Глава 22

— Ну? — Я вопросительно вздернул бровь.

— Родичи ваши, княже, — пропыхтел Викша.

«Родичи… Родичи… А, Волынские! Я же их в гости приглашал и совсем забыл о них», — быстро сообразил я.

Сам же скривился: тут такие дела творятся, столько еще сделать надо, а мне их придется развлекать. Хотя в шуты я не нанимался — приму, познакомлюсь и уважу. Да буду своим заниматься, а они пусть глядят или сами чего придумывают.

— Ну, беги тогда к Илье, пусть к приему гостей готовится, — махнул я рукой.

— Так он уже знает. Марфа слышала — ну, жена Прокопа, — уже готовятся вовсю, — сразу ответил Викша.

— Ну и славно. Когда ждать-то их? — поинтересовался я.

— К обедне должны прибыть, как я понял, — пожал плечами Викша.

Я махнул рукой, отпуская его. Желание что-либо делать пропало, и я просто шатался по городу, а после и по крепостной стене прошелся, осматривая округу. Там я и увидел огромную процессию, выезжающую из леса: не меньше семнадцати саней, причем большая часть была груженая, а на остальных, укутавшись, кто-то ехал.

— Шибко разошлись, — присвистнул я и поспешил в палаты переодеться. Надо же гостей встречать в лучших одеждах, а то начнут между собой шептаться, мол, князь их не уважает или беден совсем.

Я немного припоздал, и возле ворот уже все стояли. Дед обнимался с дядькой Поздеем, подьячий Савка тоже стоял неподалеку, о чем-то посмеиваясь с Елисеем. В стороне с каменными лицами стояли Волынские — их было семеро, и двое из них мне знакомы. Да и толпа встречающих была немалая: почти весь город, включая Илью, Ждана и холопок с хлебом-солью. За ними притулилась Марфа с Афинькой.

— Дядюшка, иди обнимусь. — В первую очередь я подошел к Поздею и крепко с ним обнялся, а после уже обратил внимание на Волынских.

Я вроде бы их и простил, но чувства, которые они вызывали у меня, были противоречивы.

— Здравствуйте, родичи, — улыбнулся я им, уперев руки в боки.

— Здравствуй, князь! Здравствуй, родич! — раздалось в ответ от Волынских.

Я покосился вопросительно на Ивана Ивановича, который в прошлый приезд выступал в роли старшего, и он, тут же поняв, начал представлять родственничков.

Старшим и по возрасту, и по статусу был Матвей Григорьевич Волынский — двоюродный племянник моего прадеда. Ему было за пятьдесят: худой, поджарый, с умным взглядом. Он уже успел побывать на воеводстве в самом Пскове. С ним было два сына: Иван Матвеевич Большой, которого я уже знал, и Иван Матвеевич Меньшой — отрок лет пятнадцати, который стеснялся, но с любопытством посматривал на меня.

После шли братья уже Ивана Ивановича — Степан Иванович и Семен Иванович, очень похожие между собой, хоть и различавшиеся возрастом. Иван был самым старшим, потом шел Степан, а Семен — самый младший. Был еще один родич — Петр Федорович, до тридцати лет он не дотягивал и был в самом расцвете сил.

Когда с расшаркиваниями было покончено, я махнул рукой в сторону холопок, которые тут же подскочили и протянули дорогим гостям хлеб да соль.

— По добру ли доехали, родичи? — поинтересовался я, но, не дав ответить, продолжил: — Чего это я? С дороги устали, поди, отдохнуть вам надобно, а расспросы и разговоры уж потом. Илья, покажи моим родичам палаты да позаботься о них.

— Княже, благодарствую, — взял слово Матвей Григорьевич. — Только и в этот раз Волынским выдалось быть царскими посланниками! — Он вытащил из складок одежды грамоту и протянул мне.

Я усмехнулся, принял грамоту в руки, оглядев в первую очередь царские печати, развернул и вчитался.

— Однако… — По мере прочтения у меня поднимались брови.

Вокруг все замерли, тянули шеи, пытаясь разглядеть написанное. Я же, хмыкнув, решил на свой манер ознакомить всех с содержанием — благо ничего секретного там не было.

— Царь наш Дмитрий Иоаннович желает мне здравствовать и хвалит в делах моих, — начал я. — Также сообщает, что жениться намерен, и быть мне тысяцким[1] на его свадьбе, которая по весне должна состояться!

— О-о-у! — донеслись возгласы из толпы.

Я поднял руку, и все успокоились.

— Летом царь в поход идти собрался и предписывает мне быть при нем вместе с полком Старицким.

Вновь вокруг раздались крики удивления и хвалебные возгласы.

— Это еще не все. Также мне отныне следует именоваться первым сенатором, а боярскую думу звать сенатом, — закончил я.

— А это что за зверь такой — сенат-то? — донесся голос из толпы горожан.

— То же самое, что боярская дума, только название иное. Были бояре — стали сенаторы, — с усмешкой ответил я, вспоминая реформу милиции.

— А на кой? — донесся другой голос.

— А не нашего ума это дело. Царь-батюшка повелел, а мы исполнили! — грозно рявкнул я.

Толпа зашушукалась, а дед и дядья выглядели озадаченными, как и другие мои ближние люди. Лишь Волынские улыбались и посматривали на посадских людей свысока — видать, знали.

«Мда уж… Удружил царь. А я думал тихонько отсидеться на свадьбе, не отсвечивая. Придется принимать участие в организации этой свадебки, да еще и с панами этими дело иметь», — мелькали мысли в голове.

Я кивнул Илье, указав в сторону Волынских, и он тут же подскочил к ним, расшаркиваясь на местный манер, и повел в город. Народ же продолжал обсуждать новости.

Свернув царскую грамоту, я убрал ее за пояс и подошел к дяде Поздею.

— Ну, рассказывай, как съездил? Все ли закупил?

— Хорошо съездили. Одного пороху сто двадцать пудов закупили, — похвастался он.

— Э-э, как? — только и выдал я, подсчитывая количество пороха. Это же выходило почти две тонны — неплохо.

— По семь рублей за пуд вышло, — спустил меня дядя на грешную землю.

— Так ты почти все серебро на порох и спустил, — проворчал я.

Дядя замялся, опустив голову.

— Рассказывай уж, не мнись, — вздохнул я.

— Ну, стало быть, пороху нынче на торгу немного, да и дрянной совсем. Ты же много просил, а купить столько да тишком не выходило — цену и вовсе ломили по двенадцать рублей за дурной совсем. Я же на Москве почти никого и не знаю. Благо Елисей подсказал к Агапке обратиться, а там и к Савке пошли. Он и помог — как раз свои дела завершал. С разрешения Разрядного приказа и выкупили у казны, стало быть, на нужды Старицы и Старицкого полка. Только половину оплатил, остальное в долг взял — надо же и остальное было закупить, — признался дядя.

— Значит, я казне еще четыреста двадцать рублей должен, — подвел я итог. — Молодец, дядя, хвалю! — И, улыбнувшись, похлопал его по плечу.

— Благодарю, Андрей Владимирович. А то я, признаться, думал, что браниться начнешь, — расцвел дядя Поздей.

— Порох в погреба надо сразу определить, дабы не промок или еще чего. Да и отдыхай — вечером жду за столом. А завтра уж и посмотрим, чего ты закупил, да новый народ по десяткам определим.

После я направился к Савке, стоявшему неподалеку.

— Раз ты здесь, значит, все удалось? — ухмыльнулся я.

— Да, Андрей Владимирович. Почитай, в последний момент успел дьяка Власьева поймать, пока он с посольством не убыл за невестою царскою. Там и сговорились, так что нынче я у тебя на службе.

— Вот и хорошо. Значит, быть тебе скоро дьяком — и не Савкой, а Савелием, — улыбнулся я.

Подьячий расплылся в улыбке.

— Да и служба для тебя уже есть. Мы списки по полку, конечно, составили, но надо новые. Да и переписать всех посадских людишек в городе, — тут же озадачил я Савелия. — Пока в палатах моих живи, а там и подворье тебе подберем, да и на обустройство серебра выделю.

— Благодарствую, Андрей Владимирович, — поклонился мне будущий дьяк.

Санный обоз медленно въезжал в город, а затем и в крепость. Порох был в небольших деревянных бочонках, которые тут же начали стаскивать в погреба.

До вечерни было много времени, и, не утерпев до завтра, я полез осматривать покупки. Пятьдесят самопалов по полтора рубля каждый — не новые, конечно, но очень даже ничего. Шестьдесят пять тегиляев по четыре рубля — стеганые, как и полагается, на холщовой основе, да еще и с металлическими вставками. С десяток кольчуг — это уже для десятников, по семь рублей да еще тридцать копеек. Кольчуги были добротные — колечко к колечку. Шесть десятков шапок бумажных по девяносто копеек и дюжина шапок железных по три рубля. Семь десятков татарских луков и целая телега стрел. Да двадцать пудов свинца — но его уже на последние деньги брали. Да к тому же с десяток пистолей взяли с кремневыми замками — зная, как я люблю эти игрушки.

Как заверил Елисей, тут тоже помогли Агапка и Савка — посоветовали торговцев, да и поторговаться пришлось изрядно.

«С имеющимися у меня колесцовыми пистолями, что я на Москве брал, выходит больше пятидесяти. Это ж можно пять десятков вооружить — этакие рейтары выйдут. Лучше молодых, конечно, — их легче обучить. Свинца маловато, но у меня в загашниках тридцать пудов лежит — хватит на учебу полковым и городским. Надо будет пушки местные еще опробовать да к пушкарям кого из полка приставить — пусть научатся. Может, и пригодится. Возьму малую пушечку в Москву… Ага, и назову ее „Последний аргумент“!» — усмехнулся я своим мыслям.

Разглядывая самопалы, я думал о том, что их все же маловато — хотя я тогда на Москве три десятка прикупил, найти только надо. Для горожан хватит, вот только им еще какое оружие для ближнего боя требуется, чтобы со стен отмахиваться. Сабля, конечно, не подойдет — ею владеть учиться надобно. Бердыши, может? А что — маши им да маши, и близко не подпустишь. Вот только они тогда совсем на стрельцов станут похожи… Нет, это не дело.

— Копья, — едва слышно пробормотал я.

— Чего, княже? — навострил уши Елисей.

— Ничего. Иди отдыхай, вечером жду, — отмахнулся я от него.

Сам же продолжил размышлять: наконечники и мои кузнецы смогут сделать — там и из дрянного железа сгодится. Древко метра два или побольше — и со стен вполне смогут отмахаться. Да и не только со стен — во время городских боев очень даже полезно стену копий выставить, аль из-за телег тыкать. На крышах же стрелков разместить — с луками или самопалами, — и вообще красота.

— Ага, пару пулеметных расчетов — и враг не пройдет, — буркнул я себе.

Бой — дело такое, да и смелость надо иметь. Хотя почему бы не потренировать и горожан, и своих людишек? Выставить их в поле, а рядом пусть всадники носятся, пугая их.

— Неплохо должно выйти, — заключил я.

«Завтра тогда и приступим — новые десятки сформирую да на горожан посмотрю, кто готов учиться и защищать родной город. Мой город!»

Медленно направляясь в палаты, я был остановлен отцом Феодором.

— Ну? — со скепсисом глянул я на него.

— Княже, дозволь книгу увидеть и показать отцу Никите и игумену. Съездили они в Старицкие пещеры и сами во всем убедились — вот теперь думают, как поступить. Игумен тебя завтра в монастырь приглашает — уважь уж его.

— Ну, пойдем. Дам книгу, но храниться она будет у меня или там, где я определю, как и икона! — веско произнес я.

А то знаю я их — или в монастыре все спрячут, или, как доказательство, в Москву отправят — и не вернешь потом.

Духовник мне не ответил, лишь голову склонил в согласии.

Отдав книгу, я тут же выпроводил его и улегся на кровати, а там и грамоту царя достал, перечитал еще раз.

— Первый сенатор… — только и хмыкнул я.

Так еще и с Марией возиться поди придется — все-таки тысяцким буду, а это, я так понимаю, должность немалая. Надо у Савки и Василия поинтересоваться — наверняка в курсе.

Так и провалялся в кровати до самого вечера, раза три перечитав грамоту цареву. Надо еще и ответ сочинить — поприличнее, где славить царя и благодарить за честь немалую.

— Княже, стол накрыт, все уже собрались, — выдернул меня из мыслей голос Ильи.

— Иду, — бросил я и со вздохом поднялся, направившись в залу, где уже все сидели за столом в ожидании меня.

Слева разместились все Волынские: первым сидел Матвей Григорьевич, после — Иван Иванович, третьим шел Петр Федорович, а дальше уже остальные. Справа от меня сидели другие мои родичи — во главе с дедом, после дядя Поздей, а там и Олег. За ним уже все мои ближние, включая Ивана Степурина — он хоть и не десятник даже, да и не сильно входил в мой ближний круг, но все же боярского роду.

Я же со вздохом оглядел постный стол, на котором не было ни мясного, ни хмельного — слабую медовуху здесь за алкоголь не считали. Все-таки шел Филиппов пост в честь апостола Филиппа или «Филипповка», как многие называли его и продлиться должен был до самого Рождества.

Взяв серебряный кубок, я позволил Окишу его наполнить и, приподняв, заговорил:

— Сегодня прибыли мои родичи по прадеду, сегодня же вновь большая семья в сборе благодаря промыслу Господа.

И, опорожнив кубок, уселся.

— Благодарю, княже, на добром слове, — тут же степенно откликнулся Матвей Григорьевич.

И понеслись тихие разговоры — сначала о родичах: где и кто служил, кто чем выделился. А после перешли к московским новостям.

— Ой, княже, совсем запамятовал! Василий Шуйский пир на Рождество устраивает — вот тебя, князь, приглашает к себе со всем почтением, — начал Матвей Григорьевич.

А я так и замер с надкушенным пирогом с капустой, уставившись на него во все глаза.

«Чего Шуйский меня на пир зовет?» — так и билось в голове.

А Матвей что-то продолжал говорить, но я уже не слышал.