Глава 21. От тюрьмы и от сумы

Сцепив зубы, я водила потеплевшими ладонями над растяжением. Вопреки прогнозам, нога распухла уже через час, и каждое движение заканчивалось руганью. Пришлось признать, что, пока мы трое не будем в состоянии хотя бы вести диалог, не перемежаемый стонами, разносящимися далеко за пределами дома, придумать план не получится.

— Если бы горняки… ах, с-с-собака! — Морис сжал виски, точно они пытались набухнуть и лопнуть. — Если бы были цивилизованными, нас бы кинули в яму вместе с рыжим!

— Будь они цивилизованными, драка бы даже не началась! — стояла на своём я, в который раз сбиваясь и начиная заговор снова. Нет, если коротышка не прекратит спорить, я сначала велю ему прикусить язык, а потом уж возьмусь за лечение.

— М-м-м-м! — то и дело влезал в разговор Полоз, комментируя на своём, пленникском.

— А я говорю, нам повезло! Им подраться — что в носу поковырять! Благодари, что не обиделись на твои колдун… ы-ы-ы!

Я удовлетворённо вздохнула: молчаливый Мори всем нравился больше. Хотя коротышка был прав и нам действительно повезло, что оборону не сочли достаточным поводом для казни всей шайки. Правда, тот факт, что теперь казнят одного Виса, не слишком-то утешал. А казнить его собирались однозначно. Если верить Мелкому, тихонько поскуливающему рядом со связанным Полозом, шляпа вождя была не просто любимым убором, а едва ли не символом власти, короной, которую Когтистая лапка по дурости спёр, решив, что это забавно. Что ж, действительно забавно сбежать от десятка наёмных убийц, а в петлю (или что там у горняков?) угодить из-за собственной глупости.

Полностью вылечить растяжение я оказалась не в состоянии, но заговорить себя от боли и зафиксировать стопу сумела. Теперь можно привести в порядок парней и отправляться выторговывать жизнь Когтистой лапки у местного главнюка. Правда, выкупать рыжего нам толком не на что, а уважения Мелкий и, тем более, баба с карликом не имели у местных никакого. Но и ждать, пока Вис выкрутится сам, мы не собирались. Как минимум потому, что прекрасно понимали: не выкрутится. Не в этот раз.

Имя своего нанимателя Полоз не выдал. При допросе глаза у него стекленели, а руки напрягались так, что пальцы синели от перетянувших запястья верёвок. При других обстоятельствах я уделила бы этому особое внимание или, что скорее, предпочла бы поспешно покинуть горное селение с его тайнами. Но на этот раз выбора не было. Как и времени на выведывание сопутствующих секретов. Велев Полозу вести себя хорошо и пригрозив Морисом для мотивации, мы занялись ранами. Точнее, я ими занялась. Потому что измочаленный до полусмерти Мелкий порывался биться один против всех, а Мори был вполне способен уложить врагов отборной бранью.

Я остановила кровотечение и проверила кости спутников на предмет цельности. И чего так беспокоилась о зельях и артефактах, без уважения и порядка раскиданных по дому? После того, как удалось рассмотреть их вблизи, стало ясно, что добрая половина уже выпотрошена и повторному использованию не подлежит, часть сломана или неправильно изготовлена, а некоторые и вовсе оказались скоморошьим ширпотребом, которого на любой ярмарке двенадцать на дюжину. А вот горькое зелье от воспалений пригодилось. Чтобы сварить такое (а сварено оно было на совесть!), ушло бы не меньше половины дня, и это с учётом, что все травы нашлись бы под рукой. А почти все раны парней были грязными и рваными, так что обработать их было необходимо.

Подумаешь, колдовство! Даже если таинственный наниматель Полоза — тоже ведунка, я вполне смогу с ней договориться. Да я счастлива буду побеседовать с сестрой, которая наверняка (как же иначе?) поможет выручить рыжего. Но временем, чтобы дождаться её и встретить хлебом-солью, мы не располагали.

— Ай, щиплет! — хныкал Мелкий, пока я вычищала и обрабатывала порезы.

— Не щипавши не заживёт.

Полоз наблюдал за нами, как наблюдает за котом из норы мышь. Прошмыгнёт ведь, стоит на мгновение отвлечься.

— М-м-м м м-м-м м-м м-м! — категорично заявил он.

Морис лениво поддел ножичком тряпицу, закрывающую ему рот:

— Ну чего, болезный?

— Умные бы сбежали, пока целы, — прошипел заложник.

— А кто сказал, что мы умные? — удивилась я.

— Кто сказал, что мы тебя спрашивали? — Морис пощекотал целое ухо Полоза клинком. — Давайте мы ему второе тоже отрежем. Для симметрии! — кровожадно предложил он.

Я рассеянно кивнула:

— Давай, если не скажет, где бинты лежат.

Морис уже примерился, но ответ раздался незамедлительно. Подозрительно равнодушный ответ, точно речь шла о цельности чьих-то ещё ушей:

— О нет, пожалуйста, не убивайте, — бесстрастно протянул Полоз, прекрасно понимая, что просто так от заложников не избавляются. Но всё же соизволил проконсультировать: — Сундук возле лежака, слева.

Пока я превращала Мелкого в подобие спелёнутого младенца, карлик пытался разговорить пленника. Однако дальше тот сыпал лишь угрозами и обещаниями жестокой расправы. В конце концов, даже коротышке наскучило упражняться в словоблудии, и он попросту вернул кляп на законное место.

Спасательная экспедиция из нас вышла что надо! На Мелком повязок было больше, чем одежды. Морис из-за ушибов походил на свёклу, а я завершала процессию, прихрамывая на уцелевшую ногу, потому как травмированная была так щедро сдобрена заговорами, что вовсе перестала гнуться. Если бы мы позванивали в колокольчик и не забывали протягивать пригоршни, на собранную милостыню вполне могли бы выкупить не одного, а целых двух заключённых. Но жалости мы не просили, а если просили бы, не дождались. Горняки пялились на нас, тыкали пальцами и хохотали в голос. Местные дети, ровнёшенько размером с Мелкого (вырастут ещё!), забегали вперёд и корчили рожи. Наш горняк, надо признать, в долгу не оставался, а рожи его были такими же противными.

— Спасибо хоть камнями не закидали, — пробормотала я, припоминая давнюю и очень неприятную историю.

— На обратном пути скажешь, — пророчествовал Морис. — Может, они лучшее на потом приберегли.

— Ы шаа прых глы инд! — остановившись у ничем не отличающегося от соседей дома, Мелкий обратился к сидящему возле входа горняку, ковыряющемуся в зубах.

Я наклонилась к Морису, то бишь согнулась пополам:

— Это он требует аудиенции у вождя?

— Насколько могу перевести, — наморщился карлик, — он требует отпустить рыжего. А вождь уже перед нами.

Сделав вид, что не заметил нас, горняк ещё некоторое время уделил вопросам гигиены, внимательно рассмотрел добытое в межзубье и вытер о штаны. Потом нехотя, не соизволив подняться, осмотрел нас, откинулся спиной на стену дома, прогнувшуюся под его весом, и заявил:

— Вры дуарг р-ры! Ванг дита.

— Ыбн хыр кха ламма. Ни и ва, — «чужак не знает наших обычаев. Он не виновен», — это я уже и сама могла понять.

Вождь перевёл свирепый взгляд с Мелкого на Мориса, меня, как женщину, он не удостоил и презрительной усмешкой.

— Ы-ы кха, — спокойно приказал он.

— Ы-ы кха, — повторил Мелкий, с достоинством кивнул, развернулся и заковылял обратно.

— Что он сказал? Разрешил? Согласился выслушать? Идём забирать бельчонка?

Ответил мне Мелкий, дабы передать выражение наиболее точно:

— Его собираются казнить на рассвете. Никакого суда. Нам велели убираться.

— И всё?!

— Не всё. Ещё вождь послал нас в задницу.

— Мелкий, — горняк на ходу покосился на меня, но отзываться не стал. — Ты же ответил вождю то же самое.

— И именно поэтому, — Мелкий самую чуточку прибавил шагу, — мы идём очень-очень быстро.

Тюрьму горняков мы сначала услышали, а потом уж увидели. Вряд ли у них вообще была как таковая темница, поэтому об истинном назначении этих ям мы старались не думать. По крайней мере, судя по жизнерадостному голосу, доносящемуся из расщелин, они не были заполнены продуктами жизнедеятельности.

Наглого рыжего вора кинули в небольшенький ров за селением, глубиной в три его роста: горняку подтянуться и вылезти в два счёта, человеку же — никак. Там он и сидел, травя сальные анекдоты и распевая песенки, тем самым доводя до белого каления оставленных в качестве стражи амбалов.

— …а я ему и отвечаю: видел уже. У твоей жены! — закончил Когтистая лапка некую уморительную историю и сам заразительно над нею рассмеялся. Восседающий возле ямы горняк закрыл голову огромными ручищами и протяжно завыл. Наш язык он понимал вряд ли, но за те несколько часов, которые провёл рядом с приговорённым болтуном, наслушался столько, что вполне мог успеть его выучить.

— Их тут всего двое, — Морис потёр ладошки. — У нас эффект неожиданности. Справимся!

Мелкий сурово кивнул, но сделал это недостаточно осторожно, так что шея хрустнула, а он всхлипнул.

— Угу, вам сейчас только в драку, — саркастично хмыкнула я, потянув друзей под укрытие кряжистого пня, невесть откуда взявшегося в этих мерзотных горах.

Огромный пень, трём мужикам не обхватить, казался столом для переговоров, последним оплотом истины. Хотелось обнять его, как родного. А я ведь и знать не знала, как соскучилась по лесу!

Мелкий по-кротовьи высунул голову:

— Мы Виса не бросим!

Я потянула здоровяка вниз, пока не выдал врагам убежище:

— Конечно, не бросим. Но бельчонок прав: силой тут ничего не решить. Нужна хитрость.

— Ему это не слишком помогает, — Мори поднял вверх палец, призывая прислушаться.

— Да и вообще у меня жизнь была фееричная. Помирать не жалко. Сколько приключений! Сколько людей интересных! — доносилось из ямы. — Хотите расскажу?

— У-у-у-у! — запричитали горняки. В честном бою против стражников рыжий, конечно, не устоял бы. Зато однозначно победил морально.

— Хотите, а? Не слышу! Знаю, что хотите! Ну так слушайте. Начать надобно сначала. Ну так вот, родился я в маленьком торговом городишке…

На мгновение мы с ребятами дали слабину:

— А может бросим его здесь? — робко предложил коротышка.

— Нет! — Мелкий доблестно вскочил. Да так резко, что пень едва не подпрыгнул от неожиданности. — Будем драться! За нашу честь, за справедливость…

— Ути какие он слова знает, — успокаивающе залепетала я, пытаясь усадить здоровяка на место, но тот всё порывался идти героически умирать, так что я просто ткнула его чуть выше живота, туда, где была самая тугая повязка, и горняк, охнув, покорно сел.

— Ввиду отсутствия здравого смысла в нашей компании, — я сделала паузу, чтобы парни прочувствовали свою ничтожность, но они, кажется, даже смысл фразы не уловили, — слушаем меня! В драке нам не победить. Тем более, что на шум сбежится вся деревня. Заколдовать всех и каждого я не смогу. Если попытаемся отвлечь стражников и выкрасть рыжего, за нами отправят погоню. И, не знаю, как вы, а я бегаю медленнее лошадей. Поэтому работаем головой!

Мелкий с готовностью изобразил желание работать не только головой, но и локтями, коленями и вообще всеми уцелевшими (правда, немногочисленными) частями тела.

— Думаем, дружок, думаем! — охладила я его пыл. — Нам нужно, чтобы горняки сами были рады от него избавиться.

— По-моему, они уже не против, — Мори демонстративно заткнул уши. — Бельчонок болтовнёй кого хошь угробит, а потом ещё и мёртвого достанет.

— Да, — я расплылась в смущённой улыбке, — этот и из могилы не прекратит балаболить… Из могилы… Стоп! Ребята, есть хорошая мысль!

Для реализации плана нам так и эдак пришлось бы ждать утра. Да и местечко мне требовалось спокойное и уютное. Так что пришлось снова навестить Полоза. Радушный хозяин оказался не против, хотя, возможно, это было связано с тем, что ни развязать, ни вынуть кляп у него изо рта перед уходом никто не соизволил.

— Не мешать! — рявкнула я на Мелкого и Мориса, которые ещё по дороге забросали меня таким количеством вопросов, что голова шла кругом.

О да, я прекрасно знала, что делаю нечто сумасшедшее! Когда использовала этот ритуал в прошлый раз, мне, признаться, было глубоко плевать, выживет ли проклинаемый! К тому же, я была изрядно во хмелю, обижена, зла и… словом, часть заклятия сочинила на ходу, и только благодаря этому результат вышел таким, каким он вышел.

Теперь же я рисковала куда большим, чем жизнью самовлюблённого идиота. Я рисковала жизнь моего самовлюблённого идиота! То есть, нашего… Я хотела сказать, «нашего самовлюблённого идиота».

— А дышать он сможет? А как мы поймём, что всё получилось?

— Ну, если он не оживёт утром, — огрызнулась я, — значит, не получилось!

Принялась по одной составлять со стола миски и чашки, путаясь, роняя и разбивая. Нетерпеливый Мелкий приподнял стол с одного края, разом освободив. Я благодарно кивнула.

— Асистент! Нож.

Никто не шелохнулся.

— Мори? Ну? — поторопила я, требовательно выставив ладонь.

— Сама ты… — возмутился карлик, но нож в руку вложил, не решившись мешать таинству. Ничего, он мне потом это припомнит. А не это, так что-нибудь другое, что я отчебучу.

Стол был липким и грязным, аж тронуть противно. Но зато на тёмных подтёках отлично виднелся рисунок, оставляемый кончиком кинжала. Полукруг со скачущими по нему завихрениями незнакомых символов, коромысло убывающего полумесяца и сам нож, тетивой лёгший в его основании. Я не училась этому. Бабуленька любила рассказывать про свойства трав, про заговоры и толкование снов. Но ничему из этого я не училась. Став ведункой, впитала знания из воздуха… нет, не из воздуха. Из крови той, что была до меня. Знание поселилось внутри, оно всплывало в памяти, когда было нужным, оно вело и указывало, а я… А я лишь покорно следовала за ним, чувствуя, что однажды колдовство выйдет из берегов и зальёт разум целиком, не оставив от меня ничего. Не будет Варны — появится ведунка. Страшно. Каждый раз страшно нырять в этот омут. Наверное, потому я и предпочитала простенькие бытовые заклинания и артефакты. Наверное, потому так жутко делалось, когда сквозь кожу проступала тень колдовских меток.

Дохлая лягушка с правой стороны: я отправила ловить её Мориса. По рецепту должен быть лягух, да правильно засушенный, а не раздавленный в блинчик тележным колесом, но уж что есть. Чашка с молоком слева: его наторговал у кого-то Мелкий. А может и не наторговал вовсе, а украл. Не всё ли равно? Коров мы тут точно не видали, но молоко есть молоко. Да и выбирать не из чего. Прядь волос и кровь проклинаемого. Вот тут бы плану и конец! Но нет. Я всё ж таки женщина запасливая. Один раз уже упустила Когтистую лапку и осталась без шанса отследить его магией. Так что по дороге в горы сделала несколько очень полезных вещей. Например, припрятала рыжий локон во внутренний карман куртки, а чуть погодя добавила к нему кусочек ткани пропитавшейся рудой повязки. «Недоверчивая гадина», — сказал бы кто-то. Наверное. Немного. Но я была замужем не один, не два и даже не три раза, так что точно знала, что к расставанию надо готовиться заранее.

Я забормотала, призывая дремлющую силу.

— Покровительница Лесовка, Хозяюшка Туча, Владычица Лужа, Правдолюб Уголёк! Кланяюсь вам на четыре стороны, — я четырежды отвесила поясной поклон, — зову и упрашиваю, молю отомстить, выручить, поручиться за ведунку. Пусть уснёт крепким сном, путь замрёт, недвижим станет тот, кто обидел меня. Пусть ноги его дубовыми корнями одеревенеют, пусть скрючатся пальцы, пусть…

— Это точно самый безопасный способ? — недоверчиво шепнул Морис.

Я воздержалась от ответа — сама понятия не имела. Слова заговора прыгали на язык, срывались прежде, чем я успевала понять их смысл, прикрытые веки заволокло алой огненной пеленой, а щёки налились жаром.

Редко я пользовалась этим колдовством…

Страшно… Боги, как же страшно отдаваться вам! Плыть по огненной реке магии, барахтаться, высовываясь, чтобы в последний раз глотнуть раскалённого воздуха, и снова тонуть. Рисунок проявился на кончиках пальцев, живой лентой закрутился на ладонях, заполз в рукава. Где-то под одеждой он скользил по коже, оплетая грудь, прорастая во мне силой. Вот уже проклюнулся из-под ворота, захлестнул петлёй шею… Горло перехватило: вздохнуть бы в последний момент, на малую толику вынырнуть из горячих плотных потоков магии. Я захлёбывалась в ней, забывая собственное имя. Помнила лишь одно: проклясть наглеца, погрузить в беспробудный, подобный смерти, сон. Чтобы не двигался, чтобы не моргал, чтобы не дышал…

Своего голоса я не узнала. Хриплый, низкий, точно нахлебалась дыма от костра:

— Вещь его. Дайте…

— Что? Какую? — Мелкий подскочил первым, но что делать дальше, не знал.

— Любую. Что-то, что ему дорого. Из сумок достаньте…

Что ж так долго-то! Сумки — вот они. Прямо под ногами. Среди них и та, с которой не расставался в пути рыжий. Отмычки, рубаха, да хоть платок носовой — всё пойдёт, к чему он хоть малость привязался. Но Морис, едва распустивший горловину торбы, вдруг потупился.

— Что дорого? Слыш, ногастая…

Ох, как же тяжко! Как жжётся, рвётся на волю призванная магия, готовая выжечь разум нерасторопной ведунки!

— Морис! Не тяни, дай уже хоть что-то!

— Да нечего! — он перевернул сумку, напоказ тряханул. Посыпалась одежда, мелкие монетки, клочки каких-то бумаг. — Здесь нет ничего, что было бы ему дорого! Он вор, ногастая! Мы ни к чему не привязываемся!

И я ведь поняла это ещё в Холмищах. Неужели надеялась, что ошибусь, что друзья знают рыжего лучше, что они сделают легкомысленного авантюриста хоть немного понятнее, раскроют его тайны?

Ошиблась.

Вот и всё. Он вор. Он ни к чему не привязывается. Зря призвала, впустую молила четырёх богов. Теперь поплачусь…

— Привязываемся! — Мелкий подхватил карлика, потрепал так, что у того едва голова не оторвалась. — Привязываемся!

— М-м-м-м-мелки-и-и-ий! — стучал зубами коротышка. — Пр-р-р-р-рекр-р-р-рати меня тр-р-р-р…

Но горняка распирало от догадки:

— Да привязываемся же! — он подскочил, не выпуская коротышку, подкинул в воздух и ловко поймал, перевернув, правда, вверх тормашками. И прямо в этой неудобоваримой позе Морис заткнулся на полуслове и хлопнул себя ладонью по лбу, мол, как, дурак, сам не догадался!

Только я не спешила вздыхать от облегчения.

— Не хотите поделиться?

Мори, продолжая висеть вниз головой скрестил руки на груди. Едко поинтересовался:

— А ты не догадываешься?

— Дыа! — растянул довольную лыбу Мелкий, страстно обнимая ноги друга.

— Никаких идей.

— Да есть тут она наглая, невыносимая ногастая баба…

Догадалась. Воры ни к чему не привязываются. Но, возможно, они привязываются не к вещам, а к людям? Сварливым карликам, добродушным бугаям… одиноким ведункам?

Я нерешительно сжала рукоять ножа. А если не сработает? Если Мори ошибся? Если я не так поняла его шутку, а ребята меня ещё и на смех поднимут?

Нет. Не те вопросы. Вопрос есть только один. Самый важный. И ответ на него я боюсь узнать так же сильно, как утонуть в удушающей горячей магии.

Правда ли он…

Я чиркнула лезвием по раскрытой ладони. Рисунок на столе впитал капли, как пересохшая земля впитала бы крупные горошины дождя. Одно невыносимо растянувшееся мгновение не происходило ничего. А потом изображение полыхнуло золотом, засияло полуденным солнцем, вспыхнуло… и исчезло, оставив после себя лишь тонкие полоски пепла.

Позади что-то с грохотом упало. Я обернулась: Мелкий выронил коротышку и, тыча пальцем в стол, открывал рот, но всё не мог подобрать подходящих слов.

— Это… Это… Это было…

— Больно! — потёр ушибленные места Морис.

— Это было круто! — нашёлся, наконец, горняк.

Жар отступал, сменяясь ознобом. На этот раз я победила. Я осталась, а сила вновь отступила, затаившись под сердцем. Вытерла лоб рукавом:

— О нет! Это было не круто. «Круто» начнётся теперь.

На своём веку я похоронила не одного мужа. Над некоторыми даже напоказ рыдала, к вящему удовольствию сердобольных старушек. Но к этому трауру готовилась с особой тщательностью.

Пришлось потерпеть до рассвета, чтобы до охранников дошло: пленник не просто заткнулся (слава богам!), а помер (тоже, в общем-то, радость). За это время мы успели и подремать, хоть и не слишком крепко, и поесть, воспользовавшись вынужденным гостеприимством Полоза. Я же ещё и принарядилась.

Из найденного ассортимента лучше всего на мне смотрелся чёрный балахон, который я ненавязчиво подвязала поясом, дабы продемонстрировать, что вдова не только безутешна, но ещё стройна и свободна. На волосы накинула подобие чёрного платка, подрисовала угольками синяки под глаза от недосыпа и выплаканных слёз, добавила лохматости торчащим из-под косынки прядям и, непрестанно хлюпая простуженным носом, отправилась страдать.

Мелкий и Морис сопровождали меня в качестве верных друзей и соратников, вот только ржали они совсем не траурно, когда я горестно заламывала руки.

Как удалось выяснить Мелкому у лояльных родственников, казни горняки обыкновенно проводили по утрам, на потеху всему племени. Расправу планировалась учинить прямо возле места заключения (а чего далеко ходить?) путём устрашения до потери пульса либо, если первое не сработает, кулаков. Забава эта в последнее время случалась нечасто, так что собралось всё селение. Стоило немалых трудов протолкаться в первые ряды, но, из уважения к беде, нас всё же пропустили.

— Ой, горе-то како-о-о-ое! — басом завыл горняк. — На кого ж ты нас поки-и-и-инул?!

— Фальстарт! — одёрнул его Морис.

Но тут уже и самим горным жителям надоело ждать, и под согласные крики в яму с узником полетела верёвочная лестница.

— Ык ра! — велел самый амбалистый амбал, больше всего походящий на палача. — Ык ра! — повторил он, когда лестница не шелохнулась ни через десять ударов сердца, ни через тридцать.

Я негромко прокашлялась в кулачок и затяжно протянула на пробу:

— И-и-и-ироды!

— Убийцы! — подхватил Мелкий.

— Козлы, — лаконично вставил Морис, плюнув под сапоги.

Но пленник, несмотря на бурные овации, выбираться не спешил.

— Ык ра! — ещё раз рыкнул палач и, не дождавшись, пока преступник явится пред наши очи добровольно, сиганул в расщелину сам.

Через несколько мгновений тишины донеслось испуганное блеяние, никак не вяжущееся с огромным горняком, а следом за ним и полноценный визг.

— Если мертвецов боишься, надо выбирать другую профессию, — прокомментировал Мори.

Палач выскочил из ямы с таким ускорением, точно Вис не мирно лежал на её дне, а больно кусался. Двое других, более морально устойчивых здоровяка спустились вместо него, вытащили недвижимое тело и, смущённо шаркая ногами, водрузили перед нами. Условно казнь состоялась, но удовольствия никому не доставила.

— Ну, — теперь я уже прокашлялась как следует, готовая к звёздному часу, — расступись, честной народ! А-а-а-а-а-а-а-а!!! Горе-горькое, беда-бедовая! Люба моя любимая-единственная! — я быстренько раскидала пяткой щебёнку и ударилась коленями оземь в расчищенном месте, прильнула ухом к груди рыжего. — Нет мне ни жизни, ни света без моего люби-и-и-и-имого!

Выводимые трели способны были сбить не слишком высоко пролетающих птиц. Они же распугали половину зрителей, однако некоторые, самые недоверчивые, всё же предпочли лично убедиться в том, что вор безнадёжно мёртв, не дышит, не шевелится и не реагирует на щекотку (вождь был чудо как умён!).

— Кто ж меня-а-а-а теперь за зад ущипнё-о-о-о-от?! — выла я, пользуясь тем, что язык горняки понимали через раз, да и то в общих чертах. — Кто-о-о-о за грудь ночью, якобы случайно, прихва-а-а-а-атит?!

— И меня кто прихва-а-а-а-атит… — вторил Мелкий, не особо вдаваясь в содержание.

— Ой-ой, — деловито вставлял Мори, когда мы с Мелким переводили дыхание. — Ох-ох, какое недоразумение! Ну кто бы мог подумать?!

Явившаяся за хлебом и зрелищами публика попыталась заступить нам дорогу. То и дело находились желающие подёргать тело несчастного за волосы (будь Вис в сознании, точно не упустил бы возможности картинно «ожить» именно в такой момент).

— Пры нага! Ду зай! — возмущались горняки, но и мы не зря готовились целую ночь.

— А ну пшли с дороги, душегубы! Любу мою пригро-о-о-о-обили! — зыркала я, и мужики как-то сразу сникали, грустнели, иногда ловили порчу-другую и расступались.

Доставив Виса в укрытие, мы для верности попричитали ещё немного. Вряд ли прямолинейные жители гор опустятся до подслушиваний и, тем паче, вряд ли сумеют сделать это незаметно, но мало ли…

При виде бездыханного Виса Полоз возликовал, но Морис поуменьшил его веселье, пригрозив маленьким, но окрепшим после лекарств кулачком.

Осторожно свалив тушку Когтистой лапки на стол, Мелкий забеспокоился:

— А он точно оживёт?

Я почесала в затылке:

— Ну как тебе сказать, дружок…

— А мы заставим ногастую его целовать, пока не очнётся! — предложил Мори.

Возможно мне показалось, но при этих словах уголки губ рыжего едва заметно дрогнули. А если нет? Если Когтистая лапка, авантюрист, придурок и просто рыжий балбес действительно не очнётся? Не появятся улыбчивые морщинки у тёмных глаз, не вспыхнет румянец, не подскочит вверх ехидная бровь? Что если я… убила его? Заигралась с магией, не рассчитала сил?

Я приблизилась, наклонилась низко-низко, почти касаясь губами недвижимого рта. Выдохнула, будто пытаясь разделить собственный вздох на двоих, заставить мужчину сделать глоток жизненной силы:

— У меня есть идея получше, — погладила ледяную щёку, задержала пальцы у ямочки на подбородке, осторожно, едва касаясь, обрисовала форму губ… и задиристо громко щёлкнула по кончику носа. Он вскочил, зажимая носопырку, а я невозмутимо отметила: — О, как хорошо, что ты не спишь. У меня как раз к тебе дело.

И на этот раз поцеловала его по-настоящему. Повиснув на шее, стиснув изо всех сил, обвиняя этим поцелуем во всех смертных грехах и им же прощая за все, что он обязательно ещё совершит в будущем. Морис возмущённо причитал про разврат, Мелкий хлопал в ладоши, а я целовала Виса, целовала так крепко и так доверчиво, как не целовала никого вот уже сотню лет.

Он отвечал. Страстно, отдавая всего себя, прижимая одной рукой, едва ли не опрокидывая на себя. Вторая, вывихнутая, не двигалась, так и висела вдоль торса.

Когда, тяжело дыша, не чувствуя саднящих губ, я, наконец, оторвалась от него, Когтистая лапка ехидно вскинул брови и поинтересовался:

— Неужели ты успела так переволноваться? Как долго я проспал?

— Двенадцать лет, — невозмутимо соврала я. — Но мы верили, что дождёмся тебя!

Морис вскарабкался на стол и развил тему:

— За это время многое изменилось, но неизменным осталась наша любовь к тебе… — и тоже, вытянув губы трубочкой, полез целоваться. Кабы ещё не расхохотался в последний момент, вообще отличная получилась бы шутка!

Вот только конец этой шутки оказался хуже, чем кто бы то ни было мог представить. От входа послышался тихий, слабый, постаревший, но знакомый до холода в затылке голос:

— Да, за это время очень многое изменилось, не правда ли, милая, нежная, сладкая Варна?