Глава 46. Регресс
Вечер опустился на поместье мягкой, уютной тишиной. За окнами спальни догорал закат, окрашивая небо в глубокие сиреневые тона, и последние лучи солнца золотили край туалетного столика, за которым сидела Аса.
Она расчесывала волосы.
Движения были медленными, почти ленивыми. Гребень скользил по темным, блестящим прядям, и в этом ритмичном движении чувствовалась та особая, женская нега, которую она позволяла себе теперь все чаще. В зеркале отражалась она сама — в тонкой шелковой сорочке, с чуть раскрасневшимися после ванны щеками, с непривычно мягкой линией губ. Глаза ее были полуприкрыты, но в глубине их тлело то самое тепло, которое появлялось в них в последние дни, когда она смотрела на него.
Калаэн вошел в спальню, уже без мундира, в одной льняной рубахе, расстегнутой у ворота. После его эпичного представления Нефарии, он официально переехал в ее спальню. Аса согласилась, хотя до конца так и не могла определится, что она чувствует по данному поводу.
С одной стороны, это было удобно. Не нужно было красться каждую ночь по тёмному коридору, замирая от каждого скрипа половицы. Не нужно было придумывать оправдания, если кто-то из детей или прислуги оказывался поблизости. Они проводили ночи вместе, засыпали вместе, и утром она просыпалась в его объятиях, слушая ровное дыхание и чувствуя тепло его тела.
С другой стороны, её комната перестала быть её.
Раньше здесь всё дышало аскетичной функциональностью: кровать, шкаф, туалетный столик с минимумом необходимого, никаких лишних деталей. Теперь у кровати появился балдахин. На пол лёг пушистый ковёр, в котором тонули босые ступни. На туалетном столике появилась шкатулка с украшениями. Серьги, браслеты, несколько изящных брошей, которые он дарил ей к каждому мало-мальски значимому поводу. И духи с жасмином, которые она полюбила, сама не заметив как.
Аса возражала. Сначала вяло, потом настойчивее. Но он был непреклонен. «Ты герцогиня Глортейн, — говорил он, усмехаясь, — мои знакомые офицеры уже начали неодобрительно качать головами. Как это так, у жены генерала даже серёжек порядочных нет?» Она фыркала, но спорить переставала. Потому что в глубине души, там, где волчица довольно урчала, было... приятно.
Но самым странным был гардероб. Теперь на одной вешалке с её строгими платьями висели его мундиры, камзолы, парадные рубашки с золотым шитьём. Соседство выглядело почти вызывающе: её аскетичность и его офицерская элегантность, переплетённые в тесном пространстве шкафа.
На её платья он пока не покушался. Ни разу не предложил сменить их на что-то более «женственное» или «подобающее статусу». Но всё чаще заводил разговор с фразы, от которой Аса внутренне подбиралась:
— Хочу тебя побаловать.
И поскольку Аса понятия не имела, чем хотела бы быть побалованной — кроме, разве что, постели, — Калаэн занялся данным вопросом сам. Приносил маленькие свёртки, из которых появлялись то шёлковый шарф, то изящная заколка для волос, то книга стихов, которую она никогда бы не купила себе сама. Про дочь, племянницу и сыновей он тоже не забывал. Но только Аса принимала подарки смущённо, пряча глаза, и каждый раз её пальцы подолгу гладили новую вещь, привыкая к ней, принимая её.
Нет, она предприняла попытку прекратить все это, говоря, что он слишком много на нее тратит. На что Калаэн усмехнулся, приобнял за талию, и ответил, что это не траты, а инвестиции в ее счастье. Аса тогда не нашлась, что ответить. Она не привыкла, чтобы кто-то вкладывался в её счастье. Она привыкла вкладываться в чужое.
Но, возможно, пришло время учиться новому.
Калаэн небрежно, даже не глядя, бросил мундир на софу у двери. Тот упал комком, но он лишь усмехнулся, махнув рукой. Потом тяжело опустился на край софы, с кряхтением стащил один сапог, потом второй, и отправил их в угол с небрежностью человека, который наконец-то вернулся домой после долгого дня.
— Ну и денек, — выдохнул он, растирая ступню. — Если бы мне кто-то сказал, что подготовка ловушки для убийцы будет самой легкой частью моих суток, я бы рассмеялся.
Аса усмехнулась в зеркало, не оборачиваясь. Ее пальцы на мгновение замерли, а потом сложились в жест, который она послала ему через отражение.
«А что, были трудности? Кроме необходимости терпеть тебя за завтраком?»
Калаэн фыркнул, откинувшись на спинку софы и закинув руки за голову. Его глаза, в которых плясали веселые искорки, встретились с ее глазами в зеркале..
— Терпеть меня? Дорогая, ты сама пришла ко мне в спальню, окончательно скрепив наш брак. И, кажется, не жаловалась.
Аса отвела взгляд, но уголки ее губ дрогнули, выдавая улыбку, которую она пыталась скрыть. Она снова провела гребнем по волосам, делая вид, что занята.
— А если серьезно, — продолжил Калаэн, возвращаясь к делу, хотя в его голосе все еще слышалась та ленивая, довольная нотка, — завтра привезут последние артефакты из лаборатории Тео. Он клянется, что его «маячки» невозможно обнаружить магическим сканированием. Если Шольц клюнет на приманку...
«Он клюнет», — жесты Асы были уверенными, без тени сомнения. Она наконец повернулась к нему, отложив гребень, и теперь смотрела прямо, отражение сменилось живым взглядом. — «Слишком жадный. И слишком много времени прошло со смерти фон Халлигана. Марс говорил, что по всем признакам, у него со смерти фон Халлигана появились долги, которые нужно отдавать».
— Значит, послезавтра с ним все решится. Останется только вычислить убийцу, хотя я и не представляю как. — кивнул Калаэн. Он поднялся с софы, подошел к окну, посмотрел на догорающий закат. — А пока... у нас есть целый вечер.
Он обернулся. В его глазах уже не было той ленивой расслабленности. В них разгоралось что-то другое — теплое, глубокое, интимное, предназначенное только ей.
Аса сидела неподвижно, глядя на него в ответ. В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между людьми, которым уже не нужно слов.
Он медленно подошел к ней, остановился за спиной. Его тяжелые, теплые, уверенные руки легли ей на плечи. Пальцы чуть сжались, массируя напряжение, которое она сама не замечала. Она чуть прикрыла глаза, откидывая голову назад, позволяя себе эту ласку. Глаза прикрыты, губы растянулись в редкую, расслабленную полуулыбку, которую он научился ловить в последние дни. В ней не было ни тени настороженности. Только покой.
Калаэн смотрел на их отражение в зеркале и чувствовал, как в груди разливается глухое, теплое счастье. Такое простое, такое человеческое, такое невероятное. Она больше не вздрагивала от его прикосновений. Не замирала, когда он входил в комнату. Не искала глазами пути к отступлению.
Она была здесь. С ним. И ей было хорошо.
Он наклонился, коснулся губами ее виска. Она чуть повернула голову, подставляясь под поцелуй. Как кошка, которая наконец-то позволила себя приручить.
— Знаешь, — пробормотал он ей в волосы, вдыхая знакомый запах жасмина, — я, кажется, начинаю привыкать к мысли, что вечера могут быть такими.
«Какими?» — ее пальцы лениво вывели вопрос в воздухе, даже не открывая глаз.
— Спокойными. Теплыми. Без необходимости быть генералом или герцогом.
Она усмехнулась, и этот тихий, беззвучный смех отозвался в нем новой волной нежности.
Калаэн выпрямился, взял ее за руки и мягко, но уверенно потянул вверх, поднимая с пуфика. Она поднялась, вопросительно глядя на него, но не сопротивляясь. Его руки легли на ее талию, притягивая ближе. Тонкий шелк сорочки не скрывал тепла ее тела.
— А пока... — его голос прозвучал низко, прямо у ее уха, и от этого шепота по ее коже пробежала знакомая, сладкая дрожь. — я хочу провести время со своей любимой женой.
Она не отвела взгляда. В ее темных глазах, еще минуту назад сонных и расслабленных, зажглось теплое, ответное желание. Ее руки легли ему на грудь.
И он поцеловал ее.
Медленно. Сладко. Смакуя каждое мгновение этого поцелуя, в котором не было ни спешки, ни тревоги. Только благодарность и нежность, накопившиеся за эти дни.
Она отвечала. Сначала робко, потом смелее, ее пальцы скользнули выше, к его шее, зарылись в волосы на затылке. Он чувствовал, как ее тело расслабляется в его руках, как она доверчиво льнет к нему, отдаваясь моменту.
Все было хорошо.
Все было идеально.
Он чуть углубил поцелуй, чувствуя, как его собственная кровь начинает разгоняться быстрее. Как всегда, когда он ее касался. Как всегда, когда она была так близко. И откуда-то из самой глубины, из той части его существа, где спал дракон, вырвался тихий, довольный рык.
Низкий, вибрирующий, чисто животный звук удовольствия.
Аса замерла.
В одно мгновение.
Сначала он даже не понял. Просто почувствовал, как ее губы перестали отвечать. Как ее пальцы, только что ласкающие его затылок, вдруг окаменели.
А потом она начала вырываться.
Не крича. Не пытаясь ударить. Просто — вырываться. Резко, отчаянно, с такой силой, что он невольно разжал руки, отпуская ее.
— Аса? — его голос прозвучал растерянно, хрипло. — Что случилось?
Она отшатнулась, врезалась спиной в туалетный столик, вцепилась в него руками, опираясь. Ее грудь судорожно вздымалась, дыхание срывалось, вырываясь короткими, рваными всхлипами. Глаза, расширенные, почти черные, смотрели куда-то сквозь него, в пустоту.
— Аса... — Он сделал шаг вперед, протягивая руку.
Она дернулась, и он замер.
Мысль ударила, ледяная и беспощадная. Он понял. Всё понял по ее лицу, по этому животному ужасу, который вдруг выполз из тех глубин, куда, как он наивно полагал, у него был доступ.
В ту ночь... он тоже рычал.
Это был не он. Не тот Калаэн, который целовал ее минуту назад. Это был звук. Звук, который ее тело помнило лучше, чем разум. Звук из той ночи, когда у нее не было выбора.
Он замер, опуская руку. Встал, не двигаясь, боясь даже дышать слишком громко. Просто стоял в двух шагах и смотрел, как та, что всего минуту назад была так расслаблена и счастлива в его объятиях, сейчас борется за каждый вдох, вцепившись в столик побелевшими пальцами.
— Аса... — тихо, почти беззвучно позвал он. Не требовательно. Не настойчиво. Просто чтобы она знала, что он здесь. И не подойдет, пока она не разрешит.
Она не отвечала. Только дышала, часто, судорожно, и в этом дыхании было столько боли, что у него самого перехватывало горло.
Калаэн стоял, не двигаясь. Внутри него все рухнуло.
Он думал... он действительно думал, что все наладилось. Что эти ночи, эти прикосновения, эти редкие улыбки что-то значили. Что он смог. Что его терпение, его нежность, его готовность ждать — все это помогло ей исцелиться.
Иллюзии разбились. В который раз. И осколки впились глубоко внутрь, прямо в сердце.
Ему было больно. За нее. Что этот звук, такой естественный для него, для его дракона, оказался для нее триггером, отбросившим ее в самую страшную ночь. За себя, потому что он снова оказался причиной этой боли, пусть и невольно. За них, потому что только что, всего минуту назад, у него было ощущение, что они наконец-то стали настоящими. А теперь он стоял в двух шагах и боялся дышать.
Он ничего не говорил. Не двигался. Просто стоял и смотрел, как содрогаются ее плечи, как побелели пальцы, вцепившиеся в столик.
Внутри Асы все кричало.
Паника схлынула так же внезапно, как нахлынула, оставив после себя лишь дрожь и пустоту. Но на смену ей пришло другое. Скулеж. Тонкий, отчаянный, рвущий грудь изнутри.
Ее волчица.
Самая здоровая часть ее личности, которая проснулась в ней тогда, когда самые темные времена уже закончились, когда было сложно, но впервые светло. Та самая, которая не знала всех ужасов, что с ней произошли. Которая не боялась. А потому, та, что никогда не ошибалась в главном.
Сейчас она скулила. Болезненно, тоскливо, требуя, толкая, заставляя...
Нюхай.
Это была не мысль. Это было нестерпимое, физическое желание вдохнуть. Узнать и понять. Аса, все еще не в силах выпрямиться, все еще цепляясь за столик, втянула воздух.
Острый запах ударил в ноздри. Он заполнил легкие, проник в самую глубину, минуя разум, минуя страх, минуя все барьеры, которые она выстроила за тридцать с лишним лет.
Так пахнет боль.
Не ее. Его.
Она замерла, вслушиваясь в этот запах. В нем не было ничего, кроме... нее. Кроме того, что он чувствовал к ней. Кроме страха за нее. Кроме отчаяния от собственного бессилия. Кроме любви.
Такой огромной, такой настоящей, такой невыносимой, что у нее самой защипало в глазах.
Она не знала, что делать. Разум молчал, парализованный только что пережитой паникой. Интуиция, что спасала ее сотни раз, подсказывала одно: если она останется стоять здесь, вцепившись в столик, все, что было между ними в эти недели, умрет. Засохнет, не успев расцвести.
Если она пересилит себя и потащит его в постель, доказывая, что все в порядке — она убьет их. Окончательно. Потому что это будет ложь.
Аса медленно, очень медленно подняла голову.
Он стоял там же, где и минуту назад. Не приблизился ни на шаг. Его лицо в полумраке спальни казалось высеченным из камня, но запах... запах говорил громче любых слов.
Она оттолкнулась от столика. Шаг. Еще один. Ноги слушались плохо, дрожали, но она шла. Прямо к нему.
Остановилась в шаге. Подняла руки. И обняла его за талию.
Просто прижалась, уткнувшись лицом в его грудь, в тепло его тела, в его запах, в котором теперь не было ничего, кроме него.
Он замер. На секунду. Всего на одну бесконечную секунду его тело оставалось неподвижным, будто он не верил, не смел поверить.
А потом его руки поднялись. Осторожно, почти невесомо, они легли на ее плечи. Вопрос. Мольба. Надежда.
Она не отстранилась.
И тогда он сжал ее в объятиях. Крепко, сильно, прижимая к себе так, будто пытался защитить от всего мира, от всех теней прошлого, от нее самой. Его лицо уткнулось в ее волосы, и она почувствовала, как вздрагивают его плечи.
Они стояли так посреди спальни, сплетясь в одно целое, и тишина вокруг них была уже не той, что минуту назад. Аса чувствовала, как бешено колотится его сердце под ее щекой.
Она медленно, очень медленно, начала разворачиваться в его объятиях. Не вырываясь, не отстраняясь. Просто меняя положение, пока ее спина не прижалась к его груди, а голова не откинулась ему на плечо.
Его руки все еще были на ее плечах. Растерянные, не знающие, что им теперь делать. Она взяла их — эти большие, сильные, дрожащие руки — и сама положила себе на талию, сомкнув в кольцо. А сверху, поверх его рук, положила свои.
Теперь она была в его объятиях, но контролировала ситуацию. Она чувствовала его дыхание у своего виска, слышала, как он пытается дышать ровно, и знала — он ждет. Боится. Не понимает.
«Рычи», — прошептали ее пальцы, лежащие поверх его рук.
Он замер. Все его тело напряглось.
— Аса, нет. Я не могу. Я не хочу...
«Пожалуйста».
— Ты только что... ты чуть не...
«Я знаю. Рычи. Целуй меня и рычи».
Он молчал. В комнате было слышно только его сбитое дыхание и тихий треск свечи.
Тогда она чуть повернула голову, коснулась губами его щетинистой щеки и выдохнула одними губами, беззвучно, но так, чтобы он видел в полумраке:
«Я люблю тебя. Очень люблю. Я поняла это только сейчас».
Он вздрогнул.
«Я не хочу, чтобы ты боялся. Ни за меня. Ни за нас. Я не хочу больше бояться. И я хочу, чтобы ты знал: мы победили мой страх. Мы, вместе».
Секунда. Две. Три.
А потом она услышала это. Тихий, робкий, неуверенный звук, вырвавшийся из самой глубины его груди. Рык. Его рык. Для нее.
Ее трясло. Воздуха не хватало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая вообще что-либо соображать. Тело все еще помнило ужас, все еще сжималось в ожидании боли, все еще не верило, что можно просто стоять вот так, в кольце его рук, и не бояться.
Но она просила.
«Еще».
И он зарычал снова. Глубже, увереннее, но все так же бережно, будто спрашивал разрешения, будто боялся спугнуть.
Его губы коснулись ее виска. Потом шеи, там, где бешено пульсировала жилка. Потом щеки, мокрой от слез, которые она даже не заметила. Потом макушки, легко, почти невесомо.
И между каждым поцелуем — рык. Низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из самой глубины, где спал его дракон. Но теперь в этом звуке не было ничего страшного. Теперь это был просто... он. Ее мужчина. Который любил ее так сильно, что готов был рычать от одного прикосновения.
Одна его рука осторожно высвободилась из-под ее ладоней. Аса на мгновение напряглась, но тут же почувствовала, как его пальцы заскользили по ее предплечью. Легко, едва касаясь. Вверх. Вниз. Снова вверх. Медленно, ласково, успокаивающе.
Это прикосновение было не про страсть. Оно было про «я здесь». Про «я никуда не уйду». Про «ты в безопасности».
Она не знала, сколько прошло времени. Но тело начало откликаться.
Дрожь, сотрясавшая ее, постепенно утихала, смываемая теплом, разливающимся от его пальцев. Сердце все еще колотилось, но ритм его менялся. Уходил панический стук, уступая место чему-то другому, глубокому и ровному.
Дыхание выравнивалось, но не до конца. Потому что теперь, когда страх отступал, на его место пришло нечто иное. Воздух снова вырывался часто, со сбивчивыми полувздохами, но это было уже не от ужаса. Это было от того, как его губы касались ее шеи. От того, как его пальцы гладили ее руку. От того, как его грудь вздымалась у ее спины, прижимаясь все теснее.
Аса медленно, очень медленно, выдохнула. Длинный, дрожащий выдох, в котором растворились остатки страха. И вдохнула снова — уже по-другому. Глубоко, жадно, втягивая его запах, в котором теперь не было боли. Только он. Только его кожа, его тепло, его желание.
Она больше не дрожала от ужаса.
Она дрожала от того, как близко он был. Как его пальцы замедлили движение, задержавшись на сгибе ее локтя. Как его губы нашли то самое место за ухом, от которого по спине бежали мурашки. Как его рык, теперь уже тихий, почти мурлыкающий, отдавался вибрацией в его груди и в ее спине.
Она прикрыла глаза, откидывая голову ему на плечо, полностью отдаваясь этому новому, непривычному, такому острому ощущению. Ее руки, все еще лежащие поверх его, чуть сжались, прижимая его ладони к своей талии. Его пальцы все еще гладили ее предплечье — медленно, успокаивающе, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки, уже не холодные, а горячие.
Его губы снова коснулись ее виска. Потом щеки. Потом уголка губ — легко, спрашивая.
Она открыла глаза.
В полумраке спальни его лицо было совсем близко. В его взгляде не было ни тени того ужаса, что несколько минут назад. Было только тепло, нежность и вопрос. Всегда этот вопрос. Всегда готовность отступить.
Она медленно, очень медленно, развернулась в кольце его рук. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко, что их дыхание смешивалось. Ее руки легли ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под ладонями.
Она смотрела в его глаза — и видела в них себя. Целую. Живую. Любимую.
И тогда она потянулась и поцеловала его сама.
Этот поцелуй был не таким, как раньше. В нем не было ни робости, ни вопроса. В нем была уверенность женщины, которая только что прошла через ад и вышла из него победительницей. Которая знает, чего хочет. Которая выбирает.
Он ответил сразу — жадно, благодарно, но все так же бережно, позволяя ей задавать ритм. Его руки на ее талии чуть сжались, притягивая ближе, и она подалась вперед, чувствуя, как его тело напряжено от сдерживаемого желания.
Она оторвалась от его губ ровно настолько, чтобы прошептать одними губами, глядя прямо в глаза:
«Я хочу тебя. Сейчас».
Он замер на мгновение, всматриваясь в ее лицо — не вернется ли тот ужас, не дрогнет ли она. Но в ее глазах было только то самое пламя, которое он видел в их лучшие ночи.
И тогда он подхватил ее на руки.
Она обвила его шею, прижимаясь щекой к его груди, слушая, как ровно и сильно бьется его сердце. Он нес ее к кровати медленно, будто растягивая мгновение, и каждый его шаг отдавался в ней новой волной тепла.
Когда ее спина коснулась прохладного шелка простыней, он навис над ней, опираясь на локти, и снова посмотрел в глаза. Спросить. Убедиться. В последний раз.
Она улыбнулась — той самой редкой, настоящей улыбкой, которую он так любил. И потянула его к себе.
А когда он вошел в нее, медленно, осторожно, все так же бережно, она услышала это снова. Тихий, глубокий рык, вырвавшийся из самой его глубины. И в этом звуке не было ничего, кроме любви. Только любовь.
Она закрыла глаза и позволила себе утонуть. В нем. В них. В этой новой жизни, где страх остался где-то далеко, а здесь, сейчас, было только тепло, только близость, только он. И его рык. Для нее.
И в этой тишине, в этом тепле, в этой абсолютной, ничем не омраченной близости, Аса поняла окончательно и бесповоротно: она дома. По-настоящему. Впервые за всю свою жизнь.