Глава 4. Память под протокол

Металлический цилиндр лежал на дне, покачиваясь в такт течению.

Михаил не спешил его доставать.

Вода у берега доходила лишь до щиколотки, однако к цилиндру тянулась едва заметная голубоватая нить. Она исчезала среди камней, появлялась вновь и уходила под основание плотины. Гул ощущался не ушами. Он проходил через челюсть и отдавался в висках, словно где-то внутри черепа работал плохо закреплённый электродвигатель.

— Григорий Арсеньевич, — позвал Михаил.

Следователь продолжал отдавать распоряжения у тела Левина.

— Если вы нашли ещё одного покойника, подождите минуту.

— Нашёл устройство с клеймом Верейского. Оно работает.

Воронцов обернулся сразу.

Несколько шагов по мокрому берегу он преодолел без видимой спешки, но помощник за ним почти бежал. Следователь остановился рядом с Михаилом и посмотрел туда, куда тот указывал.

— Где?

— Между двумя светлыми камнями.

Воронцов прищурился.

— Вижу цилиндр. Свечения не вижу.

— Оно слабое.

— Игнат Савельевич! — позвал следователь. — Потребуется ваше мнение.

Старый мастер спустился к воде, ворча на скользкую глину. Увидев находку, он снял с пояса кожаный футляр и извлёк из него короткий латунный стержень с раздвоенным концом. Между зубцами была натянута серебряная струна.

Игнат поднёс инструмент к воде. Струна дрогнула.

— Заряд есть, — сказал он. — Малый, но течение держит.

— Назначение? — спросил Воронцов.

— Под водой не разберу. Может, маяк. Может, привод. Может, ловушка для дурака, который полезет руками.

Следователь посмотрел на Михаила.

— Вы ведь собирались полезть руками?

— Я собирался позвать вас.

— Похвальное развитие осторожности. Оно произошло всего за несколько часов.

Михаил промолчал. Насмешка была заслуженной не им, а прежним владельцем тела, но объяснить эту тонкость не представлялось возможным.

Воронцов распорядился отвести людей от плотины. Помощник побежал к коляске за снаряжением. Игнат тем временем прошёл вдоль берега и несколько раз поднёс стержень к воде.

— От цилиндра что-то тянется под кладку, — сказал он. — Поток слабый. Без накопителя.

— Источник? — предположил Михаил.

— Речная жила. На таких мельницы ставят. Вода эфир таскает не хуже железа, только поймать сложнее.

— У нашей мельницы есть магический привод?

Игнат посмотрел на него с недоумением.

— С чего бы? Колесо крутится даром. Эфирный регулятор только заслонки держит да зимой лёд отводит.

Михаил мысленно добавил эту подробность к пока ещё слишком короткому списку сведений о мире. Магия здесь не заменяла очевидные механические решения. Если река бесплатно вращала колесо, никто не тратил дорогой накопитель на создание того же движения. Уже хорошо. Значит, местные не были сборищем суеверных ремесленников, ожидающих, пока попаданец научит их пользоваться рычагом.

Помощник принёс длинные щипцы с деревянными рукоятями, моток верёвки и толстый красный чехол. Игнат зацепил цилиндр, медленно поднял из воды и уложил на расстеленную парусину.

На мокром металле отчётливо проступило заводское клеймо: птица над зубчатым колесом. Под ним неровными штрихами была выцарапана дата, которую Михаил узнал благодаря чужой памяти.

Одиннадцатое жареня 732 года.

День, когда погиб Александр Ярецкий.

— Не трогать, — предупредил Игнат, хотя никто и не собирался. — Контур замкнут.

Он осторожно повернул цилиндр щипцами. На обратной стороне обнаружилось кольцо с оборванной цепочкой и ряд узких отверстий.

— Это регистратор, — произнёс мастер. — Старый заводской образец.

— Что регистрирует?

— Изменения потока. Их ставят возле источника, когда ищут провалы или выбросы. Внутри пишущая пластина. Если не сгнила.

— Два года под водой?

— Корпус добрый. Мог выстоять.

Воронцов присел рядом, не касаясь находки.

— Почему регистратор завода Верейского оказался у плотины Ярецких?

— Мы покупали у них приборы, — ответил Игнат. — Но этот не наш. У Александра Павловича свои были. Он заводским не доверял.

— Отчего?

— Оттого, что заводской прибор всегда показывает именно то, за что заплатил завод.

Михаил присмотрелся к оборванной цепочке. Края одного звена были вытянуты и блестели.

— Её порвали недавно.

Игнат провёл ногтем по металлу.

— Не вчера. Ржавчина по краям есть.

— Но цилиндр лежал сверху. Если бы он находился здесь два года, его бы занесло илом.

Воронцов перевёл взгляд на течение. Над плотиной вода была спокойной, ниже бурлила между камнями.

— Его могло вымыть.

— Тогда зачем царапать дату смерти отца?

— Чтобы вы её увидели.

Следователь произнёс это ровно, но Михаил почувствовал холод, не имевший отношения к дождю.

Убийца Левина мог бросить прибор в воду сегодня. Мог рассчитывать, что цилиндр найдут во время осмотра плотины. Но откуда он знал, что Михаил почувствует устройство под водой?

Не знал. Значит, находка либо предназначалась другому человеку, либо оказалась здесь случайно.

Случайностей за последние сутки набралось слишком много.

— Открыть сможете? — спросил Воронцов у Игната.

— Смогу испортить. Открывать надо в сухом месте, после снятия заряда.

— Забираем в мастерскую надзора.

— Нет, — сказал Михаил.

Следователь медленно повернул голову.

— Это не просьба, господин Ярецкий.

— Прибор нашли на нашей земле. Он может относиться к смерти моего отца.

— Именно поэтому я его изымаю.

— А через неделю вы сообщите, что пишущая пластина разрушилась при вскрытии?

Помощник Воронцова возмущённо вдохнул, но следователь поднял ладонь.

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы при вскрытии присутствовали наш мастер и независимый свидетель.

— Вы обвиняете Технический надзор в уничтожении улик?

— Я никого здесь не знаю достаточно хорошо, чтобы не допускать такую возможность.

Воронцов не обиделся. Напротив, посмотрел на Михаила с чуть большим интересом.

— Вчера, по показаниям нескольких человек, вы были готовы разобрать отцовский накопитель голыми руками, лишь бы доказать наличие дара. Сегодня требуете процессуальных гарантий. Остановка сердца пошла вам на пользу.

Варвара, стоявшая выше на берегу, скрестила руки на груди.

— Иногда полезно дать человеку время подумать.

— Четыре минуты без кровоснабжения мозга обычно приводят к противоположному результату, — заметил доктор Рейнгольд.

— Благодарю за поддержку, доктор, — сказал Михаил.

Воронцов поднялся.

— Игнат Савельевич может присутствовать при вскрытии. Независимого специалиста выберу я. До этого цилиндр хранится у надзора. Если вас не устраивает порядок, подавайте жалобу губернскому инспектору. Рассмотрение займёт около месяца.

— Устраивает.

— Быстро же вы уступили.

— Я получил то, что требовал.

Воронцов едва заметно усмехнулся.

Цилиндр завернули в красный чехол и уложили в деревянный ящик с опилками. Следователь наложил две печати: собственную и гербовую Ярецких. Михаилу предложили проверить оттиски.

Пока оформляли изъятие, доктор осмотрел тело Левина. Признаков долгого пребывания в воде не обнаружилось. Смерть наступила, по предварительной оценке, между девятью часами вечера и часом ночи.

В это время Михаил лежал без сознания под наблюдением семьи, доктора и слуг. Затем его официально признали умершим. Позже он очнулся, а ближе к утру отбился от человека со шприцем.

Алиби выглядело надёжным.

Если не считать, что время смерти определили приблизительно, а свидетели состояли в родстве или служили Ярецким.

Воронцов опросил работников по одному. Михаил не слышал вопросов, зато видел ответы на лицах. Люди косились в его сторону, быстро отводили глаза и торопливо крестились по-местному — касались двумя пальцами лба, груди и правого запястья.

Весть о воскресшем молодом господине уже разошлась по имению.

Михаил впервые задумался, как его возвращение выглядит со стороны. В мире с настоящей магией невозможное наверняка имело более широкие границы, но доктор всё равно назвал его мёртвым. Сердце остановилось. Тело начало остывать. Потом Михаил сел и попросил воды.

Можно было ожидать слухов об одержимости, подмене или запретном колдовстве.

Самое неприятное состояло в том, что слухи окажутся ближе к истине, чем медицинское объяснение.

— Домой, — сказала Варвара, подойдя к нему. — Ты опять побелел.

— Я и раньше был не особенно румяным.

— Раньше ты хотя бы не качался на месте.

Михаил хотел возразить, но земля действительно слегка уходила из-под ног. Он позволил сестре взять себя под локоть.

Варвара оказалась неожиданно сильной. Она двигалась уверенно, подстраиваясь под его шаг, но на лице сохраняла выражение человека, который оказывает помощь исключительно ради возможности потом высказать всё без спешки.

— Я могу идти сам.

— Можешь. Недалеко и один раз.

— Ты всегда такая добрая?

— Нет. Сегодня стараюсь ради больного.

На подъёме Михаилу пришлось остановиться. Сердце билось слишком быстро. Чёрный след на запястье налился тяжестью, по предплечью пробежала судорога.

Варвара сразу перестала язвить.

— Покажи.

Она оттянула рукав. Ветвистый ожог не изменился, но кожа вокруг него стала горячей.

— Ты опять касался эфира.

— Не касался. Только чувствовал регистратор.

— Для повреждённого контура разница невелика.

Варвара положила два пальца ему на запястье и закрыла глаза. От её руки пошло прохладное покалывание.

Михаил замер.

Он ожидал голубого сияния, заклинаний или хотя бы таинственного гула. Ничего подобного не произошло. Только пульс постепенно замедлился, а судорога отпустила.

— Что ты сделала?

— Сняла остаточное напряжение.

— Как?

— Осторожно.

— Это не объяснение.

— А тебе сейчас нужна лекция?

— Да.

Варвара открыла глаза.

— Ты вчера говорил то же самое, когда Игнат велел не ставить перемычку.

— Тогда я был идиотом.

Слова вырвались прежде, чем Михаил успел подумать.

Сестра отдёрнула руку.

— Что?

— Судя по результату, другого определения нет.

— Ты никогда не признавал, что ошибся.

— Видимо, смерть расширяет кругозор.

Несколько секунд Варвара просто смотрела на него. В серых глазах — таких же, как у Михаила, — смешались настороженность и растерянность.

— Кто ты? — спросила она тихо.

Вопрос оказался слишком прямым.

Михаил почувствовал, как внутри всё сжалось. Чужие воспоминания шевельнулись: Варвара, таскающая десятилетнего брата за ухо; Варвара, тайком от матери отдающая ему деньги; Варвара в чёрном платье у закрытого гроба отца. Близкий человек для юноши, которого больше не было. Незнакомая женщина для Сергея.

И всё же, когда она поддерживала его на подъёме, он не воспринимал её чужой.

— Пока не знаю, — ответил он честно.

Лицо сестры изменилось.

— Ты помнишь меня?

— Частями. Тебя, маму, отца. Дом. Иногда воспоминания возникают сами. Иногда я знаю имя, но не помню лица.

— Какой мой любимый цвет?

— Не знаю.

— Куда ты спрятал мой браслет, когда тебе было двенадцать?

— Не знаю.

— Из-за чего мы поссорились в последний раз?

Михаил прикрыл глаза. В памяти мелькнула дверь лечебницы. Варвара что-то кричит. Он отвечает зло и громко, чтобы слышали окружающие. Смысл ускользал, но чувство стыда осталось.

— Из-за Ланского?

Варвара замерла.

— Значит, помнишь.

— Только фамилию.

— Этого достаточно.

Она снова взяла его под руку, но теперь между ними появилась невидимая дистанция.

К дому они шли молча.

Во дворе Воронцов догнал их и сообщил, что допрос проведёт немедленно. Елена Павловна попыталась возразить, однако следователь предъявил подписанное распоряжение губернского прокурора. Убийство служащего дворянской мастерской и возможная диверсия относились к делам особой технической категории.

Для разговора выбрали кабинет покойного Александра Ярецкого.

Комната сохранилась лучше остальных. Тяжёлый письменный стол, шкафы с книгами, карта имперских железных дорог. На стене висел портрет мужчины лет сорока с небольшим. Худое лицо, прямой нос, знакомые серые глаза. Отец Михаила стоял возле экспериментальной установки и держал ладонь на латунном корпусе.

Сергей не испытывал к портрету ничего.

Тело отозвалось болезненной тоской.

Он сел так, чтобы не смотреть на стену.

Воронцов занял место напротив. Помощник устроился сбоку с блокнотом. Елена Павловна настояла на присутствии как законный представитель несовершеннолетнего сына.

— Назовите полное имя, — начал следователь.

— Михаил Александрович Ярецкий.

— Возраст?

— Семнадцать лет.

— Точную дату рождения.

Михаил молчал дольше, чем следовало.

Чужая память подсказала не сразу.

— Второе число первого весеннего месяца семьсот семнадцатого года.

Перо помощника заскрипело по бумаге.

— Ваше положение в семье?

— Наследник родовой лицензии и младший ребёнок Александра Павловича Ярецкого.

— Вы знакомы с Фёдором Семёновичем Левиным?

— Знаком… был. Он работал чертёжником.

— Почему ушёл?

— Не помню.

Воронцов не изменился в лице.

— Когда вы видели его в последний раз?

Перед глазами возникла лестница мастерской. Левин стоял внизу, прижимая к груди папку. Прежний Михаил что-то потребовал. Чертёжник отказал. Потом в воспоминание ворвался белый пробел.

— Возможно, после смерти отца. Точнее не скажу.

— Сегодня утром Павел Тихонович назвал имя Левина, едва обнаружился ключ. Почему управляющий сразу вспомнил именно о нём?

— Потому что Левин заказывал замки.

— У вашей семьи много бывших служащих?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Это последствие остановки сердца, а не следственная стратегия.

Воронцов отложил карандаш.

— Договоримся о порядке, Михаил Александрович. Если вы чего-либо не помните, так и говорите. Если не хотите отвечать, можете воспользоваться правом не свидетельствовать против себя. Но не пытайтесь выбирать только удобные воспоминания.

— Я не выбираю.

— Тогда расскажите об испытании.

Михаил описал металлическую перемычку, голос за спиной и вспышку. Не стал упоминать последнюю аварию Сергея Лаврова. Вместо этого сосредоточился на обрывках памяти тела.

Воронцов задавал вопросы быстро, несколько раз возвращался к одним и тем же деталям, меняя формулировки.

Какого цвета был рукав?

С какой стороны стоял человек?

Почему Михаил подчинился?

Кто знал о запуске?

Где хранился его гербовый сюртук?

Последний вопрос заставил задуматься.

— На мне, — сказал Михаил.

— Во время испытания?

— Да.

— После аварии одежду сняли. Где она сейчас?

Елена Павловна ответила:

— В бельевой комнате. Всё, что можно было спасти, сложили отдельно.

Воронцов послал помощника проверить. Тот вернулся через несколько минут с завёрнутым в ткань обгоревшим сюртуком.

Левая сторона была почти уничтожена. На воротнике действительно отсутствовала гербовая застёжка, но крепление выглядело странно. Ткань вокруг него сохранилась. Если знак оторвало взрывом, остались бы разрывы.

Михаил наклонился ближе.

— Его сняли.

— Почему вы так решили? — спросил Воронцов.

— Нити перерезаны.

Следователь воспользовался увеличительным стеклом.

— Верно.

— Сюртук находился в бельевой комнате с вечера?

— Сначала в мастерской, — сказала Елена Павловна. — Игнат разрезал одежду, когда вынес Мишу. Потом её забрал доктор.

Рейнгольда пригласили в кабинет. Он подтвердил, что застёжка оставалась на месте, когда Михаила осматривали после аварии. Доктор снял разрезанную одежду и сложил на скамью. Позже её унесла горничная.

— Имя горничной? — спросил Воронцов.

— Дуняша Сомова.

— Где она?

Павел Тихонович отправился искать девушку.

Через пять минут вернулся один.

Дуняша исчезла.

Её постель оказалась не разобрана. Тёплая одежда и два платья пропали, зато расчётную книжку, жалованье за половину месяца и личную икону девушка оставила.

— Когда её видели? — спросил Воронцов.

— Вчера около девяти, — ответил управляющий. — Она относила бельё в прачечную.

— Кто нанимал?

— Моя жена, три года назад. Дуняша из соседнего села.

— Родственники?

— Мать и младшие братья.

Воронцов распорядился немедленно проверить дорогу, станцию и извозчичьи дворы.

— Она могла впустить ночного гостя, — сказал Михаил.

— Могла. Либо испугалась после убийства. Либо уже лежит где-нибудь в канаве. Не спешите назначать виновных.

— Если она взяла застёжку, то имела доступ к сюртуку.

— Как и доктор, Игнат, прачка, две другие горничные и всякий, кто вошёл в незапертое служебное помещение.

Снаружи донёсся звон колокольчика. Не церковный — короткие металлические удары повторялись через равные промежутки.

Все в кабинете замолчали.

— Что это? — спросил Михаил.

Елена Павловна побледнела.

— Сбор работников.

В дверь без стука вошёл Игнат.

— Из города люди надзора приехали, — сказал он. — Старший инспектор с постановлением.

— Я никого не вызывал, — произнёс Воронцов.

— Видать, сами дорогу нашли.

Во дворе ожидали две коляски и грузовая платформа. Старший инспектор оказался круглым мужчиной с аккуратными бакенбардами и влажным от дождя лицом. Его сопровождали шестеро служащих.

Он предъявил постановление о немедленной приостановке лицензии мастерской Ярецких, описи оборудования и опечатывании всех эфирных накопителей до окончания расследования.

Документ выдали сегодня утром в Тихореченске.

— На каком основании? — спросила Елена Павловна.

— Тяжёлая авария, нарушение правил испытаний, несанкционированное вскрытие помещения, — перечислил инспектор. — Кроме того, получено сообщение о повторной утечке.

— Утечку мы устранили, — сказал Михаил.

— Не имея допуска.

— Если бы мы ждали вас, от мастерской могла остаться воронка.

— Это предстоит установить комиссии.

Инспектор держался вежливо, но смотрел мимо Ярецких, словно семья уже перестала владеть мастерской.

Михаил прочитал постановление. В конце стояла подпись губернского заместителя начальника надзора и время регистрации: восемь часов двадцать минут утра.

— Сообщение о повторной утечке отправили до восьми? — спросил он.

— Не могу знать.

— Мы обнаружили устройство около десяти.

Инспектор впервые посмотрел ему в глаза.

— Вероятно, речь идёт о первоначальной аварии.

— Она произошла вчера, а здесь указана повторная утечка.

Воронцов протянул руку.

— Позвольте.

Инспектор отдал постановление неохотно. Следователь изучил подписи.

— Запрос зарегистрирован в семь сорок пять, — сказал он. — От имени владельца мастерской.

— Я ничего не отправляла, — произнесла Елена Павловна.

— Здесь стоит подпись Михаила Александровича.

Все взгляды обратились к нему.

Подпись действительно напоминала размашистое «М. Ярецкий», которое чужая память признавала своей. Однако в семь сорок пять Михаил находился в комнате с семьёй и впервые видел долговые бумаги.

— Подделка, — сказал он.

— Возможно, — согласился Воронцов.

— Постановление от этого силу не теряет, — вмешался инспектор. — Обжалование не приостанавливает исполнения.

Служащие двинулись к мастерской.

Игнат встал перед дверью.

— Не пущу, пока каждый инструмент в опись не внесёте. В прошлый раз после вашего осмотра деталь в шкафу появилась.

Лица работников надзора стали жёсткими.

— Вы обвиняете государственную службу? — спросил старший инспектор.

— Не всю. Только того ловкача, который ходит сквозь печати.

— Игнат, — остановила его Елена Павловна. — Не мешайте. Павел Тихонович, проследите за описью. Каждый лист подписывать только после проверки.

— Да, госпожа.

Работники Ярецких выстроились у мастерской. Их осталось девять: трое мастеров, два подмастерья, кочегар, кладовщик и двое подсобных. Михаил помнил, что при деде здесь трудились почти сорок человек.

Люди молча смотрели, как служащие надзора опечатывают шкафы.

Приостановка лицензии означала остановку работы. Без работы не будет заказов. Без заказов — денег. Через шестьдесят один день мастерскую продадут.

Кладовщик снял фуражку.

— Нам теперь расход давать будут?

Павел Тихонович ответил не сразу:

— За текущую неделю — полностью.

— А после?

— Решим.

Ложь прозвучала слишком осторожно.

Рабочие всё поняли.

Один из подмастерьев тихо выругался. Другой спросил, можно ли забрать собственный инструмент. Игнат рявкнул на него, но прежней уверенности в голосе не было.

Михаил смотрел на этих людей и чувствовал тяжесть, которую прежде связывал только с должностью начальника участка. Когда линия вставала, работники теряли премии. Когда предприятие сокращало расходы, под увольнение попадали не цифры из ведомости, а конкретные слесари, наладчики и операторы с семьями.

Только теперь предприятие принадлежало его семье.

А денег хватало меньше чем на месяц жалованья.

— Никого сегодня не увольняем, — сказал Михаил.

Рабочие посмотрели на него.

— Молодой господин, — начал Павел Тихонович.

— Я сказал — сегодня. Завтра соберёмся и решим, что можно делать законно при приостановленной лицензии.

— Ничего, — буркнул старший мастер после Игната. — Без допуска даже крышку накопителя открывать нельзя.

— Значит, не будем открывать накопители. Осмотрим механическую часть, приведём в порядок помещение, проведём опись. За это время выясним, где у нас уходят деньги и что можно продать без вреда для работы.

— Уже продавать нечего, — сказал кладовщик.

— Тогда найдём, на чём заработать.

Он произнёс это увереннее, чем чувствовал.

Рабочие расходились медленно. Кто-то кивнул, кто-то не поверил. Подмастерье, спрашивавший об инструменте, задержался у ворот и бросил на Михаила странный взгляд — виноватый и одновременно решительный.

Михаил запомнил его лицо.

После полудня состояние ухудшилось. Доктор заставил его лечь и запретил вставать до вечера. На этот раз спорить не пришлось: комната плыла перед глазами, а пальцы правой руки не слушались.

Варвара принесла еду — бульон, хлеб и маленькую чашку крепкого чая.

Чай оказался настоящим, хотя пах иначе. Эта мелочь неожиданно ударила сильнее, чем магические лампы и чужое отражение. Сергей пил чай каждое утро, обычно на ходу, ругаясь на пробки или опаздывающего мастера. Теперь российская кухня, квартира с вечно протекавшим краном и даже шум соседского ремонта казались частью законченной жизни.

Там остались мать, бывшая жена, коллеги.

Кто сообщит им о смерти?

Нашли ли тело?

Сколько человек пострадало при взрыве?

Он до сих пор не позволял себе задавать эти вопросы.

— Невкусно? — спросила Варвара.

Михаил понял, что долго держит чашку, не отпивая.

— Нормально.

— У тебя такой вид, словно вспомнил что-то неприятное.

— Вспомнил дом.

— Ты находишься дома.

— Другой… Неважно.

Она села у окна.

— Доктор говорит, память может возвращаться странными кусками. Запахи, звуки, чужие фразы. Не пытайся вытянуть всё сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Работаю в лечебнице, если ты забыл.

Он действительно забыл.

— Кем?

— Помощницей лекаря Миловидова. У нас есть отделение контурных травм.

— Ты училась медицине?

— Два года на женских курсах. Потом денег не стало.

В её голосе не прозвучало упрёка, но Михаил услышал невысказанное продолжение. Деньги ушли на лечение отца, мастерскую, долги, а затем на бессмысленные попытки прежнего Михаила пробудить дар.

— Ты вернёшься к учёбе, — сказал он.

Варвара подняла бровь.

— С каких доходов?

— Пока не знаю.

— Удобный ответ.

Она повторила слова Воронцова с почти точной интонацией.

Михаил усмехнулся.

— У меня будет шестьдесят дней, чтобы придумать.

— Шестьдесят один.

— Один уже почти закончился.

— И принёс труп, покушение, закрытую мастерскую и подозрение в подделке документов. Если продолжишь в том же темпе, к концу срока станешь императором или окончательно разоришь губернию.

— Постараюсь остановиться на мастерской.

Варвара всё-таки улыбнулась. Быстро, почти против воли. Улыбка сделала её моложе и сразу исчезла.

— Ланской приезжал вчера, — сказала она.

— Штабс-капитан?

— Значит, вспомнил.

— Только имя и то, что мы поссорились из-за него.

— Ты назвал его охотником за приданым.

— У нас есть приданое?

— Вот именно.

— Тогда обвинение выглядит нелогично.

— Раньше тебя это не останавливало.

Михаил отложил ложку.

— Он тебе нравится?

— Это тебя не касается.

— Справедливо.

— И всё?

— А что ещё я должен сказать?

— Обычно ты начинал объяснять, что Ланские смотрят на нас свысока, что Андрей Сергеевич выполняет приказ семьи и что я выставляю себя дурой.

— Я его не знаю.

— Ты встречался с ним десятки раз.

— Сергей не встречался.

Мысль едва не превратилась в слова. Михаил успел остановиться.

Варвара заметила паузу.

— Что?

— Я не помню его достаточно хорошо, чтобы судить. Если он тебе нравится, это твоё дело.

— Даже так?

— Даже так.

— А если он хочет воспользоваться нашим положением?

— Тогда ты это заметишь раньше меня. Если не заметишь, поговорю с ним. Но сначала без оскорблений.

— Смерть действительно улучшила твой характер.

— Не советую проверять метод на себе.

За дверью послышались быстрые шаги. Вошла Елена Павловна, держа в руке конверт.

— От Воронцова. Он требует, чтобы мы прибыли в город к девяти утра. Игната тоже вызывают.

— Вскрытие регистратора?

— И повторный допрос.

Она подала письмо.

Внизу следователь приписал от руки: предварительный анализ вещества из шприца завершён. Состав совпал с ядом, обнаруженным в крови Левина.

Ночной убийца и убийца чертёжника использовали одно средство.

— Это хорошо, — сказал Михаил.

— Что именно? — холодно спросила Варвара.

— Если яд редкий, можно найти продавца или изготовителя.

— «Ночной сон» используют лекари, охотники и мастера, работающие с крупными животными, — ответила она. — В малой дозе он успокаивает сердце. В большой останавливает.

— Значит, след приведёт в лечебницу?

Варвара побледнела.

— У нас есть такой состав.

— Кто имеет доступ?

— Лекарь, две помощницы и старший санитар.

— Включая тебя?

— Включая меня.

Елена Павловна медленно села.

— Варя?

— Я ничего не брала. Все сильные средства записываются в журнал.

— Журналы можно изменить, — сказал Михаил.

Сестра резко поднялась.

— Благодарю за доверие.

— Я не обвиняю тебя. Я говорю, что убийца мог изменить запись.

— Или ты решил, что человека со шприцем вообще не было. Очень удобно: покойник держит твою застёжку, яд доступен мне, а видела нападавшего только семья.

— Игнат видел разбитое окно и шприц.

— После твоего крика.

— Варя, — сказала мать.

Но девушка уже вышла, хлопнув дверью.

Михаил провёл ладонью по лицу.

Инженерное мышление имело недостаток: перечисление возможных причин люди часто принимали за обвинение. На производстве это тоже случалось, но насосы хотя бы не обижались.

— Прежде ты сначала говорил, а потом думал, — заметила Елена Павловна. — Теперь думаешь правильно, но говоришь всё так же.

— Я не считаю её виновной.

— Скажи это ей, а не мне.

— Скажу.

Он встал, намереваясь догнать Варвару, но мать остановила его.

— Позже. Ей надо успокоиться.

Елена Павловна посмотрела на портрет Александра, видимый через открытую дверь кабинета.

— Ты сильно изменился, Миша.

Михаил не нашёл безопасного ответа.

— Доктор предупреждал.

— Память может изменить привычки. Боль — характер. Но ты иначе смотришь на людей.

— Хуже?

— Внимательнее. Будто увидел нас впервые.

Она подошла ближе и коснулась его щеки.

— Я не стану спрашивать сегодня. Только не лги мне без необходимости.

У Михаила перехватило горло.

Он мог признаться. Рассказать о Сергее Лаврове, заводе, взрыве и пробуждении в теле её сына. После этого Елена либо сочла бы его безумцем, либо поверила и поняла, что Михаил действительно умер.

Правда не всегда исправляла положение. Иногда она только распределяла боль между большим числом людей.

— Я сам не понимаю, что произошло, — сказал он.

Это было правдой.

— Тогда начни с этого.

Мать вышла.

До вечера Михаил изучал бумаги, принесённые Павлом Тихоновичем. Часть терминов приходилось угадывать, часть объяснял управляющий. Постепенно возникала картина финансового положения.

Плохая картина.

Долг был лишь верхним слоем. Мастерская задолжала поставщикам восемьсот рублей. Рабочим выплатили жалованье не полностью. Мельница требовала ремонта. Урожай оказался средним, но значительную часть дохода съела аренда железнодорожных вагонов. Нижний источник приносил меньше энергии, чем два года назад.

— Почему уменьшилась отдача? — спросил Михаил.

— После смерти вашего отца поток стал нестабильным, — ответил управляющий. — Мы предполагали естественное истощение.

— А регистратор под плотиной?

— Если его установили для измерений, кто-то мог наблюдать за источником.

— Отец погиб в дрезине. Как источник связан с железной дорогой?

— Не знаю.

Михаил отодвинул ведомость.

— Павел Тихонович, сколько денег вы взяли из арендной кассы?

Управляющий не изменился в лице. Только пальцы на спинке стула сжались.

— Почему вы спрашиваете?

— В приходной книге сумма за зерно выше, чем поступление на счёт. Разница — двести сорок рублей. Ещё сто восемьдесят пропали после продажи леса. Записи сделаны вашей рукой.

— Вы собираетесь позвать следователя?

— Сначала хочу услышать объяснение.

Ратников долго молчал.

— Деньги ушли на жалованье и ваше лечение. Официально расход провести было нельзя: счёт арестован по требованию Карсавина. Я продал часть урожая через знакомого купца и не внёс выручку в банк.

— То есть нарушили условия залога.

— Да.

— Карсавин может потребовать немедленной продажи имущества?

— Если узнает и докажет.

— Кто знает?

— Купец. Двое возчиков. Кладовщик. Возможно, бухгалтер Карсавина.

— Почему вы не сказали матери?

— Елена Павловна запретила нарушать договор. Она продала бы последние драгоценности.

— А вы решили нарушить запрет.

— Я решил заплатить людям и врачу, пока молодой господин пытался убить себя в мастерской.

В голосе управляющего впервые прозвучал гнев.

Михаил кивнул.

— Сколько осталось?

— Двадцать три рубля.

— Отдельно от восьмисот сорока шести?

— Да.

— Внесите в закрытую внутреннюю ведомость. Задним числом ничего не исправляйте. Составьте список людей, которые могут знать.

Ратников вскинул голову.

— Вы не прогоните меня?

— За то, что спасали мою жизнь?

— За то, что подверг семью риску.

— Риск уже есть. Если вы уйдёте, он не исчезнет, а мы лишимся человека, который понимает счета.

— Прежний Михаил Александрович вызвал бы стражу.

— Прежний Михаил Александрович, судя по всему, принимал много сомнительных решений.

Управляющий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы действительно не тот человек, каким были.

— Надеюсь, это пойдёт мастерской на пользу.

Ратников собрал бумаги.

У двери он остановился.

— Кладовщик, который знает о продаже зерна, — Прохор Дёмин. Сегодня после закрытия мастерской он попросил расчёт.

— Почему?

— Говорит, нашёл место на заводе Верейского.

Михаил вспомнил мужчину, тревожно спрашивавшего о жалованье.

— Он имеет доступ к складу и ключам?

— Ко всем хозяйственным помещениям. До сегодняшнего утра имел доступ и к запасному входу мастерской.

— Не отпускайте его.

— Мы не можем удерживать работника силой.

— Предложите полный расчёт завтра после описи. Пусть считает это условием. И пошлите кого-нибудь проследить, куда он пойдёт вечером.

— Кого?

В доме оставалось мало людей, которым можно было доверять.

— Игната.

— Игнат Савельевич заметен даже в тёмном переулке.

— Тогда мальчишку с мельницы. Того, что нашёл тело.

— Его зовут Костя. Ему четырнадцать.

— Поэтому на него не обратят внимания. Только запретите приближаться. Пусть узнает направление.

Ратников кивнул и вышел.

Михаил остался над ведомостями.

За окном стемнело. Голубая лампа на стене зажглась сама, и в зубах возник слабый зуд. Теперь он уловил момент включения: короткий толчок, ровный поток, едва заметное дрожание на границе восприятия.

Он прикрыл глаза и сосредоточился.

Магия не выглядела магией. Скорее незнакомой физикой, которую местные научились использовать практическим путём. Здесь существовали источники, накопители, проводники, защитные контуры и обратные выбросы. Были мастера, стандарты надзора, серийные номера и заводские клейма.

Значит, существовали измеримые закономерности.

Если явление можно повторить, его можно исследовать.

Если можно измерить — стандартизировать.

А если нельзя измерить существующим прибором, придётся создать другой.

Гул лампы слегка изменился.

Михаил открыл глаза.

Свет оставался ровным, но ощущение стало прерывистым. Короткий толчок. Пауза. Ещё два.

Не лампа.

Он поднялся и пошёл вдоль стены. Гул усиливался возле книжного шкафа отца. Михаил отодвинул несколько томов. За ними оказалась деревянная панель без замочной скважины.

На уровне груди в дерево был врезан небольшой металлический круг с изображением разомкнутого кольца.

Родовой знак.

Михаил коснулся его.

По руке прошёл разряд. Чёрный след на запястье вспыхнул болью, и кабинет исчез.

Перед глазами возник Александр Ярецкий.

Не портрет — живая объёмная фигура, сотканная из тусклого света. Отец стоял возле этого же шкафа, только выглядел усталым и постаревшим.

Он смотрел прямо на Михаила.

— Если это сообщение открыл мой сын, — произнёс световой призрак, — значит, я не сумел уничтожить установку, а ты совершил ту же ошибку, что и я.

Изображение задрожало. Где-то внутри стены щёлкнул механизм.

— Не доверяй Верейскому. Не доверяй надзору. И что бы тебе ни обещали — не запускай второй контур.

Свет погас.

За шкафом раздался тяжёлый удар.

Панель приоткрылась, выпуская запах пыли и нагретого металла.

Одновременно в нижнем этаже закричала женщина.

Михаил бросился к двери.

В коридоре уже бежал Игнат, на ходу вытаскивая из-за пояса револьвер.

— Что случилось?

— Горничную нашли! — крикнул он. — Дуняшку!

— Где?

— В старой котельной.

— Жива?

Игнат остановился так резко, что Михаил едва в него не врезался.

— Жива. Только говорить не может. Ей язык вырезали.

Снизу донёсся новый крик, затем грохот разбитого стекла.

Дом погрузился во тьму.

Вместе со светом исчез привычный ровный фон эфирных линий.

И в наступившей тишине Михаил услышал другой контур.

Он находился прямо под полом.

Он был огромен.

И кто-то только что начал его запускать.