Глава 23

Гул голосов в зале словно отдалился, превратившись в невнятный шум. Я сидел, сжимая кубок в пальцах, а перед глазами вставал образ Василия Шуйского — хитрого, опасного, с холодными глазами, в которых таился расчет. Хотя я его ни разу и не видел, но образ был именно такой.

«Зачем ему я? — мысль сверлила мозг, как шило. — Неужто пронюхал что-то? Или просто хочет приглядеться поближе и навести мосты? А может, это ловушка или меня в своих интригах надумал использовать?»

— … а посему, княже, — голос Матвея Григорьевича наконец пробился сквозь мои раздумья, — Шуйский просил передать, что весьма ценит ваше родство и желает обсудить дела государевы в более… доверительной обстановке.

Я медленно кивнул, отпивая медовухи, чтобы выиграть время.

— Милостиво с его стороны, — наконец выдавил я. — Только вот пост нынче, да и дела в Старице…

— Да уж, — усмехнулся Матвей, — пир-то у него на самое Рождество, когда пост уже кончится.

— Ну что ж, — вздохнул я, делая вид, что раздумываю. — Передай мою сердечную благодарность. Только вот с полком мне готовиться надо — царь в поход пойдет сам, слышал, а мы при нем. Нельзя оплошать.

— Так он и говорит! — оживился Матвей. — Именно о полке твоем и хотел побеседовать. Слышал, будто ты людей по-новому обучаешь, да и оружие закупаешь…

«Вот оно что, — мелькнуло в голове. — Шуйский интересовался моими военными приготовлениями. Значит, либо сам царь ему поручил разузнать, либо у боярина свои планы».

— Да что там, — отмахнулся я, — самопалы да пистоли, а так все как у всех.

— Ну уж, — хитро прищурился Матвей, — слыхал я, будто у тебя и пистоли иноземные есть, и стекло…

Я почувствовал, как у меня зашевелились волосы на затылке. «Откуда он знает? Кто проболтался?»

— Везде сейчас языки чешут без толку. А так делается стекло в моих мастерских, в том и секрета нет.

Матвей замялся, поняв, что зашел слишком далеко, и поспешил перевести разговор на другие темы. Но я уже не слушал. Мысли лихорадочно метались: «Если Шуйский столько знает — значит, у него здесь свои люди. Или Волынские донесли? Хотя многого я и не скрываю, о стекле знают даже при царе, да и Одоевскому с Хованскому я дал на продажу».

Я украдкой окинул взглядом стол. Волынские ели степенно, но в их глазах читалось любопытство. Дед и дядья перешептывались — видимо, тоже были озадачены приглашением. А Савка… Савка сидел с каменным лицом, но пальцы его нервно постукивали по краю стола.

«Интересно, он что-то знает?»

— И как же сподобился князь Василий меня пригласить-то? — с сарказмом ухмыльнулся я.

— Так тут дело-то нехитрое, — подхватил Григорий. — Пир он устроил да и нас позвали, не последние люди-то на Москве.

«Но далеко не первые», — проскочила мысль.

— Вот там брат его Дмитрий начал о тебе, князь, выспрашивать, а там и Василий услыхал и то же спрашивал, а узнав, что к тебе собираемся ехать, просил передать приглашение.

— Понятно, — только и протянул я. — Думать надо, все-таки о полке забот много, — подвел я итог, не готовый дать однозначный ответ.

— Княже, — вдруг раздался голос Ивана Степурина, — а коли в поход летом, то когда собираться будем?

Вопрос был кстати — он отвлек всех от неловкой паузы.

— Соберем полк, есть еще время, — ответил я, возвращаясь к реальности. — После свадьбы царской и поход наверняка будет.

— И пороху хватит! — вставил дядя Поздей.

— Хватит, — кивнул я. — Если не палить по воронам.

За столом рассмеялись, напряжение немного спало. Но в голове у меня уже строились планы.

— Ну что, родичи, — поднял я кубок, — за гостей дорогих! Да за дела грядущие!

Все чокнулись, но в глазах у каждого читалось свое. У Волынских — расчет, у деда — тревога, у Савки — затаенная мысль.

— Княже, — начал Матвей Григорьевич, отодвигая кубок, — в Москве происходят удивительные перемены. Государь милостиво простил всех Годуновых.

Я медленно опустил кубок:

— Как это «простил»?

— Так и простил, — развел руками Волынский. — На воеводство отправил в Тюмень, Устюг, Свияжск. Да и не только их, но и боярина Телятевского освободили из заточения, послали воеводой в Чернигов. Боярина Катырева — в Новгород Великий, а Бельского — туда же вторым воеводой.

Дядя Поздей закашлялся:

— Да они же все при царе Борисе…

— Государь мудро рассудил и милость им оказал, — перебил Матвей.

Я перевел взгляд на деда. Старик же хмурился.

— Так еще и новый титул учредили — первый мечник! — усмехнулся Иван Иванович на польский манер.

Я нарочито медленно поставил кубок:

— Мечник? Кто же удостоился?

— Михаил Скопин-Шуйский, — ответил Матвей, не отводя взгляда. — Совсем недавно.

— Да, интересные дела на Москве творятся, — пробормотал я. Получается, Шуйские сейчас в фаворе у царя, ну а что из ссылки вернул, наверняка еще и в Думе заседают, да еще и новый титул при дворе получили. Да и желание Василия меня прощупать логично при таком раскладе. Вот только надо ли мне это? Или пока повременить и остаться темной лошадкой?

В поездке на пир были как плюсы, так и минусы. Все-таки посмотреть на Василия хотелось, вот только смотреть буду не только я, но и он. Да и в конце концов отравить могут попытаться, не Шуйский, так другие недоброжелатели, да и напасть тоже. И лишний раз подставляться пока желания не было, кроме того, здесь с полком завершить все хочется.

Пир продолжался, много о чем говорили. Григорий рассказал о своем воеводстве в Пскове, не раз касались московских новостей, после чего начали расходиться.

Подходя к своей комнате, я заметил, что дверь приоткрыта и оттуда исходит шум. Сторожей поблизости не было, да и верный Окиш пошел провожать гостей.

Нащупав на поясе кинжал, я медленно вытащил его из ножен и, аккуратно ступая, двинулся вперед. Приоткрыв дверь, заглянул в первую комнату — никого не было, лишь горело несколько свечей на подставках. Шум же исходил из второй комнаты, где стояла моя кровать, да и шум был такой, будто что-то бьют.

Аккуратно заглянув в проем следующей комнаты, я даже растерялся от увиденного. Возле моей кровати стояла молодая девушка и взбивала подушки и перину.

Убрав кинжал на место, я шагнул в комнату и заговорил:

— А ты еще кто такая?

— Ой! — взвизгнула она, выронив подушку, и резко развернулась на месте.

Она была одета в простой сарафан и обладала выдающимися достоинствами, на которые так и падал взгляд. Росточком была невысока и немного в теле. Сама чуть смуглая, с темными волосами, заплетенными в косу, и огромными зелеными глазами. Уставилась на меня с возмущением, а после, поняв, кто перед ней, отвесила поклон, и ее грудь весьма аппетитно колыхнулась. Да и вопрос определенный начал вставать помимо моего желания при виде прелестей красавицы.

— И что же ты делаешь в княжеских покоях? — еле сдерживаясь, спросил я.

— Перину послали взбить, пока вы трапезничаете, — пискнула она испуганно.

— На ночь глядя, — со скепсисом констатировал я, а взгляд мой так и гулял по телу девушки, она же смущенно смотрела вниз.

«Через полгода я, может, уже и умру, а то и раньше. И что мне — умирать нецелованным, что ли? Шиш им всем», — пронеслись мысли в один миг. Да и долго я себя сдерживал — не железный, в конце концов. И я сделал шаг вперед, беря девушку за руку, потянул к себе, и она тут же оказалась в моих объятиях. Я впился в ее губы, и спустя мгновение мне ответили со всем жаром.

Глубокой ночью, насытившись, я лежал на кровати и обнимал девушку, которая так и жалась ко мне. Думать не хотелось, но одна мысль так и витала в голове: почему нет душа в княжеской опочивальне? И это было поистине грустно.

— Тебя как звать-то, красавица? — уже почти засыпая, спросил я.

— Варя, — протянула девушка, водя пальцем по моей груди.

— А кто тебя послал, Варя-то, перину мне взбивать? — хмыкнул я.

— Марфа отправила, — тихонько ответила Варя, продолжая водить пальцем. Я же только весело хмыкнул и забылся крепким сном.

— Княже, Андрей Владимирович, вставайте, заутреннюю пропустим, что гости подумают-то, — вывел меня из дремы голос.

Я уже надеялся увидеть милое лицо Вари, но передо мной была бородатая морда Окиша, что вовсе не добавило мне настроения.

Вставать не хотелось — хотелось послать подальше и Окиша, и заутреню и дальше завалиться спать. Но, справившись с собой, я умылся теплой водой из кувшина и, одевшись, направился в церковь.

Холодный декабрьский воздух обжег лицо, когда я выходил из княжеских палат. Заря только-только занималась, окрашивая снег в кроваво-красные тона.

Голова гудела от недосыпа, а тело ныло приятной усталостью.

В церкви уже собрался народ. Отец Феодор в золотистой ризе возвышался перед алтарем. Его басистый голос разносился под сводами:

— Господи, призри с небесе и виждь…

Народ расступался, когда я вошел. Встав на привычное место у клироса, я ловил на себе любопытные взгляды. Особенно пристально смотрели Волынские — видать, удивлены, что князь припозднился на заутреню.

В голове проносились обрывки вчерашних мыслей — Шуйские, Годуновы, Варя… Особенно Варя.

После службы отец Феодор тут же подскочил ко мне:

— Княже, не забудь — игумен и отец Никий ждут тебя в монастыре.

— Помню, — кивнул я и вслед за толпой направился на выход.

На паперти меня уже ждали как мои ближние, так и Волынские.

— Как спалось, родичи, мягка ли перина была? — усмехнулся я.

— Благодарим, княже, — степенно кивнул Матвей.

Мы еще обменялись парой фраз, и я направился к дяде Поздею, который переминался с ноги на ногу.

— Дядюшка, я новых воев в полк принял, что из Твери прибыли. Ты с ними переговори да посмотри на них. Думаю, что десятниками можно поставить Микушу и Первака, ты их должен помнить, с ними тогда говорил. Пусть каждый из них по семеро человек возьмет, а остальных по старым десяткам распределить. А так сам решай, ты все же голова полка, — задумчиво закончил я.

— Сделаю, княже, — кивнул Поздей.

— Мы с Василием список то уже сделали, у него возьми, да глянь. А потом уже вместе с Савкой новый составишь, как по десяткам распределишь. И еще грамоту составь воеводе Тверскому, что те, кто в полку у них состоял, в мой переходят. Да сани готовь — там семейные есть, сюда все хозяйство перевезут, — и я развернулся, направляясь в сторону городских ворот, а следом за мной — дядька Олег и пяток сторожей.

По пути мне попался Ждан, которого я тут же поманил пальцем, и он, с опаской глядя на дядю Олега, побежал ко мне.

— Княже, — тут же отвесил поклон.

— Я тебе приказывал, чтобы ты людей подыскал для обучения огненному бою да всякому. Ты заверял, что готовы уже. Скажи, пусть ждут, сегодня на них посмотреть желаю, — хмыкнул я.

— Непременно, княже, по первому твоему слову, — отвесил поклон Ждан.

Я направился дальше в монастырь. Можно, конечно, было и на коне, но хотелось прогуляться и размяться.

В голове уже строились планы — после монастыря посмотреть на будущих защитников города, а потом из пушки пострелять…

И непременно найти Марфу — узнать, что это за «служанку» она ко мне подослала. Хотя… может, и не стоит спрашивать? Ну было и было, хотя она мне приглянулась — ладная дивчина.

По холодку было идти приятно, и сонное состояние как рукой сняло. Подходя к монастырю, я уже окончательно пришел в себя, хоть и продрог.

Пройдя сквозь ворота монастыря, я перекрестился на церковь, и один из монахов тут же подскочил ко мне и повел к ожидающим.

— Благослови, отче, — перекрестился я, входя в трапезную, где за дубовым столом меня уже ждали игумен и отец Никий.

— Бог тебя уже благословил, княже, — поднялся навстречу игумен, его седая борода колыхнулась от движения, и он перекрестил меня. — Садись к хлебу нашему скудному.

Я опустился на лавку, скинув шапку. Отец Никий, худощавый и бледный, с горящими глазами аскета начал без предисловий:

— Княже, мы осмотрели пещеры и тело воина покойного. Там действительно покоятся мощи воина в доспехах. Икона Георгия Победоносца… книга псалмов… да еще и написанная в самом соборе Святой Софии. Это великая святыня!

Игумен осторожно развернул передо мной холщовый сверток. В тусклом свете заиграли краски древней иконы — святой Георгий, пронзающий змея.

— Видишь, княже? — дрожал голос отца Никия. — Краски не потускнели за столько лет в сырости! Это чудо!

На что я лишь хмыкнул. На мой взгляд, они весьма потускнели, но кто я такой, чтобы спорить в столь пикантном деле.

Я осторожно провел пальцем по доске, чувствуя шероховатость древней темперы.

— Мы хотим построить храм рядом с пещерой, — продолжил игумен. — Чтобы мощи святого воина и эти святыни были доступны всем верующим.

— А что за воин? — спросил я, отодвигая икону. — Откуда он?

Отец Никий перекрестился:

— Пока не ведаем. Но доспехи его весьма старые. Может, со времен Старицы он там покоился, тебя, княже, дожидался. Возможно, защитник Старицы от татар, что в бою был ранен и святыни для нас сберег.

Игумен налил мне сбитня в глиняную чашку.

— Нужно твое согласие, княже. И… помощь. Мы уже написали архиепископу Феоктисту в Тверь о произошедшем. Думаем, сам он в скором времени прибудет, дабы во всем убедиться.

Я отхлебнул кисловатого напитка, давая себе время подумать. В голове уже считал серебро из казны.

— Церковь строить будем, — наконец сказал я. — Триста рублей выделю. Но к началу лета, к царскому походу, чтобы было готово, — твердо закончил я. — Хороший знак будет.

Игумен и отец Никий переглянулись.

— Это… очень щедро, княже, но срок… — протянул игумен.

— С Божьей помощью управитесь. — Я встал, поправляя пояс. Хотелось спросить про Иова, но, глянув на Никия, я передумал. Может, он, конечно, и в курсе всех дел, но посвящать лишних мне не хотелось.

Вернувшись в город, я застал оживленную картину на крепостном дворе. Дядя Поздей, красный от холода и возбуждения, командовал вновь принятыми в полк, распределяя их по десяткам. Рядом, прислонившись к бревенчатой стене, стоял дед со своими знакомыми из Тулы и Волынскими — видать, решили посмотреть на мои военные порядки.

— Ну как, дядя, справился? — подошел я, похлопав Поздея по плечу.

— Как видишь, княже. — Он вытер пот со лба. — Микушу и Первака десятниками поставил, прав, справятся они. Остальных по десяткам распределил — как ты велел, — и он кивнул на Савку, который оглядывал только что составленную грамоту.

— Ждан! — крикнул я, заметив в толпе знакомую фигуру. — Собирай посадских, кто учиться вызвался.

Ждан метнулся исполнять приказ, а я задумался, глядя ему в спину. Пока обойдет, пока соберутся — час, не меньше, а то и два. Взгляд мой упал на группу стрельцов у порохового погреба. Рядом с ними стояли четверо в добротных кафтанах — не посадские явно.

— Дед, — обратился я. — Кто это там у порохового погреба? Ну, рядом со стрельцами-то?

Дед хмыкнул:

— Да наши пушкари.

Мысль ударила как молния: «А не бахнуть ли нам из пушечки?»

— Конечно, бахнуть, — ответил сам себе и направился в сторону пушкарей.