Глава 32. Жизнь
Аса сидела в кресле у камина, положив руки на подлокотники. Пальцы её, обычно такие подвижные, сейчас замерли. Взгляд был устремлён в огонь камина, но не видел его.
Напротив неё, в таком же кресле, сидела Желма.
Женщина была невысокой, почти хрупкой, с гладко зачёсанными седыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке. Её лицо было, изрезано сетью мелких морщин. Одежда была простой — тёмное шерстяное платье, белый кружевной воротник, никаких украшений. Только руки с длинными, тонкими пальцами и аккуратными, коротко стрижеными ногтями, выдавали в ней мага. Сильного мага.
— Расслабьтесь, герцогиня, — голос Желмы был тихим, чуть скрипучим. — Чем сильнее вы сжаты, тем труднее мне работать.
Аса посмотрела на неё. В чёрных глазах мелькнула привычная настороженность, но она заставила себя медленно выдохнуть и опустить плечи. Совсем чуть-чуть, но Желма, почувствовав это, кивнула.
— Хорошо. Так лучше.
Она протянула руки и взяла запястья Асы. Пальцы её были тёплыми, сухими, с едва уловимой вибрацией. Магия текла по ним, как вода по руслу, спокойно и мощно. Желма закрыла глаза.
Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Только дрова потрескивали в камине, только где-то за окном ветер тихо стонал в каминной трубе. Аса чувствовала, как магия Желмы проникает в неё мягко, текуче, словно тёплая вода, просачивающаяся сквозь песок. Она текла по венам, поднималась к груди, к горлу, к голове.
Желма нахмурилась. Её пальцы чуть заметно дрогнули.
— Вот вы где, — прошептала она.
Аса не двигалась. Только глаза её, чёрные, бездонные, внимательно следили за лицом лекаря.
Желма молчала долго. Секунды тянулись, превращаясь в минуты, и Аса чувствовала, как магия внутри неё становится плотнее, горячее, будто кто-то осторожно, но настойчиво раздвигал сросшиеся кости.
А потом Желма открыла глаза. В их серой, выцветшей глубине мелькнуло что-то, очень похожее на усталость.
— Заклятие Фернуха было снято грубо. Очень грубо. Организм выдержал. Но следы остались. Я могу их убрать, — сказала Желма просто. — Не за один раз. Но сегодня я сниму то, что болит сильнее всего.
Она снова закрыла глаза. Её пальцы, сжимавшие запястья Асы, стали горячее. Магия внутри загудела, запела, застонала. Аса чувствовала это каждой клеткой. Это было похоже на то, как если бы кто-то осторожно, но настойчиво развязывал узлы, которые она сама затянула много лет назад и забыла, как их распутывать.
Боль пришла не сразу.
Сначала было тепло. Тягучее, почти приятное тепло, разливающееся от запястий к локтям, от локтей к плечам, от плеч к груди. Аса почти расслабилась, позволив себе поверить, что всё будет легко.
А потом мир взорвался.
Это было похоже на удар. На то, как если бы кто-то вогнал ей в позвоночник раскалённый прут и начал медленно, методично его выкручивать. Аса замерла, не издав ни звука. Только пальцы её, лежавшие на подлокотниках, впились в дерево с такой силой, что побелели костяшки.
Желма не открывала глаз. Её лицо было спокойным, сосредоточенным, будто она не чувствовала, как дрожит тело женщины перед ней, как сбивается её дыхание, как капли пота выступают на лбу, хотя в комнате было прохладно.
— Терпите, — сказала она ровно. — Почти всё.
Аса терпела. Она умела терпеть. Фернух учил её терпеть. Рабство учило её терпеть. Выживание учило её терпеть. Она закрыла глаза и провалилась внутрь себя, туда, где боль становилась просто звуком, просто ритмом, просто фоном, который можно игнорировать, если сосредоточиться на дыхании.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
А внутри, там, где магия Желмы разбивала осколок за осколком, было темно и горячо.
Она не знала, сколько это длилось. Секунды. Минуты. Часы. А потом боль резко, внезапно оборвалась. Словно кто-то перерезал струну, которая вибрировала годами, и в наступившей тишине стало... пусто.
Аса открыла глаза.
Желма сидела напротив, откинувшись на спинку кресла. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а руки, всё ещё лежавшие на подлокотниках, мелко дрожали. Она выглядела так, будто сама только что прошла через пытку.
— Всё, — сказала она, и голос её, обычно ровный, сейчас прозвучал глухо, почти безжизненно. — Сегодня... всё. Приступы должны стать реже. Я напишу вам заклинания, и если будете соблюдать мои рекомендации, через пару месяцев приступы исчезнут совсем.
Аса смотрела на неё. Потом медленно, очень медленно, перевела взгляд на свои руки. Она не чувствовала ничего. Не той ледяной пустоты, к которой привыкла. Не той выматывающей, гнетущей тяжести, которая давила на плечи годами.
Просто... ничего.
Тишину в комнате нарушил осторожный стук в дверь.
— Войдите, — сказала Желма, и её голос окреп.
Дверь открылась. На пороге стоял Калаэн. В руке он держал магическое зеркало в серебряной оправе, края которого слабо пульсировали голубоватым светом. Взгляд его скользнул сначала к Желме, затем к Асе, оценивая её состояние.
— Закончили? — спросил Калаэн.
Желма медленно поднялась из кресла. Движения её были неторопливыми, чуть скованными. Магический сеанс изрядно опустошил ее резерв. Она поправила воротник платья, прошлась к столу, где лежал чистый лист бумаги и перо.
— На сегодня да, — ответила она, обмакивая перо в чернильницу. — Герцогиня нуждалась в этой процедуре уже давно. Жаль в Дастрии мало специалистов. Я сняла основной сгусток.
Она отложила перо, подула на чернила, складывая лист.
— Будет ещё три, может быть, четыре сеанса. — Желма протянула исписанный лист Калаэну. — Здесь заклинания и рекомендации. Если герцогиня будет соблюдать их неукоснительно, через пару месяцев приступы исчезнут совсем. Организм у неё молодой, сильный, восстановление пойдёт быстро.
Калаэн принял лист, пробежал глазами, свернул и сунул во внутренний карман мундира.
— Благодарю вас, госпожа Желма, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, не показная теплота.
Желма кивнула, принимая благодарность без лишних слов. Поправила рукава и направилась к двери. У порога обернулась и посмотрела на Асу.
— Отдыхайте сегодня, ваша светлость. И не переусердствуйте. Организму нужно время, чтобы привыкнуть к новому состоянию.
Аса чуть склонила голову в благодарном жесте. Желма вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.
Калаэн подошёл к туалетному столику у стены, поставил на него магическое зеркало. Края его продолжали пульсировать, и в глубине гладкой поверхности, за рябью серебристого тумана, угадывалось чьё-то лицо.
— Эдвин хочет с нами связаться, — сказал Калаэн, не оборачиваясь. Поправил зеркало, влил в него тонкую струйку магии, и изображение проступило чётко, без помех.
Эдвин смотрел на них из глубины мерцающего прямоугольника. Он был в мундире, с расстёгнутым воротом, и при свете магической лампы лицо его казалось бледным, а глаза темнее обычного. Позади него угадывалась стена его комнаты в гарнизоне, на столе стопка бумаг и остывшая чашка кофе.
— Мама, отец, — он коротко кивнул.
— Что случилось?
Эдвин сделал паузу, всего на секунду, собираясь с мыслями.
— Марс вышел на Ганта. Просил вам сообщить. Он следил за человеком по имени Гант Демарн. Бывший интендант, уволен из армии восемь лет назад за махинации с поставками. С тех пор перебивался случайными заработками, но последние три года живёт на широкую ногу. Нигде не работает, но при этом — новый дом, дорогая одежда, частые поездки в столицу. Сегодня днём, в таверне «Седой барсук» в Нижнем городе к Демарну подошёл мужчина. Марс его узнал. Ултрин Игье. Мастер сборочного цеха на заводе.
Аса замерла. Её пальцы, лежавшие на локте Калаэна, чуть заметно дрогнули.
«Ултрин?» — её пальцы взлетели, складываясь в быстрый, отрывистый жест. — «Я такого не помню. Видимо не через Дом помощи пришел».
Эдвин, наблюдавший за матерью через зеркало, кивнул, подтверждая, что понял.
— Марс говорит, они сели за дальний столик. Заказали пиво, говорили тихо, но Марс видел, как Гант достал из внутреннего кармана сложенный лист, а Игье что-то быстро чертил карандашом. Потом разошлись.
«Я собираюсь. Открою портал и буду в столице к утру»
— Нет, ты останешься. Тебе нужно закончить лечение. Я поеду сам.
Эдвин, наблюдавший за родителями через зеркало, выдержал всего минуту супружеской перебранки, с трудом подавив желание потереть переносицу. Мать всегда хотела всё контролировать, брать на себя, тащить. Отец — отнять, защитить, приказать. И оба стояли, глядя друг на друга, как два упрямых горных козла на узкой тропе.
Эд мысленно взвесил тактическую целесообразность. С одной стороны, промедление могло стоить задержания Ганта. С другой — сейчас мать сорвётся с места, откроет портал и прибудет в столицу с таким настроем, что Марс, чего доброго, сбежит, лишь бы не попадаться ей под горячую руку.
— Да помолчите вы оба! Надоели!
Калаэн медленно перевёл взгляд на экран магического зеркала. В его глазах разгорался холодный, хорошо знакомый огонь.
— Лейтенант.
Эдвин вздохнул.
— И это вы нас еще детьми называете?! Я теперь понимаю, почему Марс с вами на связь выходить не захотел. Отец, вам обоим не стоит ехать. Тебе, мам, нужно закончить лечение. А тебе, пап, за ней приглядеть, чтобы она в Дастрию не сбежала. Мы с Роуди и Марсом пока присмотрим за ними. Тихо, без самодеятельности. Демарн никуда не денется. Игье тем более. Если они сливают чертежи годами, ещё пара дней ничего не изменит. Мы справимся.
В кабинете повисла тишина.
— Лейтенант. Я учту ваше мнение. Возможно, даже последую совету. — отрезал он, и голос его снова стал генеральским, командирским. — Но за неуставные выражения в адрес вышестоящего командира и отца в течение трех следующих суток вы чистите плац и нужники.
Эдвин, не меняя выражения лица, коротко кивнул.
— Слушаюсь, господин генерал.
— И чтобы через час твоя задница была на улице!
— Слушаюсь, господин генерал.
— И скажи Марсу, чтобы проверил связь Демарна с фон Халиганом.
— Он уже этим занимается.
Калаэн шумно, с присвистом выдохнул и, не прощаясь, ткнул пальцем в край магического зеркала. Связь оборвалась. Изображение погасло, оставив после себя только пульсирующее голубоватое марево, которое медленно таяло в полумраке комнаты.
Аса стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на него. В её чёрных глазах сейчас плясали чертики.
— Не начинай, — сказал он, не глядя на неё. — Просто не начинай.
«Я молчу», — её пальцы сложились в жест, и он был медленным, почти ленивым. Но в нём было столько едва сдерживаемого смеха, что Калаэн скрипнул зубами.
— Резко я с ним?
Аса вздохнула.
«Как отец — да. Как командир ты поступил верно. Он иногда границ не видит. Я бы вообще на гауптвахну отправила»
— Это лишнее. Он просто заботится о тебе.
За толстыми стёклами старого поместья кружил снег. Лёгкий, пушистый, какой бывает в самом начале зимы, когда мир ещё не промёрз до костей, но уже готовится к долгому сну. Улочки Шарнеса, раскинувшегося у подножия холма, на котором стоял замок ван Доренов, сверкали редкими огнями.
— Может, прогуляемся? — сказал он, смотря а окно. — Я в Шарнесе не бывал ни разу. Глупо упускать момент.
Аса, всё ещё сидевшая в кресле, подняла на него взгляд. В её чёрных глазах мелькнуло удивление. Потом она медленно поднялась, подошла к другому окну и посмотрела вниз, на город, чьи крыши уже покрывались белым.
«Я бывала здесь», — её пальцы сложились в медленный, неохотный жест. — «Давно. Мне было шестнадцать».
Калаэн повернулся к ней.
— Это было задание? — спросил он тихо.
Аса покачала головой. Жест был коротким, почти небрежным, но Калаэн видел, как напряглись её плечи.
«Нет. Просто... после другого задания мне так не хотелось возвращаться. Я украла себе несколько часов свободы, почти израсходовав резерв в ноль».
Она замолчала, глядя на снег. Воспоминания накатывали, как холодная вода, и она вдруг снова почувствовала себя той девчонкой. В накрахмаленном, чужом платье, с непривычно распущенными волосами, которая стояла на мостовой и боялась сделать лишний шаг.
«На главной площади была кондитерская», — её пальцы снова задвигались, и жест стал мягче, почти мечтательным.
— Отлично, давай сьедим по пирожному.
Они вышли из замка через боковую калитку. Снег скрипел под ногами, фонари отбрасывали на мостовую длинные, пляшущие тени. Обстановка была как в старых романах, которые Калаэн когда-то презирал, думая, что это всё выдумки.
Аса шла рядом, и её пальцы, лежавшие на его локте, едва заметно дрожали.
Они миновали старый каменный мост через реку, которая ещё не замёрзла, и вышли на главную площадь. Она была маленькой, почти игрушечной, с колодцем посередине и резной беседкой, где летом, наверное, играли музыканты. По периметру — лавки, мастерские, и в самом дальнем углу, закуток, где, несмотря на поздний час, горел свет.
Калаэн остановился.
— Та? — спросил он, кивая в ту сторону.
Аса прищурилась, вглядываясь. В темноте, под слоем снега, вывеска была почти не видна, но она узнала кованый кронштейн и дверь, выкрашенную зелёной краской, которая уже облупилась.
«Да», — её пальцы сложились в короткий, тихий жест. — «Она».
— Идём, — сказал Калаэн и потянул её за собой.
Внутри кондитерская оказалась тесной, но уютной. Пахло сдобой и ванилью. За стеклянной витриной, подсвеченной магическими огоньками, лежали маленькие, аккуратные пирожные, с кремом, шоколадом, засахаренными ягодами. Хозяин, пожилой мужчина в белом фартуке, дремал за прилавком, но услышав звон колокольчика, встрепенулся.
— Чего изволите, господа? — спросил он, протирая глаза.
— Два пирожных, — Калаэн кивнул в сторону витрины. — С заварным кремом.
Хозяин кивнул и принялся колдовать, выкладывая угощение на тонкие фарфоровые тарелки.
Они сели за столик у окна. Аса смотрела, как хозяин ставит перед ними тарелки, как раскладывает маленькие серебряные вилочки, как наливает чай в фарфоровые чашки.
Аса смотрела в окно.
За толстым, чуть запотевшим стеклом жила чужая, простая, ничем не примечательная жизнь. Двое мужчин в недорогих, но тёплых пальто остановились у колодца. Один, постарше, с окладистой бородой, что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя. Второй, молодой, с веснушками на носу, слушал, а потом вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову. Бородaтый хлопнул его по плечу, и они двинулись дальше, к трактиру на углу, и их смех, приглушённый стеклом, был таким живым, таким обычным.
Аса проводила их взглядом.
«Когда я в последний раз так смеялась?» — подумала она. И поняла, что не помнит. Не помнит, чтобы когда-нибудь разговаривала просто так, не по делу. С детьми она чаще слушала. Они рассказывали об учебе и приходящих учителях, о тренировках, о ссорах и примирениях. Аса кивала, улыбалась, гладила по головам. Она знала о них все, и во всем всегда поддерживала. Но чтобы сесть и говорить просто так, ни о чём, обо всём, перебивая друг друга и забывая о времени? Нет. Этого не было. Дети общались с детьми, у них был свой мир, свои шутки, свои тайны. Она была для ними кем-то другим — защитой, опорой, тихой гаванью. Но не собеседником.
Йэфа. Да, с Йэфой они говорили. По ночам, когда дети засыпали, а в доме за водопадом воцарялась тишина. О том, как прошёл день, о том, что болит. Иногда Йэфа жаловалась на Према. Аса рассказывала о заказах, о клиентах, о том, как Налла вцепилась в новую игрушку и не отдаёт никому. Обычные, бытовые, никому не нужные разговоры. Которые, оказывается, так много значат.
А больше не с кем.
Калаэн. Она вдруг поймала себя на мысли, что с ним она говорит больше, чем с кем-либо за последние годы. О том, что она чувствует, даже когда не хочет этого показывать. Он слушает. Не перебивает. Не пытается дать совет, если она не просит. Просто сидит рядом и смотрит своими серыми, драконьими глазами, в которых иногда плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия.
Она перевела взгляд дальше, туда, где за углом собора, на маленькой, залитой светом единственного фонаря площадке, возилась детвора. Человек пять, лет от семи до двенадцати, растрёпанные, раскрасневшиеся на морозе. Они играли в снежки.
Снег уже не падал, и они лепили его из того, что намело раньше, торопливо, смеясь, покрикивая. Один мальчишка, самый шустрый, с рыжими вихрами, лепил шар за шаром и швырял их с такой скоростью, что остальные едва успевали уворачиваться. Девчонка в вязаном платке, подоткнув юбку, атаковала его с фланга, и он, не ожидая, получил снежком прямо в спину. Визг, смех, крики «Сдавайся!».
Аса смотрела на них, и память услужливо, без спроса, отмотала годы назад.
Она тоже играла с детьми в снежки, когда они были маленькими. Налла командовала, строя всех по росту и объясняя правила с серьёзностью взрослого человека. Роуди, уже тогда неугомонный, носился по сугробам, лепил снежки с невероятной скоростью и попадал везде, куда целился. Нефа, ещё не умевшая толком колдовать, жульничала. Подогревала снег в ладонях, чтобы он не холодил руки, а он начинал таять. Эд молча лепил укрытия, которые потом не брала ни одна атака. А она, стояла в середине и ловила снежки, прилетавшие со всех сторон, падала в снег, и дети визжали от восторга, заваливая её сверху.
Потому что это было нужно им. Чтобы мама поиграла с ними.
А потом они выросли. Перестали звать. А она и не напрашивалась. Было не до того. Заказы, ночные задания, бесконечные счета, поездки на прииски, разборки с конкурентами. А потом они стали подростками, и им стало стыдно возиться с матерью посреди двора, как маленьким.
Аса вдруг подумала, что они выросли. А она — не заметила.
Взгляд скользнул дальше. У входа в аптеку, под козырьком, стояли двое. Девушка и юноша. Оба молодые, лет по восемнадцать, раскрасневшиеся от холода или от смущения. Юноша что-то говорил, жестикулируя, девушка слушала, опустив глаза. А потом, когда он отвернулся, делая вид, что смотрит на витрину, она быстро наклонилась и поцеловала его в щеку. Легко, почти невесомо, крадучись, будто воровала чужое счастье. Он замер. Потом повернулся, и его лицо, ещё секунду назад серьёзное, расплылось в такой счастливой, такой мальчишеской улыбке, что Аса вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.
Она вспомнила госпиталь в Прельоре. Серая, унылая палата, запах лекарств и крови. Он лежал на койке, бледный, осунувшийся, с перевязанной грудью, и смотрел на неё. А потом наклонился и поцеловал. Она тогда чуть не задохнулась от того, что внутри вдруг разлилось что-то горячее, сладкое, почти болезненное. Ей понравилось.
А потом… потом ничего не было. Она сбежала. Потому что боялась, что если позволит себе чувствовать, то не сможет остановиться. Что потеряет контроль. Что тот, кто живёт внутри неё, тот, кто всегда настороже, тот, кто не позволяет расслабиться ни на секунду, — проиграет.
И она выиграла. Выиграла битву, но проиграла жизнь.
Аса смотрела на целующихся у аптеки, на детей, играющих в снежки, на двух мужчин, которые что-то обсуждают и смеются, и вдруг поняла это с пугающей, кристальной ясностью.
У неё не было жизни. Не было лёгкости. Не было "просто так". Каждый её шаг, каждая мысль, каждое движение были подчинены одной цели: выжить. Сначала — у Фернуха. Потом — с Наллой на руках. Потом — с тремя младенцами, которых нужно было кормить, одевать, растить. Потом — заводы, лавки, контракты, прииски. Бесконечная гонка, в которой нельзя было остановиться, потому что если остановишься — рухнешь. Затянет. Сожрёт.
А теперь она сидит в маленькой кондитерской в захолустном Шарнесе, пьёт чай из тонкой фарфоровой чашки и смотрит на снег. Потому что Калаэн предложил. Потому что она согласилась.
Внутри, там, где волчица давно затихла, прижав уши, стало тихо. Слишком тихо. И в этой тишине прорастало что-то новое. Робкое, неуверенное, как первый подснежник после долгой, лютой зимы.
«Я хочу жить», — подумала Аса, и эта мысль была такой простой, такой невероятной, такой невыносимо чужой. — «Не выживать. Спать без снотворного. Ходить по улицам, не сканируя каждый переулок. И может быть... создать новую Асу».
Она перевела взгляд на Калаэна.
Он сидел напротив, положив руки на стол, и смотрел на неё. В его серых глазах сейчас не было ни генеральской требовательности, ни светской учтивости, ни привычной насмешливой искорки. Было что-то другое. Тёплое. Нежное.
Аса смотрела на него, и в её голове, как старая плёнка, прокручивались кадры. Вот он вручает ей её отцовскую саблю. Вот он тянется за свитком в штабе, только чтобы случайно ее коснутся. Вот он ведет ее на приеме в Геларте, когда она работает под прикрытием. Вот он кружит её в медленном вальсе на их свадьбе, и в его глазах — вся его душа.
Она хотела избавиться от боли. От той, что выкручивала кости по ночам, заставляла пить зелья и запираться в бывшей кладовой, чтобы дети не видели её слабость. Она хотела избавиться от страха. Липкого, тошнотворного страха, который просыпался, когда Калаэн входил в комнату. От того, как её тело сжималось в комок, когда он оказывался слишком близко. От того, как она задерживала дыхание, когда он случайно касался её руки.
Она хотела. И, может быть, впервые она не просто хотела. Она была готова к этому. Готова рискнуть. Готова перестать быть Тенью, герцогиней, несгибаемым генералом собственной жизни. И стать просто… Асой.
Калаэн всё ещё смотрел на неё.
Аса медленно опустила взгляд на свою чашку. Потом снова подняла его на него. И чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась.
Он ответил на улыбку. И его глаза потеплели. Стали мягче. И искра, та самая, которую она видела в Геларте, в Ахнастане, в тот самый момент, когда он поцеловал её, снова зажглась в них. А потом протянул руку через стол и осторожно, почти невесомо, коснулся её пальцев, лежащих рядом с тарелкой.
Аса замерла.
Она не отдёрнула руку, хотя внутри снова все сжалось Она ненавидела себя за это. Чтобы не думать об этом, помотрела на его широкие, сильные пальцы с длинными фалангами и аккуратными ногтями. Потом подняла глаза на него.
— Вкусно? — спросил он тихо.
Аса кивнула. Один раз. Коротко.
И её пальцы чуть заметно дрогнули под его рукой.
Они сидели в маленькой кондитерской, за столиком у окна, и за стеклом кружил снег, и где-то там, в чужой, простой, ничем не примечательной жизни, люди смеялись, играли, целовались. Аса смотрела на них и думала о том, что, возможно, когда-нибудь и она сможет так.
Не выживать. Не бороться. Не тащить. А жить.