Глава 21

— А ну пойдем, князюшка, — вновь ухватил меня дядя за плечо, не давая рассмотреть как следует.

— Да, дядя, отпусти, — начал сопротивляться я и размахивать факелом, — вот только ни мои уговоры, ни сопротивление действия не возымели, и дядя продолжил тащить меня к выходу.

— Чего там у вас-то? — В проход заглянули Федотко и Иван Степурин, заодно еще больше освещая галерею факелами.

Дядя же Олег, скривившись, отпустил меня. Не дело это, княжеское достоинство позорить перед посторонними, я же, получив свободу, вновь рванул к телу.

— Посветите мне! — Всучил свой факел дяде и принялся внимательно рассматривать тело.

Почивший был облачен в доспех, но не в привычную мне кольчугу или тегиляй, а во что-то более тяжелое. Грудь была в небольших пластинах, скрепленных между собой, как чешуйки у рыбы. Между пластин была видна застрявшая стрела с обломанным древком.

«Ламилярка», — осенило меня, и я посмотрел на лицо мертвеца. Оно было чуть усохшее, можно сказать, мумифицировалось. Повернув голову, я оглядел галерею.

«Вход завалило, доступа воздуха нет. Здесь прохладно вот и сохранилось тело», — промелькнуло в мыслях.

— Только глянь, сколько же здесь он лежит? — вдруг донеслось от Ивана.

— Ага, ни гниль, ни тлен тело не взяли. А чего это он держит? — спросил дядюшка.

— Сейчас глянем, — ответил я и аккуратно вытащил из-за правой руки предмет в локоть длиной и шириной.

— Ох ты ж, оу-у, — тут же донеслось ото всех.

В моих руках оказалась икона с дорогим золотым окладом, да еще и с драгоценными каменьями.

На иконе был изображен Георгий Победоносец, что повергает копьем дракона. Краски немного поблекли, да и в некоторых местах дерево чуть треснуло. Было видно, что икона старая.

— Милость Господня, — едва слышно с придыханием произнес Федотко и перекрестился.

— Это святой! Святой Воин, — в тон ему ответил Дядя.

— И проход открылся, лишь когда князь в пещеры зашел. — и тут все взгляды сосредоточились на мне.

— Господь благоволит князю! — впервые подал голос Иван Степурин.

В этот момент я смотрел на дядю, и мне показалось, что его глаза свернули каким-то странным блеском.

Даже как-то не по себе стало, пробрало прям.

«Русские никогда по одному не ходят, с ними Бог», — промелькнула в голове какая-то дурацкая шутка.

— Хах, — только и выдал я. — На держи, — и я всунул в руки Федотко икону, которую он, принимая, развернул.

— Ну-ка погодь. Так, держи ровно, — крикнул я, когда заметил надпись на другой стороне иконе. — Посвети, — покосился я на дядю.

Который тут же поднес два факела поближе, и действительно, на иконе обнаружилась надпись на греческом.

Которую я, шевеля губами, начал читать, благо уже немного поднаторел и с горем пополам мог разобраться.

— Чего там написано-то? — поторопил меня дядя.

Вот только мне совсем не хотелось читать это вслух. Вот совсем!

— Княже, ну, интересно же! — начал канючить и Федотко.

— Эх, — выдохнул я, собираясь с силами. — Из святого писания это! Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницею правды Моей, — прочитал я надпись.

— Оу-у. — и вдруг на мне вновь сосредоточились все взгляды.

— Как есть божья милость князю нашему, — каким-то возвышенным голосом выдал Федотко.

Меня же начало потряхивать от такого. Хоть из двадцать первого века и всякого повидал, но млять…

— У него и под другой рукой что-то лежит, — пробормотал я, поворачиваясь к мертвецу, и аккуратно вытащил из-под левой руки тяжелую книгу.

Она была тяжелая и тоже в окладе, открыв ее тут же понял, что ее страницы сделали не из бумаги, а из хорошо выделенной кожи.

— Священной писание, на греческом, — тут же озвучил я.

— Князь, ты святого война православного нашел! — шепотом и с придыханием заметил Федотко.

Я же осматривал эту композицию, а в голове бился один вопрос, что мне теперь с этим делать? Может, стоит вернуть икону и книгу на место, закрыть проход и сделать вид, что ничего и не было? Вот только, оглядев всю великолепную троицу, я понял, раструбят на всех углах. Святого нашел князь, с одной стороны, это может быть действительно знак, что я все правильно делаю и у меня есть поддержка на небесах, а это можно использовать. С другой стороны, неизвестно, как к этому в Москве отнесутся, а конкретно царь. Может, увидит, что я ему конкурентом стал, или нашепчут, или еще чего.

— Не нам судить, а святым отцам. Может, и не признают его святым! — тихо произнес я.

— Да как это не признают, Андрей Володимирович? — возмутился Иван. — Тело его целое, будто только уснул. Да еще икона и святое писание. Как есть святой воин.

— Может, и святой, — протянул я. — Здесь его и оставим, здесь он нашел покой, здесь пусть и лежит. Может, и станет здесь место святое и намоленное.

К этому времени народ уже столпился возле прохода и с интересом посматривал внутрь, ловя каждое наше слово.

Под моим приглядом проход очистили, а после и бревнами перегородили, дабы никто не лез. Со старостой и каменотёсами я переговорил и приказал не тревожить покой война. А там святые отцы разберутся, что делать.

Икону же и книгу я забрал с собой и убрал в седельную сумку, после чего мы двинулись в Старицу.

Прибыли уже в сумерках.

— Иван, отвези найденную икону в Собор Бориса и Глеба и расскажи о произошедшем отцу Никию, — я достал икону и передал Ивану. Книгу же решил осмотреть самостоятельно, нет, не с целью писание почитать, а просто осмотреть книгу. Ей же может быть как сто лет, так и все триста. Она могла быть написана во времена Византии. В общем, интересно мне было ее потрогать и полистать.

— Исполню, князь, — отвесил мне поклон Иван Степурин и, кликнув возницу, поспешил в Собор.

— Дядюшка, я домой отдыхать, так что и ты можешь отдохнуть. Мне и сторожей хватит, — покосился я на Федотко.

— Уверен? — пробурчал дядя Олег.

— Уверен, — хмыкнул я. Вместе мы доехали до городской крепости и разделились, я в палаты вместе со сторожами, а дядя домой.

Въехав на княжеское подворье, я кликнул ближайшего холопа и приказал накрывать на стол и истопить баню. Самолично отвел Черныша на конюшню и пределал в руки конюхам, которые тут же его расседлали и повели кормить и поить.

Не успел я пройти к своей комнате, как объявился Окиш. Он помог мне переодеться, а там и банька подоспела, помывшись и отогревшись, я вернулся в комнату и, захватив святое писание, отправился в зал, где уже был накрыт стол.

Подняв кубок, Окиш тут же его наполнил медовухой и принялся набивать живот. Спустя минут двадцать, утолив голод, я омыл руки в теплой воде и аккуратно положил книгу на стол перед собой.

Обложка была почти черного цвета, на ней виднелось теснение в виде креста — его контуры стерлись, но узор все еще угадывался, как память о давно ушедшем мастере. Металлические уголки, некогда сиявшие, теперь покрылись патиной, но все еще крепко держали книгу. Застежки — две массивные пластины с выгравированными виноградными лозами — со скрипом поддались, будто нехотя открывая ее.

Пергамент, желтоватый, почти золотой. Где-то толще, где-то тоньше — следы несовершенства старой выделки. Я осторожно перевернул лист, и он ответил мне тихим шелестом, словно вздохнул. Края неровные, с зазубринами. Буквы, выведенные с невероятной тщательностью, будто выкованные из темного металла. Унциал — величественный, округлый, каждая буква как маленькое произведение искусства. Чернила почерневшие от времени, но все еще четкие. А вот здесь киноварь, алая, как кровь. Заглавная буква, украшенная витиеватым орнаментом.

Я аккуратно перелистывал страницу за страницей, наслаждаясь реликвией, казалось, само время застыло, и вот наконец я перевернул последнюю страницу.

В конце которой был отступ и дрожащими буквами выведена очередная надпись, в которую я вчитался.

— Написано рукою грешного Феофана, писца собора Святой Софии, в лето шесть тысяч сорок третьего.

Еще раз проведя по странице рукой, я захлопнул книгу, закрыв на защёлки.

— А чего это такое, княже? — поинтересовался Окиш.

— Воина почившего нашли в старицких пещерах, вот это святое писание с ним и было, — ответил я.

Тут дверь открылось, и на пороге появился отец Феодор собственной персоной, который сверлил меня недовольным, даже можно сказать, злым взглядом. В руках у него было что-то, напоминающее кованые вилы без черенка, с четырьмя прямыми зубцами, имеющие утолщения к концу.

— Княже, — донесся до меня его голос, полный недовольства, и, не спросив разрешения, он шагнул в залу.

Я же молча наблюдал за этим действом.

— Чего же ты творишь, князь? Неужто тебе бесы чего нашептали, раз ты повелел их орудие сковать. Да и честное железо переводишь! Да еще и умы смущаешь! Вот что это такое? Бесовское орудие и есть, что грешные души в котлы кидают! — Феодор весь свой спич тряс вилами.

— Да как ты до этого додумался-то, князь? Читаешь ли молитвы на ночь? Крестное знамение ты используешь или ты все, пропащая душа. Ой горе мне, горе, не уследил! — продолжал надрываться мой духовник.

— Ой, — донеслось от Окиша, и он зажал рот руками.

— Хватит, — со злостью проорал я и кулаком долбанул по столу, да так, что и самому больно стало.

— Ворвался сюда, не спросив. Да причитаешь, как базарная баба.

— Да я! Епитимью на тебя наложу! Да чтоб даже и не думал больше о бесовских орудиях, — начал еще больше заводиться мой духовник.

— Рот закрой! — поднялся я. — Как есть базарная баба. Ни ума, ни мыслишки. Ты видел сегодня отца Никия? — спросил, еле сдерживаясь, чтобы ничем не запустить в священника.

— С утра видел, — замер Феодор от неожиданного вопроса.

— А если бы сейчас видел, знал бы, что в старицких пещерах произошло, и не блажил как пес!

— А чего там произошло? — успокаиваясь уже, спросил Феодор.

— А то, что открылся мне проход в пещеру. Где нашли мы икону Георгия Победоносца и священное писание. Писаное в самом Константинополе в соборе Святой Софии. Да тело воина православного, что ни гниль, ни тлен не взяли. Может, он вообще святой. Далось бы такое в руки грешнику и тому, кто спутался с нечистой силой⁈ Орешь тут, блажишь. Ты на кого голос поднял, смерд⁈ И это уже второй раз. Запомни, Феодор, третий раз для тебя плохо кончится! И еще тебе откуда знать, какое оно, бесово орудие, али ты видел сам? — И, прищурившись, я на него посмотрел.

Феодор же, замявшись, повертел головой.

— То-то же. В своем ли уме князя обвинять в таком? Али не ведаешь, что я сам в церковь ежедневно хожу да молюсь там еще в первых рядах? Али не божья милость то, что мне в руки далось? И не знак божий?

— Ведаю, — буркнул он. — Гордыня тебя, княже, ест! — твердо произнес он.

— Ах ты, пес смердящий! Гордыня, значит? Э не-ет! Гордыня это у тебя. Себя возомнил всеведущим да всезнающим. Прибежал, обвиняешь меня во грехах. Другой бы на моем месте за такое вверх ногами тебя подвесил и не посмотрел, что божий человек, — продолжал напирать я. Хотя злоба уже начала успокаиваться. — Небось неслухи эти тебе с три короба наплели, а ты и поверил. Возомнил непонятно что и сразу прибежал сюда. Нет, чтобы со знающими людьми поговорить, с тем же отцом Никием. Узнать, что это и зачем? Прибежал, лаешься как пес. Это у тебя гордыня. Уж поверь, я с отцом Никием поговорю, чтобы епитимью на тебя наложил да строгую. Может, думать начнешь. А теперь пошел вон, пес!

Феодот же замер и не спешил уходить.

— Так зачем сие? — приподнял он вилы и произнес, будто через себя переступал.

— Ох, неужто тебе интересно стало? — с сарказмом ответил я. — Нужны они, чтобы землю рыхлить. Удобно было корни подцеплять да вытаскивать, а там и обрубать или откапывать. Да и потом пригодятся. В мягкую землю удобней сажать будет, да и расти лучше будет.

— Сажать? Расти? — с недоумением переспросил мой духовник. — Так ты же повел железные лопаты делать. Зачем землю рыхлить? — Подозрение так и звучало в голосе Феодора. — В земле копаться, разве то дело князя?

— Лопат на всех железных не хватит, — отбрил я его. — Вот разрыхлили, подкопали, да и обрубили корни, а там и вытащили. Да и не копаюсь я в земле, вот еще. Но, как князь, я должен о людях заботиться, вот и забочусь на будущее. Сейчас же мне поле нужно, чтобы коней пасти. Ибо мне это царь поручил, — как можно более высокопарно заявил я.

— Гм, благодарю, княже, — отвесил поклон Феодор. — И прости меня за словеса мои предерзновенные, о твоей душе пекусь. Пойду проведаю отца Никия.

— Так он в монастырь ушел, — раздался голос от двери. Это был Иван, замерший на пороге.

— Чего это вдруг? — хмыкнул я.

— Ну, стало быть, я ему икону показал да рассказал о находке, вот он забрал икону и поспешил в монастырь, стало быть, с вестью о произошедшем. Завтра в пещеры ехать хочет, сам во всем убедиться, может, и с монастыря кто поедет, — тут же пояснил Иван.

— Пожалуй, и я схожу туда на икону гляну, — протянул и тут же заспешил Феодор.

— Ты вилы-то оставь, — еле успел крикнуть я.

Феодор тут же развернулся и аккуратно положил их на стол рядом со мной.

Глянув, как Феодор покинул залу, я только усмехнулся. Даже злость схлынула, вроде и мешает мне, а вроде и заботится по-своему, сильно в мои дела не лезет, но наверняка докладывает Игумену монастыря о них.

— Андрей Володимирович, — тут протянул Иван Степурин, ломая шапку в руках.

— Ну? — глянул я на него.

— Скоро жо новые десятки сделаете. Может, меня десятником поставите? — неуверенно протянул он.

— Рано, — ответил я, и Иван тут же сник лицом. — О туляках слышал? — И Иван кивнул. — Вот когда они прибудут, тогда и сделаю. Ежели твой десятник скажет, что справишься, — и Иван сразу засиял.

— Я не подведу, княже, — воодушевленно произнес он.

— Отец Никий еще что-нибудь сказал? — поинтересовался я.

— Ага, что это действительно может быть святой, вот только убедиться надо, а потом и на Москву писать.

— Славно, славно, — покивал я. — Ладно, иди отдыхай. — И я махнул рукой, Иван тут же, окрыленный, покинул залу.

— Вот такие вот дела, Окиш, — пробормотал я, беря вилы в руки.

— Трудно быть князем, Андрей Володимирович, — тяжко вздохнул он, чем вызвал у меня улыбку я же потянулся к изделию кузнецов

Вилы были монструозными, да еще и тяжелыми, не меньше двух килограмм, зубцы были четырехгранные, как и перекладина, кованые. Как мне казалось, были видны даже удары молота, надо будет переделывать, хотя бы расстояние между зубцами уменьшить. Да и подумать надо, как качество металла улучшить, повспоминать, ведь какая-то мысль крутилась в голове, но ее ухватить я так и не мог, так что со вздохом отложил вилы. Забрав книгу, я направился спать.

С утра после посещения заутренней, которую вел Феодор, отец Никий вместе Игуменом убыли в Старицкие пещеры. Я же направился к кузнецам и осмотрел все остальное. Лопаты вышли, на мой взгляд, неплохими, вот только чересчур толстыми и тяжёлыми. Толщина их была не меньше чем пол сантиметра, так что пришлось с кузнецами повозиться. Объясняя им, что они должны быть тоньше, а то умаешься махать, и лучше проковывать надо, дабы не сломались. Да и про вилы объяснение время заняло, но хоть ломы они с первого раза сделали, которые меня устроили.

Выйдя из кузницы, я заметил, как в мою сторону несётся Викша, размахивая руками.

— Княже, едут, — заорал он во все горло.

— Кто едет? — не понял я. — Дядя Поздей возвращается? Подьячий Савка?

— Поздей Прохорович едет и Савка с ним. Только они не одни! — тяжело дыша, сообщил Викша.