх».
— Марс подключается?
Аса кивнула.
«Он проверит тех, кто живёт в столице и пригородах. Мы с тобой — тех, кто в провинции».
Калаэн безрадостно усмехнулся.
— И когда мы должны успеть это всё? У нас через полторы недели поездка в Каладен.
Аса пожала плечами. Жест был почти беспечным, но Калаэн видел, как напряжены её плечи. Ей не хотелось ехать. Он это чувствовал.
— Мы не останемся там надолго, — сказал он тихо. — Церемония, ужин, немного дипломатических улыбок. И домой.
«Я знаю», — её пальцы сложились в медленный, почти неохотный жест.
— Но тебе всё равно не по себе.
Она промолчала. И это молчание было громче любых слов.
* * *
За два дня до отъезда они не успели проверить двенадцать человек. Марс обещал в случае новостей связаться с ними по магическому зеркалу.
Поездка в Каладен началась рано утром, когда солнце только золотило верхушки сосен, а туман ещё стелился по земле, молочный и плотный, как кисель. Карета была большой, просторной, с мягкими сиденьями и магическим обогревом, который делал путешествие сносным даже в промозглую погоду.
Калаэн сидел напротив Асы, наблюдая, как она смотрит в окно. Она казалась спокойной, но пальцы нервно теребили край плаща. И она, сама не замечая, кусала губу.
— Всё будет хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал тише, чем обычно.
Аса в ответ только кивнула. Она предпочла бы... иное путешествие. Через порталы или даже... верхом на Калаэне. Но проклятые приличия требовали от них иного. Она вспомнила их единственный полет в Лерсей, то ощущение свободы и восторга, и поймала себя на мысли, что не против повторить.
Может позже, когда Эдвин научится летать, она попросит его ее покатать. Просить Калаэна было слишком неловко. Но пока сын еще только учился правильно ставить крыло. Во время их поездки внуком решил занятся Ядраг. Эд лишь жалобно посмотрел на мать, но та пожала плечами. Сын уже не мальчик, офицер, дракон. Потерпит. Да и строгость старого дракона была больше показной. Правнуков он обожал. Просто Эд, в отличие от брата и сестры, деда по запаху сразу раскусить не мог.
Дорога до границы должна была занять четыре дня с остановками на ночлег в придорожных постоялых дворах. Четыре дня, когда заняться было решительно нечем.
Для Асы это оказалось странным, почти непереносимым испытанием.
Впервые за тридцать четыре года она не делала ничего. Не училась, не выживала, не работала, не решала проблемы, не планировала следующие шаги. Она просто сидела в карете и смотрела, как за окном проплывают леса, поля, деревушки, аккуратные мосты через ручьи и реки. Колеса мерно стучали по дороге, копыта лошадей цокали в такт, и этот ритм, монотонный, усыпляющий, давил на сознание.
Она поймала себя на том, что считает сосны. Сто тридцать семь. Сто тридцать восемь. Сто тридцать девять. Потом сбилась и начала заново.
Калаэн сидел напротив, время от времени перелистывая отчёты, которые Вирл предусмотрительно сунул ему перед отъездом. Но большую часть времени он просто смотрел на неё.
Она чувствовала его взгляд. Волчица внутри вела себя странно. В своей голове Аса видела, как она лежала, положив морду на лапы, и её хвост медленно, лениво вилял из стороны в сторону.
Это раздражало. И одновременно... успокаивало.
«Что со мной не так?» — подумала Аса, отворачиваясь к окну.
Раньше безделье было роскошью, которую она не могла себе позволить. Каждая минута была на счету. Работа, дети, заказы, отчёты, лавки, заводы, прииски. Бесконечная череда дел, которая держала её в тонусе, не давала остановиться, задуматься, почувствовать.
А теперь она сидела в мягкой карете, укутанная в тёплый плащ, и смотрела, как пейзаж медленно плывёт за окном.
«Дура. Не проверила перед выездом наличие бумаг. Вероятнее всего, Налла распорядилась их выложить», — подумала Аса. — «А теперь всю дорогу сходить с ума от скуки. Я могла бы провести его с большей пользой, а не считать сосны».
Но второй голос, тот, что появлялся редко и всегда некстати, перебил:
«А другие? Они же отдыхают. Путешествуют. Сидят в парках с книжками, пьют чай на верандах, никуда не спешат. Почему ты не можешь?»
«Потому что на мне ответственность», — отрезал первый.
«Какая?» — усмехнулся второй.
«За завод. За рабочих. За детей. За...»
«Дети выросли», — перебил второй уже наглее. — «У них своя жизнь. Ты уже не центр их вселенной. Гастон прекрасно справляется и даже за пару недель на заводе ничего не случится. Так что не так ты там и нужна. Пару недель без тебя проживут»
Аса замерла. Сердце забилось чаще. В горле пересохло.
«Тогда что мне делать?» — спросила она себя, и в этом вопросе было столько растерянности, сколько она не чувствовала с детства.
«Жить для себя», — ответил второй голос. Просто. Буднично. Будто это было самое очевидное в мире.
«Как это... для себя?»
Мысль была чудовищной. Она вцепилась в неё, как в раскалённое железо, но не могла отпустить.
«Я и так для себя живу», — возразила она себе. — «У меня есть дело, которое я люблю. Дети, которыми я горжусь. Дом, который я построила».
«А счастье?» — спросил второй голос, и этот вопрос застал её врасплох.
Аса не знала, что такое счастье. Она знала, что такое облегчение. Что такое покой. Что такое гордость. Но счастье? Это чувство, о котором писали в книгах, о котором шептались служанки за спиной, глядя на влюблённых? Она не была уверена, что когда-либо испытывала его.
Мысль была такой пугающей, что она заёрзала на сиденье.
Калаэн поднял глаза.
— Что-то не так? — спросил он, откладывая бумаги.
Она покачала головой. Слишком быстро.
«Всё нормально», — её пальцы сложились в жест, но он вышел нервным, сбивчивым.
Калаэн смотрел на неё долго. Очень долго. Потом откинулся на спинку сиденья и сложил руки на груди и выразительно поднял бровь.
«Просто... мысли», — призналась она, и жест вышел усталым, почти покорным.
— Плохие?
«Странные».
Калаэн усмехнулся. Коротко, одними уголками губ, но в этой усмешке не было насмешки.
— У тебя редко бывают просто «странные» мысли. Обычно они либо гениальные, либо убийственные.
Аса фыркнула. Внутри, там, где волчица заворочалась, перекладывая лапы, стало чуть теплее.
Она не знала, зачем она это делает. Зачем продолжает разговор, когда могла бы просто отвернуться к окну и сделать вид, что занята подсчётом сосен. Но дурацкие, непрошенные мысли о счастье, о жизни «для себя», о том, что дети выросли и теперь у неё нет оправдания, чтобы не... что? Не жить? Не чувствовать? Не...
Она оборвала эту мысль. Испугалась. И, чтобы не думать, вдруг начала засыпать Калаэна вопросами. О семье, увлечениях, друзьях.
Калаэн удивился. Но ответил. Они проговорили несколько часов о семье, книгах, политике. Вспоминали Микаэля, Хагерта и Орлара. Даже обсуждали последние светские сплетни. И Аса почти забылась.
Но вечером, на постоялом дворе, непрошенные мысли вернулись. Она не была дурой, прекрасно понимая, что уже не нужна Налле, Эду, Нефе и Роуди. Точнее нужна, но не так, как раньше. Понимала, что без хозяйки завод развалится, но... не сразу. Ей не было нужно появляться там каждый день, уезжая едва ли не с рассветом и возвращаться перед самым ужином. Поверенные прекрасно могли и сами заключать сделки, без ее присутствия. Значило ли это, что она, словно трусиха, боялась остановится, чтобы осознать, что жить она не умеет? По настоящему жить, а не выживать.
Мысли пугали настолько, что она уже готова была постучаться в комнату к Калаэну, лишь бы не оставаться одной.
Волчица внутри одобрительно заурчала, перевернулась на спину и подставила живот — жест доверия, который у волков означал абсолютную, безоговорочную капитуляцию.
«Иди», — лениво посоветовала она. — «Он не укусит. Только если ты сама попросишь».
Аса мысленно зарычала на неё. Приказала заткнуться, потому что руки уже било мелкой дрожью. Промучавшись с час, она спустилась вниз к хозяину постоялого двора и попросила снотворного.
Так прошло четыре дня, пока карета не пересекла границу, и мир за окном изменился. Дороги стали хуже — узкие, извилистые, петляющие между холмов. По бокам поднимались скалы, поросшие мхом и низкорослыми соснами, корявые, искривлённые северными ветрами. Воздух стал острее, прозрачнее. В нём пахло камнем, хвоей и той особенной, ледяной свежестью, которая бывает только в горах.
Аса смотрела на скалы, на этот серый, суровый пейзаж, и её лицо постепенно менялось. Напряжение уходило, и на лице появилась боль.
«Моя мать», — её пальцы сложились в медленный жест, когда карета проезжала мимо очередного ущелья, где ветер завывал особенно громко, — «говорила, что это — Пение Предков. Духи гор разговаривают с теми, кто помнит старую кровь».
Калаэн прислушался. Ветер выл, завывал, свистел в расщелинах, создавая странную, нечеловеческую мелодию. Тяжёлую, древнюю, въевшуюся в камни за тысячелетия.
— Красиво, — сказал он.
Аса кивнула.
«Да. Красиво».
***
Альварес, столица Каладена, встретил их снегопадом.
Крупные, пушистые хлопья падали с низкого серого неба, бесшумно оседая на мостовые, крыши, шпили соборов и чугунные решётки фонарей. Город был старым, сложенным из тёмного камня, с узкими улочками, крутыми лестницами и арками, которые, казалось, помнили времена, когда короли-волки правили из крепостей, высеченных в скалах.
Аса смотрела в окно кареты, и её лицо, обычно непроницаемое, сейчас было похоже на маску. Тонкую, хрупкую, за которой угадывалась боль.
Она узнавала этот город. Запах мокрого камня и хвои. Отдалённый звон колоколов. Особенное, давящее чувство, которое возникает, когда возвращаешься туда, где когда-то был счастлив. И где всё потерял.
Прошлая поездка, пять лет тому назад, далась ей проще. Она прибыла через портал, не тратя времени, и настолько была сосредоточена на возвращении титула и казни Жамера, что почти не замечала ничего вокруг. Сейчас не замечать стало сложно.
Королевский дворец стоял на холме, в окружении вековых сосен, чьи ветви клонились к земле под тяжестью снега. Белые стены, остроконечные башни, узкие окна-бойницы. Он напоминал скорее крепость, чем резиденцию монарха.
На крыльце их встречала делегация. Церемониймейстер в длинной мантии, два лакея, пара гвардейцев в парадной форме с волчьими головами на нашивках. И сам король Васпер, вышедший навстречу гостям, несмотря на снегопад.
Он был стар. Лет за семьдесят, не меньше, но держался прямо, опираясь на трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде волчьей головы. Седая борода аккуратно подстрижена, глаза — цепкие, ничего не упускающие — смотрели из-под нахмуренных бровей с той особенной, королевской смесью любопытства и настороженности.
— Герцог Глортейн, — он говорил с лёгким, гортанным акцентом, который Аса узнала бы из тысячи. — Герцогиня. Добро пожаловать в Каладен.
Аса склонила голову в лёгком, церемонном поклоне. Васпер кивнул, принимая, и перевёл взгляд на Калаэна.
— Ваше Величество, — генерал склонился в поклоне, безупречном, отточенном годами службы при дворе, — благодарим за тёплый приём.
— Тёплый? — Васпер усмехнулся, глядя на падающий снег. — Вы прибыли в самый холодный день этой осени. Но внутри тепло, уверяю вас. Прошу.
Он жестом пригласил их следовать за ним, и они вошли в здание.
Аса шла рядом с Калаэном, и каждый шаг давался ей с трудом. Она узнавала этот запах. Узнавала эти стены. Это место, где её мать, Имана, когда-то танцевала на балах, где её дед, герцог Идал, пил вино с королями и ворчал, что новая эпоха — это не эпоха, а сплошное недоразумение.
Король Васпер вёл их в малый тронный зал, где должен был состояться официальный отказ от прав.
Стражники у дверей вытянулись, пропуская их внутрь. В зале было прохладно, несмотря на камины, горевшие по обе стороны трона. Высокие окна выходили на заснеженный парк, и свет, падающий сквозь них, был серым, почти траурным.
Церемония отказа заняла не больше четверти часа. В присутствии не менее полсотни придворных, Аса подписала документ, где отказывалась от любых прав на трон Каладена — от себя и от своих потомков. Потом подписал Калаэн, как супруг, имеющий право голоса. Потом — король Васпер, и два свидетеля — министр юстиции и глава Торговой палаты.
Когда перо замерло над последней подписью, в зале повисла тишина.
— Это исторический момент, — сказал Васпер, откладывая перо. — И я хочу, чтобы он был засвидетельствован. Сегодня вечером состоится ужин. Надеюсь, вы почтите нас своим присутствием.
Калаэн взглянул на Асу. Она чуть заметно кивнула.
— Мы будем рады, Ваше Величество.
Король улыбнулся. Улыбка вышла вежливой, ничего не выражающей, но в глазах его мелькнуло что-то, очень похожее на облегчение.
Обед с королевской семьёй был коротким. Чопорным. До обидного официальным.
Королева, худая, высокая женщина с ледяными глазами и идеальной осанкой, говорила с Асой так, будто та была не герцогиней, а дальней родственницей, которую пришлось пригласить из вежливости. Принцесса Илидара смотрела на Асу с плохо скрываемым любопытством. Принц Марлас, наследник мужского пола, который, по слухам, был слабоумен, сидел за столом с отсутствующим видом и ковырял вилкой в тарелке, не проронив ни слова.
Аса не ела. Только пригубила красное, терпкое вино, с горьковатым привкусом, который оставался на языке долго после того, как она поставила бокал.
Калаэн вёл светскую беседу. О погоде, о политике, о новых веяниях в военном деле. Говорил ровно, спокойно, с безупречной учтивостью, которая была его второй натурой. И всё это время его рука лежала на ладони Асы, поддерживая её.
Когда обед закончился, Васпер поднялся, поблагодарил гостей и объявил, что карета подана. Аса поклонилась и направилась к выходу. Калаэн — следом.
В коридоре, когда они остались одни, она коснулась его локтя.
«Спасибо», — сложились её пальцы в короткий, отрывистый жест.
Калаэн накрыл её руку своей.
— Я здесь, чтобы быть рядом, — сказал он. — Не благодари.
Они спустились вниз, к выходу, и Аса замерла.
Колролевские лакеи укладывали в рундук кареты десяток больших, прямоугольных свёртков, бережно замотанных в холст. В карету грузили несколько шкатулок, перетянутых бечёвкой. И одну длинную деревянную коробку.
Она обернулась к Калаэну.
— Что это? — одними губами спросила она.
Калаэн натягивал перчатки. Движения его были неторопливыми, спокойными. Он не смотрел на неё, но уголок его губ чуть заметно дрогнул.
— Было бы глупо просто так отказаться от прав на престол, сделав Васперу такой шикарный подарок, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая, знакомая усмешка. — Я помнил, как в вечер свадьбы ты говорила, что просила вернуть портреты семьи. Поэтому я, Эд и Роуди сторговались с Васпером. Не только на картины, но и на фамильные драгоценности. И на кое-что еще. Думаю, тебе понравится.
Калаэн подошёл к карете, открыл длинную деревянную коробку.
Внутри, на бархатной подкладке, лежала сабля.
Старая. С потемневшей рукоятью из чёрного дерева, обмотанной потёртой кожей. С серебряным навершием в виде волчьей головы, которое поблескивало в тусклом свете, несмотря на возраст. Лезвие было чистым, отполированным, без единого пятнышка ржавчины, и на нём, у самой гарды, была выгравирована надпись старыми, каллиграфическими рунами:
«Тому, кто защищает стаю».
Аса подошла к коробке. Её пальцы, всё ещё в перчатках, коснулись рукояти. Провели по потёртой коже, по серебряной волчьей голове, по лезвию, которое когда-то держал в руках её отец.
И внутри, там, где волчица вдруг завыла — громко, протяжно, надрывно, — что-то оборвалось.
«Отец», — одними губами прошептала она, и это слово, беззвучное, но такое живое, повисло в холодном воздухе, смешиваясь с падающим снегом.
Калаэн стоял рядом, не касаясь её, не мешая. Он видел, как дрожат её плечи, как пальцы сжимают рукоять сабли, как её лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас — открытое, уязвимое — отражает боль, которую она носила в себе тридцать пять лет.
— Если не захочешь оставить себе, Роуди уже на нее глаз положил.
Аса стояла, не двигаясь. Только снег падал на её волосы, на плечи, на саблю, которую она держала в руках, и таял, превращаясь в маленькие, прозрачные капли.
Она не знала, сколько простояла так. Секунду. Минуту. Вечность.
Потом медленно, очень медленно, положила саблю обратно в коробку. Закрыла крышку. Повернулась к Калаэну.
В её глазах, в этих чёрных, бездонных глазах, стояла благодарность. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия.
«Спасибо», — её пальцы сложились в жест, и он был таким же, как в коридоре. Коротким, отрывистым. Но в нём было больше, чем в любых словах.
Калаэн кивнул.
— Не за что, — сказал он просто. — Поехали домой.
Аса не двинулась с места.
Она стояла у кареты, прижимая к груди деревянную коробку с отцовской саблей, и смотрела куда-то в сторону. На снег, на падающие хлопья, на серое небо, которое низко нависало над шпилями Альвареса.
— Аса? — позвал он, чувствуя, как внутри закрадывается холодное, неприятное предчувствие.
Она медленно перевела на него взгляд. Потом опустила коробку в карету, жестом показав лакеям, чтобы те закрепили её понадёжнее. И её пальцы поднялись, складываясь в жест, который Калаэн не ожидал увидеть.
«Я не домой».
Калаэн замер.
— Что значит «не домой»?
«Я написала герцогу ван Дорену. Он готов меня принять, чтобы его лекарь осмотрел меня. Я сегодня заночую в гостинице, а ты можешь ехать домой. Я прекрасно доберусь почтовым дилежансом или открою портал».
Калаэн смотрел на неё, и слова застревали в горле. Она сама сделала этот шаг. Сама. Без его уговоров, без давления.
— Когда ты хотела мне об этом сказать? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно.
Аса пожала плечами. Жест был почти беспечным, но Калаэн видел, как напряглись её плечи, как чуть заметно дрогнули пальцы.
«Не хотела тебя беспокоить. Я прекрасно справлюсь сама. А у тебя... у тебя армия. Дела. Расследование».
Калаэн отвернулся. Посмотрел в сторону, на заснеженный парк, на голые ветки деревьев, которые ветер клонил к земле. Внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, медленно закипало глухое, выматывающее бессилие перед её упрямством. Перед тем, как она привыкла всё тащить на себе.
Он повернулся к ней. Его лицо было спокойным, слишком спокойным для человека, который только что услышал, что его жена собралась в чужую страну, к чужим людям, без него.
— Армия подождёт, — сказал он.
Аса замерла.
«Что?»
Он шагнул к карете, распахнул дверцу. Жест был резким, почти грубым, решительным. Командирским, который подчинённые знали и боялись.
— Садись, — сказал он. — Мы едем в Ростерию. Вместе.
Аса смотрела на него. В её глазах мелькнуло удивление. Потом недоверие. Потом что-то очень похожее на протест.
«Калаэн, не надо. Я справлюсь...»
— Не надо? — перебил он, и голос его зазвенел сталью. — Ты собралась ехать через полконтинента к чужим людям, к лекарю, которого ты никогда не видела, в страну, где ты никогда не была. Одна. И говоришь мне «не надо»?
Он шагнул к ней, сокращая расстояние.
— Я не буду с тобой спорить, Аса. Не сейчас. Не здесь.
Он сделал паузу, и его глаза, серые, драконьи, загорелись внутренним, тяжёлым огнём, который появлялся перед боем, когда приказы не обсуждались.
— Если ты откажешься ехать со мной в карете, я обернусь прямо здесь. Схвачу тебя когтями. И мы в любом случае прибудем в Ростерию вместе. Разница лишь в том, что в карете, пожалуй, будет удобнее, чем в драконьих когтях.
Аса смотрела на него расширившимися глазами.
«Ты не посмеешь», — её пальцы сложились в жест, но он вышел нервным, сбивчивым, совсем не похожим на её обычную ледяную уверенность.
Калаэн усмехнулся. Коротко, безрадостно, и в этой усмешке было столько вызова, сколько она не видела в нём с тех самых пор, когда он, ещё молодой генерал, отдавал приказы на поле боя и не терпел возражений.
— Посмей не сесть в карету, — сказал он. — И ты увидишь.
Она стояла, не двигаясь. Снег падал на её волосы, на плечи, на ресницы, и она, казалось, не замечала холода. Внутри боролись два голоса. Один, тот, который привык всё решать самой, который не доверял никому, который боялся... боялся, что если она позволит ему быть рядом, то станет уязвимой. Сломается. Перестанет быть собой.
Второй голос был тише. Он принадлежал волчице, которая уже давно приняла дракона в стаю. Которая доверяла ему. Которая хотела, чтобы он был рядом. И этот второй голос, настойчивый, тёплый, почти молящий, оказался сильнее.
И... может чуть-чуть опасения, что свою угрозу он выполнит.
«Хорошо», — её пальцы сложились в медленный, почти неохотный жест. — «Но лишь потому что я не хочу устраивать сцен перед королевским дворцом».
Калаэн выдохнул. Длинно, шумно, будто только что выиграл самую трудную битву в своей жизни. Он протянул руку, помогая ей подняться в карету. Аса оперлась на его ладонь — на этот раз не колеблясь, не замирая, не отодвигаясь. Пальцы её были холодными, но он сжал их осторожно, почти невесомо.
Она села на мягкое сиденье, поправила юбки, положила руки на колени. Калаэн устроился напротив, закрыл дверцу и постучал кучеру.
— В Ростерию, — сказал он. — К герцогу ван Дорену.
Карета мягко тронулась с места, увозя их прочь от королевского дворца, от Альвареса, от прошлого, которое Аса наконец решила оставить позади.
Калаэн протянул руку через разделявшее их пространство. Ладонью вверх. Аса смотрела на его широкую, тёплую ладонь с длинными пальцами.
Она положила свою руку в его.