Глава 44. Слом
Прошло несколько дней, и Аса чувствовала себя так, будто ее разум превратился в поле боя. Привычная, выстроенная за долгие годы холодная, эффективная и безэмоциональная логика лежала в руинах. Ее внутренняя волчица, годами подчинявшаяся железной воле, окончательно сошла с ума. Она металась внутри, требуя то вкусной еды, то обернуться и умчаться с детьми в лес, просто поиграть, то просто лежать и смотреть на облака.
Аса пыталась вернуть все на круги своя. Она вновь затянула волосы в тугой, неудобный узел, надела самое простое платье и попыталась погрузиться в работу с удвоенной силой. Но ее знаменитая концентрация исчезла. Мысли расползались, как тараканы, в сторону запаха жареного мяса или воспоминаний о тепле Калаэновых рук на ее талии.
Люди смотрели на нее с непонятным выражением. Экономка с беспокойством. Дворецкий с легким удивлением. Даже Налла как-то тихо спросила, не больна ли тетя. Аса не могла понять этих взглядов. Она же вела себя как всегда. Нет, она старалась изо всех сил вести себя как всегда. Но, видимо, что-то было не так. Что-то, чего она сама в себе не видела.
Она пыталась затолкать эти желания обратно в темный чулан души и захлопнуть дверь. Но они не запихивались. Они стали упругими, живыми, и каждый раз, когда она давила на одно, два других выскакивали с другой стороны.
Апофеозом стал визит в оружейную лавку, куда она зашла обсудить новый сплав для армейских кинжалов. И там она их увидела. Два клинка работы знаменитого мастера из далекой восточной страны. Легкие, как перо, с волнообразной сталью, переливающейся синевой и серебром, и рукоятями из черного дерева, инкрустированными перламутром. Совершенно бесполезные для реального боя — слишком хрупкие, слишком красивые. Идеальное оружие для стола коллекционера или... для того, чтобы просто любоваться ими.
Она смотрела на них каждый раз, когда приходила, всегда находя им рациональное оправдание — «интересная техника ковки», «необычная форма». И только сейчас, стоя перед витриной, она с болезненной ясностью осознала: она хотела их. Просто хотела. Чтобы они были ее. Чтобы она могла иногда доставать их и смотреть, как свет играет на узоре стали.
И прежде чем логика успела возмутиться, ее рука уже достала кошелек. Она заплатила несколько тысяч руделов, не моргнув глазом, и вышла из лавки, сжимая в оцепеневших пальцах длинную, узкую коробку. Весь остальной день прошел как в тумане. Она не помнила, что подписывала и с кем говорила.
Вечером, когда поместье погрузилось в сон, ее накрыло окончательно. Она сидела на полу в своей спальни, не в силах дойти до кровати. Коробка с клинками лежала перед ней, как улика, доказывающая ее моральное падение. И тут ее прорвало. Тихие, безумные рыдания вырвались наружу. Слезы, которых не было даже тогда, когда умирала сестра, текли по ее лицу ручьями, беззвучно и отчаянно. Она сжалась в комок, пытаясь стать меньше, спрятаться от самой себя.
Дверь бесшумно открылась. На пороге стоял Калаэн. Увидев ее, он замер на секунду, лицо его исказилось шоком. Увидеть Асу Дельрини плачущей — это было из разряда невозможного.
— Аса... — он быстро подошел и опустился перед ней на колени, его руки осторожно легли на ее плечи. — Что случилось? Дети? Завод? Говори мне, пожалуйста.
Она лишь мотала головой, давясь слезами. Он не понимал. Он видел коробку, аккуратно распакованную, и два изумительных клинка, лежащих на бархате.
— Это... из-за них? — он спросил, все еще не понимая. — Они тебе не понравились? Мастер обманул?
«Я... купила их», — выдохнула она жестами, ее пальцы дрожали.
Калаэн смотрел на нее с полным недоумением.
— Хорошо... и?.
«Они дорогие!» — это прозвучало почти как обвинение самой себе.
Он опешил.
— Аса, ты... ты одна из самых богатых женщин в королевстве. Ты можешь купить всю лавку, не заметив трат. — для него ее слова не имели ни малейшего смысла.
И тогда она, рыдая, прошептала жестами, которые он едва разобрал: «Они... бесполезные!»
Вот тут его осенило. Он смотрел на нее, на ее содрогающиеся плечи, на лицо, залитое слезами стыда, и кусочки пазла наконец сложились в ужасающую картину. Она, обладательница миллионов, которая без колебаний тратила их на благотворительные приюты, на самое лучшее образование и одежду для детей, на оснащение своих заводов, — она никогда, ни разу за все эти годы, не позволила себе потратить ни олдера на бесполезную красоту. Для себя.
Ее мир был миром суровой необходимости. Все, что в него попадало, должно было иметь функцию, цель и пользу. Эти клинки были первой брешью в этой стене. Они были красивы. И только. И она сломалась под тяжестью этой «роскоши» — возможности хотеть чего-то просто потому, что это радует глаз.
— Боги... — прошептал он, и его сердце сжалось от боли за нее. Он не стал говорить пустых утешений. Он просто подтянул ее к себе, прижал к груди и крепко-крепко обнял, позволяя ей рыдать в его жилетке, гладя ее по волосам и тихо шепча — Все в порядке. Они прекрасны. И ты заслуживаешь иметь что-то прекрасное. Просто потому, что ты этого захотела.
«Я не могу так!» — ее жесты были резкими, отчаянными, лицо искажено гримасой страха и смятения. — «Как я теперь буду работать? Как жить? Я все время чего-то хочу! Эта... эта глупая волчица совсем меня не слушает! Она хочет говядины! Снова! А еще...»
Она запнулась, слезы снова навернулись на глаза, и она с яростью вытерла их кулаком.
«А еще она намекает, что хочет тебя! Снова! Я хочу все назад, Калаэн! Назад, где все было понятно! А не этот... этот хаос!»
Калаэн слушал, не перебивая, и в его глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Было лишь глубокое понимание. Он видел не капризную женщину, а солдата, которого после долгой войны выбросили в мирную жизнь, и он не знает, что делать с этой тишиной и безопасностью.
Он мягко взял ее руки, чтобы остановить их хаотичный танец, и вытер ей слезы большими пальцами.
— Хорошо, — сказал он тихо и очень просто. — Сейчас мы идем на кухню и жарим ту самую говядину. Если, конечно, Роуди не съел последний кусок.
Она смотрела на него в полном недоумении, словно он говорил на иностранном языке.
— А если съел, — продолжал он с легкой улыбкой, — я достану еще. Потом... — его голос стал ниже, интимнее, — я буду любить тебя. Так, как тебе хочется. А как закончится расследование, ты скажешь своему управляющему, что у тебя начинается отпуск. Несколько недель. Мы уезжаем. И я научу тебя, как жить в этой новой реальности. Как контролировать эти желания».
Аса нахмурилась, ее внутренний «управленец» тут же возмутился.
«Я и так знаю, как их контролировать. Надо просто...»
— Не подавлять, — мягко, но твердо поправил он. — А именно контролировать. Как рукой всадник сдерживает горячего скакуна, чтобы он не сбросил, но и не душит его, чтобы тот мог мчаться. Подавление — это то, что свело тебя с ума сейчас. Контроль — это умение дать себе желаемое, зная меру.
Он видел, что она все еще сомневается, все еще боится этого непонятного будущего.
— И дети едут с нами, — добавил он, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность. — Ты учила их всему. Как выживать, как бороться, как быть сильными. Теперь их очередь научить свою маму просто радоваться жизни.
Фраза о детях подействовала на Асу как удар обухом. Она отпрянула, вырвав руки из его ладоней, ее глаза округлились от чистого, неприкрытого ужаса.
«Нет!» — ее жест был резким, отсекающим. «Абсолютно нет! Они не должны меня такой видеть! Никогда!»
Она метнулась к комоду, оперлась на него, словно ища опоры, ее спина была напряжена до дрожи.
«Они знают меня спокойной. Уравновешенной. А это? Это слабость. Это срыв. Я не могу... Я не хочу, чтобы они видели эту... эту истеричку! Что они обо мне подумают?»
В ее глазах читался настоящий, животный страх потерять уважение тех, ради кого она жила все эти годы. Показать им свое разбитое, уязвимое нутро казалось ей куда страшнее любого боя.
Калаэн вздохнул. Это был не раздраженный вздох, а вздох человека, который видит корень проблемы и знает, что его придется выкорчевывать с болью. Он подошел к ней и мягко, но неотвратимо повернул ее лицо к себе.
— Аса, — он произнес ее имя тихо, заставляя ее встретиться с его взглядом. — Они подумают... что их мама наконец-то стала похожа на живого человека.
Его слова повисли в воздухе, и Аса застыла в ступоре. Она смотрела на него, не моргая, ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Она всегда была для них живой, она же их любила, заботилась... Разве этого мало? Разве «живой человек» — это тот, кто паникует, плачет на полу и сходит с ума из-за пары кинжалов?
Пока ее сознание пыталось переварить эту простую и обескураживающую истину, Калаэн уже действовал. Он мягко взял ее за плечи и развернул к двери.
— А теперь марш на кухню, герцогиня, — его голос прозвучал почти весело, с легкой, ободряющей командной ноткой. — Твоя волчица требует говядины, и мы не имеем права ее игнорировать. Это приказ.
Он мягко подтолкнул ее вперед, и Аса, все еще находясь в полуступоре, послушно сделала шаг. Потом другой, чувствуя, как волчица довольно урчит, готовая обернутся и лизнуть Калаэна. Ее разум был хаосом, но его рука на ее спине была твердой. Она шла, не в силах спорить дальше, повинуясь его спокойной уверенности, как когда-то повиновалась его приказам как Тень. Только этот «приказ» вел ее не на задание, а к куску жареного мяса и, как она смутно догадывалась, к чему-то гораздо большему — к принятию себя. Со всеми ее трещинами, страхами и, как ни парадоксально, самыми простыми, животными желаниями.
* * *
Аромат жареного мяса и трав был настолько густым и соблазнительным, что у Асы уже текли слюнки. Она сидела на кухонной табуретке, закутавшись в плед, который набросил на ее плечи Калаэн, и смотрела, как он ловко управляется у плиты. Его руки, привыкших держать оружие, сейчас натирали мясо розмарином и тимьяном, и были на удивление ловкими для изнеженного герцога.
Внутри нее бушевала настоящая буря. Стыд от недавнего срыва все еще жёг щёки, но его жар понемногу размывался ощущением теплой, ленивой безопасности. И это было, крег его бери, почти так же страшно, как и слезы. Потому что от слез можно было отмахнуться, объявив их минутной слабостью. А от этого чувства, будто кто-то вынул из ее груди раскаленный осколок боли и страха и на его место положил что-то мягкое и тяжелое, деться было некуда.
А еще ее волчица, учуяв аппетитный запах, издала глубокое, довольное урчание. Это был не просто звук одобрения. Это было почти что одышкой от восторга. Аса мысленно нахмурилась, пытаясь приструнить ее, но зверь внутри лишь блаженно потянулся, упираясь невидимыми лапами в стенки ее сознания, и послал ей новый, отчетливый образ: как она оборачивается, подходит к Калаэну сзади и... вылизывает ему шею, прямо у линии волос.
Аса едва не поперхнулась собственным дыханием. «Прекрати!» — мысленно рявкнула она на свою вторую половину.
Волчица в ответ лишь лениво вильнула воображаемым хвостом, явно довольная собой. От нее исходило ясное, как день, послание: «Он умный. Он дает нам мясо. Он сильный и пахнет правильно. Он — наш самец. Его нужно вылизывать, хвалить и играть с его драконом».
«Играть с его... что?!» — мысленно ахнула Аса, чувствуя, как жар разливается по всему ее телу, начиная от кончиков ушей и заканчивая пальцами ног. Это было уже слишком! За последние несколько месяцев волчица позволяла себе много вольностей. Требовала еды, просила бежать по лесу, скулила от удовольствия, когда Калаэн чесал ей за ухом (Аса до сих пор не могла поверить, что позволила этому случиться). Но чтобы вот так... откровенно!
Она с ревнивым раздражением отметила, что ее звериная половина в последнее время буквально помешалась на Калаэне. Она урчала, когда он входил в комнату, требуя ласки, и теперь вот «вылизывать»! Аса вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как неделю назад, пробуждаясь утром в его объятиях, она обнаружила, что спит, прижавшись носом к его шее, и ее губы что-то беззвучно шепчут во сне. А ее пальцы... ее пальцы медленно водили по его груди, как бы рисуя узоры. Это была не ее сознательная воля! Это была вся та же обнаглевшая от счастья волчица, которая пыталась «ухаживать» за своим избранником на своем, зверином языке.
«Угомонись. Он скоро уйдет, — попыталась подумать Аса, но мысль прозвучала неуверенно. — он не наш муж. То есть наш, но временно».
Волчица фыркнула. «Наш! И никуда он не уйдет! Чуешь запах? Он не хочет уходить! Он сильный. Знаю, что он может защитить наш выводок. С ним можно охотиться. И знаю, — здесь посыл стал особенно наглым и теплым, — что он очень хорош в играх. Его дракон горячий и сильный, с ним весело».
Аса сглотнула, чувствуя, как по ее лицу разливается малиновый румянец. Она украдкой взглянула на Калаэна. Он как раз переворачивал мясо на сковороде, и мускулы на его предплечье плавно играли под кожей. Вспомнилось его тело, его низкий голос и руки, обнимающие и прижимающие к себе. От которых была так хорошо и спокойно.
Волчица довольно заурчала снова, уловив поток ее мыслей. «Видишь? Я права. Он — лучший самец. И он жарит для нас мясо. Сам. А ты сидишь и ревнуешь, потому что я хвалю его».
Калаэн обернулся, держа в руках тарелку с идеально прожаренным, дымящимся стейком, с которого капал ароматный сок. Его взгляд скользнул по ее раскрасневшемуся лицу, по ее сцепленным в тугой узел пальцам. В его глазах мелькнуло понимание.
— Готово, — сказал он просто, ставя тарелку перед ней. — Ешь.
Она медленно взяла нож и вилку. Ее пальцы все еще дрожали. Она отправила в рот первый кусок. Мясо таяло во рту, насыщенное, сочное, идеальное. Волчица издала такой громкий, блаженный звук, что Аса почувствовала его вибрацию в собственной груди.
"Вот что с тобой делать, а?! — чуть устало подумала Аса.
Она подняла взгляд на Канаэла. И впервые за этот вечер ее губы дрогнули в неуверенной, но настоящей улыбке.
«Спасибо», — прошептали ее пальцы.
Он в ответ улыбнулся ей так, словно она только что подарила ему целое состояние. И Аса подумала, что, возможно, ее наглая волчица в чем-то права. Возможно, позволить себе быть благодарной, позволить ему заботиться не было слабостью.
Аса почти физически чувствовала, как по телу разливается сытое, ленивое и такое непривычное успокоение. Именно в этой расслабленности у нее и вырвался жест, который она ловила весь день, пытаясь загнать себя в привычные рамки деловой хватки.
«А насчет расследования, — начала ее рука, — я думала, что мы могли бы...»
Она не успела закончить. Из самой глубины ее существа донеслось низкое, предупреждающее рычание. Оно было тихим, но таким отчетливым и властным, что пальцы Асы замерли в воздухе, а сама она едва не поперхнулась.
Это был не просто звук. Это был приказ. Сначала — еда. Потом — охота. Сейчас мы едим. Сейчас мы наслаждаемся добычей, которую принес наш самец. Не порти это.
Аса застыла, широко раскрыв глаза. Возмущение, горячее и острое, подкатило к горлу, вытесняя сытое спокойствие. Это что же такое?! Она, Аса Дельрини, Тень, которая держала в страхе врагов, которая командовала заводами и воспитывала четверых детей, теперь должна подчиняться капризам собственного внутреннего зверя?! Ей указывали, когда работать и когда отдыхать? Она даже на мгновение задохнулась от негодования, чувствуя, как по щекам вновь разливается краска — на сей раз от ярости.
Она собралась было снова мысленно накричать на волчицу, но та лишь лениво облизнулась, всем своим видом показывая, что вопрос исчерпан. Спорить с инстинктом, подкрепленным таким вкусным стейком, было бесполезно.
Отчаявшись и все еще кипя, Аса перевела взгляд на Калаэна, который наблюдал за ней со слишком понимающим выражением лица. Ее пальцы, все еще дрожа от невысказанного возмущения, резко двигались снова.
«А твой... дракон... — жесты были резкими, колючими. — Он тоже так себя ведет? Так... своевольно? Командует тобой?»
Калаэн откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. По его лицу поползла медленная, широкая ухмылка, полная какого-то хищного веселья и глубочайшего понимания.
— О да! — выдохнул он, и его голос прозвучал низко и с хрипотцой. — Еще как. Особенно в последнее время.
Он помолчал, давая ей осознать его слова, его взгляд скользнул по ее шее, по распущенным волосам, по рукам, все еще сжимающим столовые приборы.
— Он, знаешь ли, — продолжил Калаэн, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки, — теперь постоянно ворчит у меня в груди, требуя своего. Требует снова найти тебя, обнюхать, прижать к себе...
«И... что ты делаешь?» — со смесью страха и надежды спросила она.
— А что я могу сделать? — он развел руками, и его ухмылка стала еще шире. — Иногда уступаю. Иногда нет. Но я его слушаю. Потому что он — это тоже я. И он, — Калаэн наклонился через стол, его взгляд стал пристальным и горячим, — обычно прав насчет самого главного. Например, насчет того, что иногда лучшая тактика — это отложить все карты и просто... насладиться трапезой с той, кто дорог.
Он отпил глоток вина, его глаза не отпускали ее.
— Так что, советую иногда прислушиваться к своей волчице, герцогиня. Поверь, ты от этого только выиграешь.
Аса медленно выдохнула. Она снова взяла нож и вилку. И на этот раз, отрезая следующий кусок, она мысленно, совсем тихо, послала своей волчице не выговор, а нечто вроде: «Ладно. Ты победила. Но только на сегодня».
В ответ та лишь блаженно заурчала, уткнувшись носом в воображаемую лапу.
Возмущение Асы потихоньку растворялось в этом сытом спокойствии, но ее разум все еще цеплялся за обрывки контроля. Она пыталась анализировать его слова, выстроить логическую цепочку, но ее мысли натыкались на непробиваемую стену довольного урчания.
И тогда она почувствовала это. Почти физическое ощущение внутри, как ее волчица медленно, с некоторой театральностью, перекатывалась на спину, поджимая лапы и подставляя ему мягкий, уязвимый живот. Это был не просто жест доверия. Это был акт капитуляции. Полного и безоговорочного признания. «Ты — вожак. Ты сильнее. Ты даешь мясо и безопасность. Я твоя».
Аса замерла с вилкой в воздухе, пораженная до глубины души. Эта... эта предательница! Не просто слушается, а еще и демонстративно подчиняется!
И самое унизительное было в том, что от волчицы исходил тонкий, но отчетливый мысленный посыл, обращенный прямо к ней, Асе: «Смотри. Учись. Он — умный. Он знает, что делать. А ты — глупая. Суетишься, как перепуганный суслик. Дракон сильный, дракон прав».
От этой наглой, животной простоты у Асы перехватило дыхание. Она даже рот открыла, чтобы мысленно возмутиться, но не нашла слов. Потому что в этой примитивной логике была чудовищная, унизительная правда. В последнее время именно он, а не Аса, вел себя как вожак стаи — добывал, защищал, брал на себя ответственность. А она... она металась между желаниями и старыми правилами, как тот самый суслик у норы.
Она подняла на Калаэна взгляд, полный немого, ошеломленного обвинения, как будто это он во всем виноват. Виноват в том, что был таким... компетентным. Таким уверенным. Таким альфа-самцом, как с придыханием сказала бы ее волчица.
Калаэн, доевший свой стейк, наблюдал за ней через стол. Он видел бурю на ее лице, видел, как ее пальцы судорожно сжимают салфетку. И он все понял. Понял без единого жеста. Уголки его губ поползли вверх в той самой мягкой, понимающей ухмылке, которая одновременно и бесила, и заставляла сердце биться чаще.
— Что? — тихо спросил он, хотя прекрасно знал, «что».
Аса сглотнула. Ее рука поднялась, пальцы сложились в жест, полный беспомощного раздражения.
«Она... она считает тебя умным».
Он рассмеялся — тихим, грудным смехом, от которого по ее коже побежали мурашки.
— Ну,— сказал он, отпивая вина. — А она — существо проницательное. Я всегда это подозревал.
«А меня — глупой!» — этот жест был почти актом отчаяния. Она, Аса Дельрини, гениальный стратег и успешная предпринимательница, была признана глупой собственной же инстинктивной сущностью!