Глава 40. Тео

Калаэн сидел в кресле, потирая переносицу. Он только что закончил изучать расшифровку. Тео, как и час тому назад, сидел в кресле напротив. Его гнев слегка поутих, хотя он все еще морщился, будто от неприятного запаха, глядя на разложенные перед Калаэном бумаги.

— Я знаю, что читать это было не просто, но работа все же проведена блестящая, — устало, но искренне сказал Калаэн, откидываясь на спинку кресла. — Без тебя мы этого бы не узнали.

Тео поправил очки, вновь смущенно краснея.

— Э-э-э… это была скорее инженерная задача, господин генерал. Магическая шифровка подчиняется тем же законам резонанса, что и артефактные ядра. Просто нужно было найти правильную частоту…

— Скромность, достойная истинного таланта, — усмехнулся Калаэн. Он чувствовал усталость, но расходиться не хотелось. Впервые за долгое время они с Тео остались наедине, без вечно кипящей Нефы, и генералу захотелось лучше узнать этого странного, тихого юношу, который стал частью его семьи.

— Можно задать тебе личный вопрос, Тео? — спросил он, смягчая голос.

Тео заметно напрягся, его пальцы нервно забегали по краю папки.

— К-конечно, господин генерал.

— Твои родители… я с ними так и не повстречался. — Калаэн сделал паузу, видя, как еще больше сжался юноша. — Я хотел спросить, откуда ты родом? Как вы с Нефой… как вы встретились?

Тео замер. Казалось, он перестал дышать. Потом медленно, словно собирая себя по кусочкам, выдохнул и уставился в одну точку на столе. Калаэн уже пожалел о вопросе, но отступать было поздно.

— Я… я не помню родителей, — начал Тео, и его голос стал тихим и отстраненным. — Кажется, они умерли. Меня еще в младенчестве определили в Дом Милости.

Он замолчал, и в тишине кабинета стало слышно, как потрескивают поленья в камине. Калаэн не торопил, чувствуя, что каждое следующее слово дается юноше с трудом.

— Кормили там… сносно, — продолжил Тео, и его губы тронула горькая усмешка. — Каша, хлеб, иногда суп с мясом. Но старшие всегда норовили отнять лишний кусок. А я… я был слишком тихим. Меня толкали, обзывали, прятали мои вещи. Я не жаловался, это было бесполезно. Воспитатели смотрели сквозь пальцы. «Само рассосется», — говорили они. «Мальчики должны учиться постоять за себя».

Он поправил очки, и Калаэн заметил, как дрожат его пальцы.

— Я и пытался. Пару раз даже в драку лез, но меня всегда били. Потому что я был… другим. Мне было интереснее разбирать старые артефакты, которые приносили на починку в мастерскую при приюте, чем бегать и драться. Я мог часами сидеть над сломанным светильником, пытаясь понять, как он работает. А другие дети… они этого не понимали.

Тео снял очки и принялся протирать их уголком рубашки. Жест, который Калаэн видел сотни раз, но только сейчас понял, что за ним стоит.

— В тринадцать лет я не выдержал. — Голос Тео стал совсем тихим. — Зима была морозная. У меня украли новые башмаки. Единственную пару, которую выдали перед холодами. Старший, Грегор, подкараулил меня в кладовой, толкнул, а башмаки просто… снял с меня. Сказал, что они ему нужнее, а я могу и в старых походить. Старые же развалились еще осенью.

Он надел очки обратно и посмотрел на Калаэна. В его глазах уже не было обиды, только усталая констатация факта.

— Я сидел на холодном полу в одном носке, смотрел на закрывшуюся дверь и понял: если я останусь, они меня сломают. Сделают таким же, как они. Злым. Жадным. Готовым отнять у более слабого. Я не хотел таким быть.

Калаэн молчал, чувствуя, как в груди нарастает тупая, тяжелая боль. Он вспомнил свой разговор с Роуди у костра, их слова о том, что мать воспитала их без ненависти. А этот мальчик… этот мальчик сбежал, чтобы не стать чудовищем.

— Я дождался ночи, — продолжал Тео, и в его голосе появилась странная, почти спокойная отстраненность. — Пролез через дыру в заборе, которую давно присмотрел. На мне была куртка, старая шапка и те самые носки. В карман положил огрызок хлеба и сломанный артефакт, который я не успел починить. Думал, что смогу его продать.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Думал, что мир большой, и что я найду место, где меня не будут бить и где я смогу просто сидеть и разбирать механизмы. Глупый, наивный мальчишка.

— Сколько ты продержался? — спросил Калаэн, и его голос прозвучал хрипло.

— Три дня, — Тео посмотрел куда-то в окно, за которым уже сгущались сумерки. — На второй день я понял, что хлеб надо растягивать, и съел только половину. На третий доел остатки. Я бродил по рынку, пытаясь продать свой сломанный артефакт, но меня отовсюду гнали. «Пшел вон, оборванец», «не мешай торговать», «стражу позову». К вечеру я замерз так, что не чувствовал пальцев на ногах. И тогда я увидел лавку.

Он замолчал, и Калаэн понял, что это был переломный момент. Тот самый, после которого мир мальчика Тео изменился навсегда.

— Это была маленькая лавка, — сказал Тео, и в его голосе вдруг появилась теплота, которой Калаэн никогда раньше не слышал. — Но с красивой вывеской, на которой был изображен волк и вспышки магии. В окне я увидел… артефакты. Настоящие. Не те подделки, что продавали на рынке. Я тогда еще не умел их отличать, но чутье подсказывало, что это хорошие вещи. Я подумал, что если я украду один, смогу продать его в другом месте. Куплю еду. Башмаки.

Он посмотрел на Калаэна, и в его глазах было что-то вроде вины, хотя с тех пор прошло больше десяти лет.

— Я залез в окно кладовки на заднем дворе. Я был маленьким и тихим. Думал, что меня никто не заметит. Но я ошибся.

— Тебя поймали, — догадался Калаэн.

— Она поймала, — поправил Тео, и на его губах появилась робкая, почти детская улыбка, которую Калаэн иногда замечал, когда Тео смотрел на Нефу. — Я уже взял со стола артефакт. Какой-то старый, пыльный, но он гудел, и чувствовалась сила. Я уже был на полпути к окну, когда дверь открылась. — Его пальцы сжались. — Аса стояла на пороге. В ночной рубашке, босая, волосы распущены. И смотрела на меня. Молча. Я думал, что сейчас она закричит, вызовет стражу, поэтому попытался дать деру. Рванул к окну, но она двигалась быстрее. Я даже не понял, как оказался прижатым к стене. Её хватка была… железной. Я думал, что кости сейчас треснут. Она держала меня одной рукой, а второй уже выхватила артефакт.

Калаэн представил эту картину и невольно усмехнулся. Аса, разбуженная среди ночи шумом, в ночной рубашке, но с хваткой профессионального убийцы. В этом было что-то… узнаваемое.

— Я думал, всё, — продолжал Тео, и в его голосе послышалась странная, детская нотка. — Сейчас позовёт стражу, и меня увезут. Или ещё хуже — вернут в приют. Но она… она не закричала. И пальцы не разжала.

Он сглотнул, и Калаэн заметил, как побелели его костяшки.

— Она потащила меня за собой. По коридору. Я упирался, пытался вырваться, но куда там. Она была сильнее. Намного. Это уже потом я узнал, что она была бывшим мекешем и перевертышем, но в тот момент мне казалось, что меня тащит сам демон.

Тео поправил очки, и в его глазах мелькнуло что-то вроде смущения.

— Она втащила меня в комнату, где спали мальчики. И я просто испугался ещё больше. Думал, сейчас они меня втроем будут бить.

Калаэн невольно улыбнулся. Он представил эту картину: ночь, перепуганный тощий мальчишка, вцепившаяся в него мертвой хваткой Аса, и два сонных подростка.

— А она что-то сказала им жестами. Быстро, резко. Я тогда ещё не понимал этот язык, но по их лицам понял: что-то серьёзное. Они переглянулись, и Роуди хмыкнул, а Эд просто кивнул. И мы пошли дальше.

Тео замолчал, и в тишине кабинета стало слышно, как потрескивают поленья в камине.

— Она затащила меня в ванную и только тогда разжала пальцы. Я отскочил к стене, готовый к чему угодно, а она повернулась к Эду и Роуди, которые плелись следом за нами всю дорогу, и снова что-то сказала. Эд кивнул и встал у двери, скрестив руки на груди. Роуди подошёл к окну и сел на подоконник, свесив ноги.

Он снял очки и принялся протирать их, пряча глаза.

— Я тогда подумал: всё, сейчас меня утопят. А Роуди открыл кран, пустил воду и сказал: «Мойся. Мама сказала, что от тебя разит как от бродяги».

Калаэн не сдержал короткого смешка. Представил лицо Тео в тот момент. Перепуганное, грязное, с огромными глазами за сползающими очками.

— Я… я мылся под их присмотром. — Тео говорил тихо, будто признавался в чём-то постыдном. — Эд стоял у двери, а Роуди сидел на подоконнике и болтал ногами, рассказывал какую-то историю про своего коня, будто мы старые приятели. А я стоял под горячей водой, смывал с себя грязь и не верил, что это происходит на самом деле.

Он надел очки обратно, и в его глазах появилась та робкая, почти детская улыбка.

— Потом они принесли чистую одежду. Эд молча положил её на табурет, даже не глянув в мою сторону. Когда я оделся, они снова взяли меня под руки. Эд справа, Роуди слева, и повели вниз. Я уже не вырывался. Просто шёл, чувствуя, как пальцы Эда впиваются мне в плечо, и понимая, что сбежать не получится. Они держали крепко. Настоящая охрана.

Тео поправил очки, и его голос стал совсем тихим.

— На столе стояла тарелка с супом. Обычный суп. Картошка, морковь, кусочек мяса. Я до сих пор помню этот вкус. Я… я считаю, что это было самое вкусное блюдо в моей жизни.

Он замолчал, и Калаэн не торопил. Он видел, как дрожат пальцы Тео, как он теребит край папки, и понимал — сейчас юноша говорит о самом главном.

— Я съел всё, — сказал Тео наконец. — До последней капли. А потом она подошла, села напротив и написала: «Зачем ты влез?» Я рассказал. Про приют, про Грегора, про башмаки. Она слушала, не перебивая. А когда я закончил, взяла тот самый артефакт, который я пытался украсть, и протянула мне. «Чини», — написала она. — «Если сможешь — останешься. Нет — отведу к стражнику».

Он надел очки обратно и посмотрел на Калаэна. В его глазах не было той робости, что обычно. Была тихая, взрослая благодарность.

— Я чинил его три дня. Пости не спал и не ел. Разобрал, изучил каждую деталь, нашел трещину в магическом контуре. Когда я включил его, и он загорелся ровным, теплым светом, она улыбнулась. В первый раз за все время.

Калаэн смотрел на него, и перед глазами вставала картина: маленький, тощий мальчишка, сидящий за столом в чужой лавке, с горящими глазами, и женщина, которая смотрит на него не с жалостью, а с пониманием. Потому что она сама когда-то была такой. Сломанной. Готовой на все, чтобы выжить.

— Она оставила тебя, — сказал Калаэн, и это был не вопрос.

— Да. — Тео поправил очки, и его голос стал тверже. — Она как-то договорилась с приютом. Я жил в той лавке. Спал на старом диване, помогал с заказами, учился. Она покупала мне книги, находила учителей, терпела, когда я взрывал очередной артефакт. — Он усмехнулся, но в усмешке этой не было горечи. — А я потом ещё два года вёл себя как последний идиот.

Калаэн поднял бровь.

— В каком смысле?

Тео покраснел до корней волос.

— Я вдруг начал огрызаться. Грубил. Говорил, что она мне не указ, что я сам по себе. Что она… что она не может меня заставлять. Что я не её собственность.

Он замолчал, и в тишине кабинета стало слышно, как потрескивают поленья в камине.

— Она никогда не пыталась меня заставить, — сказал он наконец. — Никогда. Она просто терпела мои выходки, мои истерики, мои глупые попытки доказать, что я никому не нужен и что я сам справлюсь. Иногда я доводил её до такого состояния, что она уходила в свою комнату и не выходила оттуда часами. А я сидел в своей каморке и ненавидел себя за то, что сделал ей больно. Но не мог остановиться. Потому что, если бы я остановился, мне пришлось бы признать, что я… что я хочу здесь остаться. Что она стала мне… мамой.

Последнее слово он произнёс почти неслышно, но Калаэн расслышал. И почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Думаю, я тогда просто им не верил. И проверял, когда они прогонят меня, когда скажут, что я чужой. Когда Нефа влезла в драку, защищая меня от уличных мальчишек, я думал, она просто показывает силу. Когда Эд и Роуди тайком от матери таскали мне дорогие фолианты книг, я думал, они делают это из жалости. Когда Налла каждое утро приносила мне завтрак, я думал, что это просто привычка.

— Что было потом? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Аса ждала. Никогда не повышала голос, не угрожала, не говорила, что выгонит. Иногда, когда я особенно бесился, она просто молча смотрела на меня. А потом уходила. И я оставался один со своей злостью и стыдом.

Тео сжал пальцы на коленях.

— Однажды я специально разбил один дорогой артефакт. Швырнул об пол и смотрел, как осколки разлетаются по всей комнате. Она вошла, посмотрела на осколки, потом на меня. И ничего не сказала. Просто взяла веник, протянула мне и заставила убирать. И я… я заплакал. Впервые за несколько лет. Просто сел на пол и разревелся, как маленький.

Калаэн молчал, давая ему время.

— Она подошла, села рядом и обняла меня. А я всё плакал и говорил, говорил, говорил — про приют, про Грегора, про то, что боялся, что она меня выгонит, что я не заслуживаю, чтобы обо мне заботились, что я ничего не умею, что я никому не нужен. А она просто держала меня и гладила по голове. И когда я наконец замолчал, она жестами сказала, что теперь никуда я от них не денусь.

Тео выдохнул, и этот выдох был долгим, будто он нёс этот груз много лет и только сейчас решился опустить.

— После этого я больше никогда не огрызался. Никогда. Мне до сих пор стыдно за те два года. Я был ужасен. А потом я и не заметил, как переехал из лавки в особняк. Как стал изобретателем на заводе. Как перестал быть «тем мальчишкой с улицы» и стал просто… Тео.

Калаэн кивнул. Он не знал, но понимал это чувство, когда перестаешь ждать подвоха и просто начинаешь жить. Тео смущенно теребил край папки.

— А год назад я понял, что люблю Нефу, — добавил он, и на его лице разлился румянец. — Сделал ей предложение. Она сказала «да» через три секунды, даже не дав договорить. А потом мы пошли к Асе.

Калаэн нахмурился.

— И что Аса? Одобрила?

Тео усмехнулся, и в его усмешке было столько тепла и благодарности, что у Калаэна сжалось сердце.

— Она сказала, что согласна на помолвку, но на сам брак даст согласие не меньше, чем через год. Я тогда обиделся. Думал, она не верит в нас. А теперь… — Тео поднял на Калаэна ясный, спокойный взгляд. — Теперь я понимаю, что она просто давала нам время, чтобы мы выросли. Чтобы убедиться, что это не благодарность с моей стороны и не жалость со стороны Нефы. Чтобы мы построили что-то настоящее.

— Аса никогда не искала твоих родителей? — спросил Калаэн. — Не пыталась узнать, откуда ты?

Тео покачал головой.

— Нет. Я сам не хотел. А она… она понимала, что иногда прошлое лучше оставить в покое. Особенно если оно ничего, кроме боли, не принесло.

Он поднял на Калаэна взгляд, и в его глазах была та спокойная, взрослая мудрость, которая так не вязалась с его вечно взлохмаченным видом и сползающими очками.

— Я знаю, господин генерал, что вы думаете обо мне, — сказал он тихо. — Что я странный, неловкий, что Нефа могла найти кого-то более… подходящего. Но я хочу, чтобы вы знали: я никогда, ни за что, не причиню ей боль. Я не умею врать, не умею притворяться, не умею быть жестоким. И я буду любить Нефу так, как она заслуживает. Всю жизнь. Если она позволит.

В кабинете снова стало тихо, но тишина эта была уже не давящей, а теплой, домашней. За окном опускалась ночь, а им пора было бы уже собираться домой.

Калаэн улыбнулся своим мыслям и потянулся к папке с документами.

— Что ж, господин Абнетри, — сказал он, возвращаясь в привычное деловое русло, но в голосе его все еще звучала та новая, теплая нотка. — Думаю, нам пора заканчивать. Нас, должно быть, уже заждались дома. Я правда немного задержусь, но скоро тоже буду собираться.

Тео встрепенулся, торопливо собирая свои листы.

— Да, господин генерал! Я сейчас, только…

Он замер, поправил очки и вдруг, робко, спросил:

— А можно… можно вы скажите Нефе, что ей расшифровку смотреть нельзя из-за расследования? Она вчера спрашивала, потому что ей правда было интересно. Но я бы не хотел, чтобы она видела, что видел я.

Калаэн усмехнулся. В этом вопросе, в этой робкой заботе о чувствах своей невесты, было столько искренности, что у него самого потеплело на душе.

— Конечно, я скажу. И не буду ей говорить, что это ты меня попросил. И давайте уже сегодня без взрывов.

Тео покраснел еще больше, торопливо засовывая бумаги в папку.

— Это был не взрыв, господин генерал! Это была… э-э-э… нестабильная реакция компонентов. Я уже нашел способ ее стабилизировать. Нужно просто изменить коэффициент…

— Завтра, Тео, — мягко перебил его Калаэн, поднимаясь из-за стола. — Завтра изменишь. Я хочу хоть один вечер не вздрагивать в кресле.

Тео кивнул, схватил папку и направился к двери. На пороге он обернулся, и в его глазах, за стеклами вечно сползающих очков, Калаэн увидел благодарность, которую не выскажешь словами.

— Спокойной ночи, господин генерал, — сказал он, и в его голосе не было обычной робости. Только тихая, уверенная теплота.

— Спокойной ночи, Тео, — ответил Калаэн, и, когда дверь за юношей закрылась, он еще долго сидел в кресле, глядя на догорающий камин. Он думал о том, что Аса, сама того не зная, собирала свою семью не по крови, а по чему-то гораздо более важному. По сломанным судьбам, по одиночеству, по вере в то, что каждый заслуживает второго шанса. И теперь, глядя на Тео, на его неловкую, но такую искреннюю преданность, он понимал: она была права. Как всегда.

Что бы ни случилось, что бы ни принесло им расследование, у них есть то, что не отнять. Семья. Его семья. Сломанная, странная, непохожая на другие, но такая настоящая.

И он ни за что не променял бы её на идеальную картинку из светских романов. Никогда.