Глава 41. Тишина после полуночи

Она приходила всю неделю каждую ночь. Когда шаги слуг затихали, а дети расходились по комнатам, в коридоре раздавались шаги.

Легкие, почти неслышные. Он узнавал их из тысячи. Эту особую, кошачью поступь, с которой она передвигалась даже в собственных покоях. Даже когда никто ее не видел. Годы привычки не исчезают за несколько недель. Но он научился различать в этих шагах новые нотки. Неуверенность, робость, что-то очень похожее на смущение.

Дверь открывалась без стука. Она входила в одной лишь тонкой сорочке, с распущенными волосами. С выражением на лице, которое он видел только здесь, в полумраке его спальни. Не герцогиня. Не Тень. Просто женщина, которая пришла к нему, потому что... потому что хотела.

Калаэн не спрашивал. Не обсуждал. Не давил. Он просто отодвигал одеяло, и она скользила рядом. Молча, без единого жеста, словно слова были лишними в этом тихом, сокровенном ритуале. Ее тело было прохладным после темного коридора, и он согревал ее, притягивая к себе, давая время привыкнуть к его теплу, к его запаху, к его близости.

Она никогда не была инициатором. Всегда ждала его первого движения, его первого прикосновения. И он знал почему. Страх все еще жил в ней. Каждую ночь, когда его рука ложилась ей на талию, она замирала. На мгновение. Всего на одно короткое, почти неуловимое мгновение ее дыхание сбивалось, мышцы напрягались, и он чувствовал животную готовность к боли.

А потом она выдыхала, расслаблялась и прижималась ближе.

Этого мгновения замирания было достаточно, чтобы напомнить ему о том, что он сделал. Даже не помня, не желая. Даже под действием проклятого зелья. Вина не уходила. Она жила в нем, как второй скелет, как тень, которая становилась тем длиннее, чем ярче светило солнце. И каждую ночь, когда Аса замирала под его рукой, этот скелет тихо скрежетал костями.

Но она приходила снова. И снова. И снова.

Калаэн не обманывал себя. Он знал, чувствовал каждой клеткой своего драконьего нюха, что она не испытывала и десятой доли того, что испытывал он. Ее тело откликалось, но отклик этот был робким, неполным, каким-то... приглушенным. Словно где-то внутри, в самой глубине, существовала стена, которую она еще не научилась преодолевать. Стена, которую он возвел той ночью, двадцать два года назад.

Ни разу. Ни разу за эту неделю она не достигла того, что женщины в его постели называли «вершиной». Ни разу ее тело не содрогнулось в том последнем, ослепляющем спазме, который он так любил дарить. Он видел, как она близка. Чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг него, как дыхание сбивается, как пальцы впиваются в его плечи. А потом — провал. Словно что-то внутри нее обрывалось в последний момент, не позволяя ей упасть в эту пропасть.

Она не знала. Или не хотела знать. Или боялась признаться себе, что чего-то не получается. А он не спрашивал. Потому что каждую ночь, после того как он заканчивал, она лежала в его объятиях — тихая, расслабленная, умиротворенная. Ее дыхание было ровным, а пальцы медленно водили по его груди, рисуя невидимые узоры. И он видел в полумраке ее улыбку. Тонкую, едва заметную, но настоящую.

И этого было достаточно.

Боги, как же этого было достаточно.

Калаэн не понимал себя. Раньше, с другими женщинами, он был нетерпелив. Грубоват. Он получал удовольствие, дарил удовольствие, но никогда не ждал. Никогда не подстраивался. Никогда не сдерживал себя до хруста в зубах, до дрожи в мышцах, до желания зарычать от напряжения. Раньше он брал то, что ему давали, и уходил, довольный, но не более.

Теперь все было иначе.

Теперь его дракон, который всегда рвался наружу в минуты близости, вдруг стал... терпеливым. Калаэн с изумлением обнаружил, что его вторая сущность, всегда такая нетерпеливая в отношениях с женщинами, сейчас осаживала его человеческие порывы. Словно дракон чувствовал Асу тоньше, чем он сам. Словно дракон знал то, чего не знал человек.

«Осторожнее», — шептал зверь где-то в глубине, когда Калаэн хотел ускориться. «Тише», — рычал он, когда человеческая натура требовала большего. «Ускорься», — приказывал он, когда ее нетерпение становилось почти невыносимым.

И Калаэн слушал. Потому что дракон никогда не ошибался в главном. Потому что дракон знал, что эта женщина — не игрушка, не любовница на одну ночь, не содержанка, которую можно забыть утром. Эта женщина стала его парой. Его единственная. Та, ради которой стоило сдерживаться. И ждать. И терпеть.

Дракону всегда было ее мало.

Даже сейчас, когда она лежала в его объятиях, расслабленная и тихая, зверь внутри требовал большего. Не грубости, нет. Большей близости и глубины. Большего всего. Он хотел чувствовать ее каждым дюймом своей чешуи, слышать ее сердцебиение, знать каждый ее вздох, каждый трепет ресниц. Ему всегда было мало, и Калаэн, человек, разделял эту жадность.

Но он сдерживался. Потому что видел, как каждую ночь, входя в его спальню, она делала над собой усилие. Как ее пальцы, сжимавшие край сорочки, чуть заметно дрожали. Как она на мгновение замирала на пороге, прежде чем сделать шаг в темноту.

Страх не ушел. Он не мог уйти за несколько недель. Уж точно не после того, что она пережила. Но другие чувства оказались сильнее. Желание. Любопытство. Та самая, неуемная воля, которая заставляла ее подниматься после каждого падения. И еще кое-что. То, о чем она, возможно, еще не догадывалась.

Она хотела его.

Не только тело, не только тепло, не только защиту. Она хотела его. И это знание грело Калаэна сильнее, чем любой огонь в камине.

Она не испытывала оргазма. Возможно, не испытает никогда в жизни. Но она приходила каждую ночь в его постель. К нему.

Калаэн лежал в темноте, чувствуя, как ее дыхание становится ровным, как веки тяжелеют, как тело обмякает в его руках. Она засыпала быстро. Это был навык, выработанный годами жизни, где сон был роскошью, а каждая минута отдыха на вес золота. А он оставался бодрствовать, глядя в потолок, и думал.

Он никогда не был так счастлив.

Никогда. Даже в моменты самых громких побед, самых щедрых наград, самых страстных ночей с другими женщинами. Все это меркло перед тем, что он чувствовал сейчас просто лежа рядом с ней, слушая ее дыхание, чувствуя тепло ее тела.

Он не знал, как это называется. Любовь? Слишком просто. Слишком банально для того, что разрывало его грудь изнутри. Это было больше. Глубже. Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь жил в черно-белом мире и вдруг увидел краски. Как если бы он дышал спертым воздухом и вдруг вдохнул полной грудью. Как если бы он был слеп и вдруг прозрел.

Аса стала для ним этим цветом. Этим воздухом. Этим светом.

И он знал, что никогда не отпустит ее. Никогда не позволит себе потерять то, что с таким трудом обрел. Даже если она никогда не достигнет вершины. Даже если страх будет жить в ней всегда. Даже если каждую ночь, прикасаясь к ней, он будет чувствовать это короткое, леденящее душу мгновение замирания.

Потому что после этого замирания она всегда выдыхала. И расслаблялась. И прижималась ближе.

И этого было достаточно.

В спальне было тихо. Только потрескивали догорающие угли в камине да где-то за окном ухал филин. Калаэн осторожно, чтобы не разбудить, коснулся губами ее макушки. Волосы пахли жасмином. Несколько дней назад Налла подарила ей эти духи, которые на самом деле выбрал для нее он. Но подарить сам так и не решился.

Он улыбнулся в темноту.

«Ты даже не представляешь, — подумал он, — как сильно я тебя люблю. И как мало мне нужно для счастья. Просто лежать вот так. Слышать твое дыхание. Знать, что завтра ты придешь снова».

Аса шевельнулась во сне, что-то прошептала одними губами и прижалась к нему еще крепче. Ее рука, лежавшая у него на груди, чуть сжалась в полусне, словно она боялась, что он исчезнет.

Калаэн накрыл ее ладонь своей. Пальцы переплелись.

Он закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Завтра она снова будет герцогиней, владелицей заводов, матерью четверых детей, Тенью, которую боятся враги. А ночью она придет к нему и сделает шаг через порог. Замрет на мгновение. А потом выдохнет и шагнет в его объятия.

И это будет счастье.

Самое большое счастье в его жизни.

Он не торопил события. Не требовал большего. Не задавал вопросов, на которые она еще не готова ответить. Он просто ждал. Терпеливо. Бесконечно. Как дракон, который наконец нашел свою пару и готов ждать вечность, только бы не спугнуть.

Потому что знал: она стоит того.

Каждое мгновение замирания. Каждая дрожащая рука. Каждый робкий шаг через порог.

Она стоит всего.

И он никуда не уйдет.

* * *

Акориан сидел, откинувшись в кресле, в который раз перечитывая расшифровку Тео. Его лицо было бледным, а между бровей пролегла резкая вертикальная складка, которую Калаэн видел на лице друга нечасто.

— И что ты предлагаешь мне с этим делать? — наконец произнес король, потирая переносицу, будто надеясь таким образом избавится от новой головной боли. — Устроить разбирательство? Довести все до публичного скандала? Чтобы аристократические семейки, которые и так точат на меня зубы, взвыли о том, что король травит «лучших сынов отечества»?

— А ты хотел бы оставить все как есть? — спросил Калаэн, выгибая бровь.

Акориан раздраженно кинул стопку бумаг на стол.

— Оставлять все как есть нельзя. Если позволить аристократии и богатым предпринимателям так вести себя, то вскоре они решат, что им вообще все можно. Привелегии хороши в меру. Но и открыть следствие...

— Первыи пострадают сами жертвы. — закончил за друга Калаэн. — Я прекрасно осознаю что общество начнет травлю тех женщин, чьи имена всплывут во время расследования. Потом ударят по семьям виновных, которые вообще ни в чем не виноваты.

Акориан замер. Его длинные пальцы застучали по подлокотникам кресла.

— И что ты предлагаешь?

— Возбуди закрытое дело по факту использования запрещенных ритуалов с возможным использованием человеческих жертв. По факту, это действительно так. И это даст возможность взять с участников процесса магическую клятву о неразглашении. Виновные сядут, пресса получит возможность смаковать предположения. Аристократия поприжимает хвосты, а твоя лояльность среди народа поднимется.

Акориан усмехнулся.

— Пока аристократия не начнет давить на то, что дело фиктивное. И что я просто убираю неугодных.

Калаэн усмехнулся. Усмешка вышла кривой, безрадостной, циничной. Таким своего друга Акориан еще не видел.

— Тогда, Ваше Величество, мы сделаем небольшую утечку. Накормим прессу таким скандальчиком, что копать дальше они сами не захотят.

— Какую?

— В записях есть имена девушек, которых продали в бордели. — Калаэн подался вперёд, опираясь локтями на стол, и его голос стал тише, почти заговорщицким. — Если они согласится дать показания, мы предложим им сделку. Новые имена и новую жизнь взамен на слив их истории в прессу.

Акориан молчал.

— А если не согласятся?

— Я почти наверняка уверен, что согласятся. Грубо, но их сейчас в барделях имеют все, кому не лень. А мы дадим шанс начать с чистого листа. И потом… Я почти наверняка уверен, что есть и те, кто не выжил. — голос Калаэна стал глуше, почти безжизненным. — Их истории мы тоже можем использовать. Частично. Под видом жертвоприношений, которых требовали ритуалы. Пусть думают, что их убили для магии. Это подкрепит версию с запрещёнными практиками. И заткнёт даже самых рьяных защитников «чести сословия».

Акориан откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Его пальцы, унизанные кольцами, чуть заметно дрожали.

— Ты понимаешь, что мы играем с огнём? — тихо спросил он. — Если хоть одна деталь просочится не та, если кто-то из них заговорит…

— Давай тогда подождем, пока эти люди не решат, что раз король замял такое, то можно и Дастрию продать. — жёстко закончил Калаэн. — Один раз чуть не продали, хочу заметить. Андрога я могу понять. Он после смерти сына помешался. Но остальные… это же была чистейшая распущенность и чувство вседозволенности.

Акориан скрипнул зубами, но вынужден был согласиться. Он признал правоту Калаэна, хоть и с явной неохотой.

— Хорошо. Дело будет передано следователям. Но ты лично продолжишь его курировать. Докладывать будешь только мне.

— Разумеется, Ваше Величество.

Повисла тишина. Акориан вернулся в кресло, откинулся на спинку. Его пальцы, унизанные кольцами, нервно постукивали по подлокотнику.

— И ещё, — король поднял взгляд на друга, — ты допускаешь, что фон Халлигана могла прикончить одна из этих… жертв?

Калаэн задумался.

— Да. Если какая-то из женщин узнала, кто стоит за её бедами, и решила отомстить… это могло быть личное. Тем более четверо из списка проходили в Доме помощи моей жены, а потом трое из них устроились к ней же на завод. Одна, правда, уволилась до смерти фон Халлигана. Примерно за полгода.

— Как собираешься с ними говорить? Официально то фон Халлигана не убивали.

— Мы подумаем с Ассандой над этим. А покая хотел попросить тебя дать разрешение на обыск всего имущества фон Халлигана. Банковские ячейки мы уже вскрыли, поверенных допросили. Но могли быть и другие документы в тайниках. Вдруг там найдутся имена женщин, которых мы ещё не знаем?

— Я отдам распоряжение. Тебе доставят документы в гарнизон.

Акориан замолчал, взял со стола перо и принялся вертеть его в пальцах. Жест был рассеянным, почти ленивым, но Калаэн знал друга слишком хорошо. За этой напускной расслабленностью скрывался вопрос, который король обдумывал уже несколько минут.

— И всё же, Калаэн, — Акориан отложил перо и посмотрел на друга в упор, — вы будете разводиться? Ведь дети-то оказались твоими. Хотя ситуация у вас...

Калаэн поморщился. Он ожидал этого вопроса. Знал, что Акориан рано или поздно спросит, и всё равно внутренне напрягся, услышав его.

— Я лично брак расторгать не планирую, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо.

Акориан поднял бровь.

— То есть?

— То есть, если она захочет развестись, я не буду препятствовать, — Калаэн сделал паузу, и желваки заходили на его скулах. — Но сам предлагать развод не стану.

Акориан долго смотрел на него. Потом кивнул и перевёл разговор на другую тему, понимая, что сейчас не время для дальнейших расспросов.

— Как у Эдвина с полётами? — спросил он, откидываясь на спинку кресла.

Калаэн благодарно кивнул и расслабил плечи.

— Сносно. Но медленно. Мышцы ещё не окрепли, крылья не держат нужный угол. Он пока часто падает.

— Это нормально, — Акориан покачал головой. — В двадцать лет учиться летать... сложно. Дети драконов осваивают это лет до пятнадцати, когда тело гибкое. В двадцать все равно что заново учиться ходить после долгой болезни. Возможно, но тяжело.

— Я знаю, — кивнул Калаэн. — Но он упрямый. Не сдаётся. Тренируется каждый день, когда есть свободное время.

— Вылитый Глортейн, — усмехнулся Акориан. — Или в деда. Ядраг в молодости тоже был упрям как баран. Хотя мать у него не менее упряма.

— Что с цветами шалорна? — спросил Калаэн, возвращаясь к деловой теме. — Проект закона прошёл?

Акориан кивнул, и его лицо снова стало серьёзным.

— Герцог Глортейн внёс рассмотрение проекта закона о запрете продажи зелий с цветами шалорна перевертышам, — сказал он, и в голосе его зазвучали официальные нотки. — Совсем запретить их сложно. Используются во многих действительно полезных зельях. Но компромисс найти удалось.

— Какой? — спросил Калаэн, хотя уже догадывался.

— Сейчас будет объявлен государственный конкурс на создание артефакта, который позволит аптекарям и медикам определять перевертышей, — Акориан сделал паузу, давая словам осесть. — Чтобы если за зельем придет перевертыш, можно было отказать в продаже зелья, содержащего шалорн. Под страхом уголовной ответственности. К тому же планируем ввести строгий учет при продаже простым людям и магам. Но сам понимаешь... прецеденты все равно останутся.

Калаэн усмехнулся. Коротко, безрадостно, но в этой усмешке было и удовлетворение.

— Ну хоть что-то. — сказал он. — А про конкурс скажу дочери. Думаю, она заинтересуется.

Калаэн замолчал. С минуту они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине да тихим, размеренным боем напольных часов в углу кабинета.

— У тебя есть ещё вопросы? — спросил наконец король.

— Нет.

— А у меня есть, — Акориан откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком и посмотрел на друга. — Мы почти перестали просто общаться, Калаэн. Раньше ты заходил поболтать о пустяках. А теперь приходишь только на аудиенции с делами и докладами. Я скучаю по тем временам.

Калаэн усмехнулся. На этот раз теплее.

— Издержки власти, Ваше Величество, — сказал он. — И возраста. У нас обоих теперь забот полон рот.

— У тебя их всегда был полон рот, — парировал Акориан. — Но раньше ты находил время и на другое.

Калаэн молчал, глядя куда-то в сторону, на портрет королевы Франни, висевший над камином. Потом перевёл взгляд на друга.

— Ты прав, — сказал он. — Совсем мы закрутились. Но закончим с этим... — он кивнул на стопку бумаг, испещрённых расшифровкой Тео, — обязательно посидим. За бутылочкой бренди. Как раньше.

— Обещаешь? — Акориан прищурился.

— Обещаю, — Калаэн кивнул. — Как только разберёмся с этим делом.

— Тогда я жду, — король поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

Калаэн поднялся следом. Поправил мундир, одёрнул рукава. Коротко, по-военному, поклонился.

— Разрешите идти, Ваше Величество?

— Иди, — Акориан махнул рукой, отпуская друга.

Дверь за Калаэном закрылась с тихим щелчком. Коридор был длинным, мраморные полы отражали его шаги, и этот чёткий, ритмичный звук отдавался в висках глухой, пульсирующей болью.

Он думал о том, что Акориан прав. Они действительно почти перестали быть просто друзьями. Слишком много дел, слишком много ответственности, слишком много того, что нельзя обсуждать за бокалом бренди.

Калаэн вышел на крыльцо. Свежий, холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки усталости. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая шпили столицы в багрянец и золото.

Он сел в карету, откинулся на спинку сиденья.

— В поместье, — бросил он кучеру.

Экипаж мягко тронулся с места, увозя его от королевского дворца, от дел, от забот. Туда, где его ждали.

Калаэн закрыл глаза.

Карета свернула на главную улицу, и солнечный свет, пробиваясь сквозь щель в занавесках, упал на его усталое, но спокойное лицо.

Он улыбнулся своим мыслям.