Глава 42. Меньшинство

Голос Воронцова, донёсшийся из-за гладкой полосы рельсов, звучал спокойно, обстоятельно и совершенно неправильно:

— Следствие завершено. Нарушений прав личности не обнаружено, поскольку личность не определена.

Егор сжал билет исчезнувшего поезда.

На тонком прямоугольнике плотной серой бумаги проступали новые строки. Они возникали не чернилами, а разницей между мнением владельца и решением мира на другой стороне.

«МАРШРУТ ОТКРЫТ».

«ПАССАЖИРОВ: ОДИН».

«ГОЛОСОВ: ТРИСТА».

«ОБРАТНЫЙ ВЫХОД ДОСТУПЕН ЛИЦАМ, ПРИЗНАННЫМ МЕНЬШИНСТВОМ».

— Почему пассажир один? — спросил Михаил.

— Потому что поезд уже проголосовал, — ответил Егор.

— Вагоны?

— Люди. После пересечения границы их считают состояниями общей личности.

— А Воронцов?

— Один из голосов.

— Он сказал, что следствие завершено.

— Не он.

Из полосы рельсов снова пришёл голос следователя:

— Возражение отклонено. Лицо, произносящее слова, не имеет отдельного правового статуса.

Варвара присела у металла. Гладкая поверхность не отражала её лица. Вместо одного изображения в ней возникали десятки: молодая женщина, взрослая комендантка, мать Егора, мать Елены, человек, никогда не встречавший Сергея. Мир Большинства не видел между ними достаточного различия.

— Ты уже входил туда? — спросила она у мальчика.

— Да.

— Один?

— Сначала с сестрой.

— Она действительно твоя сестра?

Егор не обиделся. Слишком хорошо знал, почему вопрос необходим.

— В моей линии мы родились у одних родителей. Елена старше на три года.

— Этого достаточно для твоего решения, — сказала Елена Павловна. — Но не делает вашу линию обязательной здесь.

— Знаю.

— А она знает?

— Знала, пока не начала исчезать.

Сергей стоял у гладких рельсов и чувствовал за ними не привычную дверь, а отсутствие границ. Обычный путь соединял два места. Этот устранял различие между прибывшим и местом назначения. За полосой не было отдельных проводников, городов и наблюдателей. Мир Большинства принимал всё вошедшее как часть собственного описания.

— Как Елена попала туда? — спросил он.

— Через один из маршрутов инициаторов, — ответил Егор. — Когда Сергеи разделились, каждая возможная линия получила право на отдельное время. Наша тоже. Но в ней сестра уже была мертва.

Варвара резко повернулась.

— Как?

Мальчик посмотрел на неё, потом на Сергея.

— Её не убили. Она перестала рождаться.

— Это не ответ.

— После того как вы отказались считать будущее обязательным, линии, зависевшие от заранее известных решений, начали терять устойчивость. Елена существовала потому, что вы знали о возможности двух детей. Когда решили не спрашивать имён и не закреплять их, моя линия разделилась. Я сохранился, потому что будущий Сергей уже назвал сына. Сестру никто не назвал.

— Но ты её помнил, — сказал Михаил.

— Одного свидетеля оказалось мало.

— И она отправилась искать больше.

— Сначала хотела найти вас. Потом поняла: признание родителей снова сделает её зависимой от вашего выбора.

Сергей сжал зубы.

— Поэтому триста пассажиров.

— В мире Большинства существование подтверждается числом голосов. Ей обещали признать отдельную линию, если за неё проголосует достаточно людей.

— Они голосовали добровольно? — спросила Елена Павловна.

— До поездки — да.

— Знали, что после прибытия перестанут считаться отдельными?

— В правилах было написано, что личность определяется общим согласием.

— Не то же самое.

— Я знаю.

— А Елена?

Егор отвёл взгляд.

— Она сказала, что иначе никто бы не поехал.

Варвара медленно выпрямилась.

— Значит, знала.

— Она исчезала.

— Знала?

— Да.

Одно короткое слово легло между ними тяжелее обвинения.

Сергей посмотрел на мальчика. Егор пришёл из линии, где Варвара и Сергей были его родителями, но сейчас держался так, словно обязан отвечать за сестру, будущее и чужую машину. В этом было слишком много от них обоих. От Варвары — готовность встать между угрозой и теми, кого считал своими. От Сергея — привычка принимать происхождение бедствия за личную вину.

— Ты не отвечаешь за её решение, — сказал Сергей.

— Я помог открыть первый маршрут.

— Почему?

— Она попросила.

— Ты знал цену?

— Нет.

— Тогда тем более.

— После узнал и всё равно не закрыл.

— Почему?

— Она сказала, что без трёхсот голосов не родится.

Варвара протянула руку.

Егор отступил на полшага, ожидая удара или попытки отнять билет. Она лишь поправила ворот его куртки, загнувшийся после прыжка с башни.

— В твоей линии я была плохой матерью?

— Нет.

— Значит, всё-таки недостаточно похожа.

— Ты говорила то же самое.

— Что?

— Что моя вина начинается там, где я продолжаю после того, как узнал цену.

Варвара убрала руку.

— Тогда сейчас выбирай заново.

Вокруг них Ротенбург приходил в себя после исчезновения поезда. Эва Рот перекрыла платформы. Нулевая стража проверяла остальные договорные маршруты, требуя раскрыть не только физические законы, но и определение личности на принимающей стороне. Пневматические трубы разносили приказ временно остановить все международные и межреальностные составы.

Это уже вызывало протесты. В имперских кварталах больницы зависели от лекарств из областей исходного мира. Северный район с ускоренным временем должен был получить продукты до наступления собственного утра. Архивные граждане ждали механические тела, изготовленные в соседней линии. Закрытие путей защищало их от новых ловушек и одновременно лишало необходимого.

Общая реальность училась тому, что безопасность тоже может стать насилием.

Эва подошла к Сергею.

— Открыть маршрут механически не получилось. Полоса не имеет толщины.

— Потому что это не рельсы, — сказал Михаил. — Граница определения.

— Поезда там нет?

— Есть, если большинство считает его поездом.

— Очень полезно.

— Зорич сказал бы то же с восторгом.

— Поэтому его и нужно вернуть.

Она передала Варваре четыре кварцевых браслета.

— Нулевые поля индивидуального действия. После исчезновения Ланской мы переделали ограничители так, чтобы они гасили внешнюю функцию, но не память владельца.

— Проверяли?

— На Берестове.

— Добровольно?

— Он утверждал, что бывший канцлер имеет право рисковать.

— То есть нет.

— Формуляр подписал.

— Сам?

— Нина держала руку.

Эва протянула пятый браслет Егору.

— Вам нельзя идти, — сказал мальчик.

— Почему?

— Мир уже знает вас как городского коменданта. Если войдёте, получит право считать Ротенбург одной административной личностью.

— Удобно.

— Для него.

— Тогда останусь. Кто войдёт?

Сергей назвал себя первым.

Варвара — второй.

Михаил — третьим.

Егор поднял билет.

— Без меня маршрут не откроется.

— Ты ребёнок, — сказала Елена Павловна.

— В моей линии мне десять лет.

— В этой тоже.

— Но я уже был там.

— Это не делает второй раз безопаснее.

— Зато знаю, как говорить, чтобы вас не объединили сразу.

— Как?

— Не использовать «мы».

Все замолчали.

Даже простое обсуждение совместного действия могло стать основанием для поглощения.

— Четверо, — сказала Варвара. — Не группа.

— Именно.

Елена Павловна хотела спорить, но посмотрела на часы пятого проводника. Они показывали не срок, а четыре отдельных пульса. Мир Большинства уже признал возможных входящих.

— Я останусь на связи, — сказала она. — Если кто-то из вас перестанет отвечать отдельно, закрываю маршрут.

— Вместе с нами? — спросил Михаил.

— Да.

— Хорошо.

— Не притворяйся, что это не пугает.

— Пугает.

— Тогда действительно хорошо.

Мария принесла красную игрушечную машину. Пять колёс теперь были обычными, изготовленными в мастерской Зорича, но на каждом сохранялся след прежнего проводника. Девочка поставила её возле полосы.

— Она не откроет путь, — сказал Первый через световой глаз Лёши.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Проверю, существует ли на другой стороне отдельное движение.

Мария подтолкнула игрушку.

Машина доехала до гладкой полосы и исчезла.

Через секунду на металле возникло изображение красной машины, но колёса слились в одно, а корпус превратился в идеально симметричную фигуру.

— Существует, — сказала Мария. — Только Большинство исправляет различия.

Лёша присел возле изображения.

— Вернуть можешь?

— Если она сама покажет, чем отличается.

— Это вещь.

— У вещей тоже есть история.

Мария положила на металл сломанное красное колесо, которое Лёша когда-то носил в кармане. Изображение дрогнуло. У нарисованной машины одно колесо стало кривым.

— Теперь у неё есть меньшинство, — сказал Первый.

Игрушка выехала обратно.

Одно новое колесо исчезло. Вместо него вращалось старое красное, с царапиной на ободе.

Егор опустился рядом.

— Так можно вывести людей?

— Если найдём различие, которое большинство не сможет объявить общей функцией, — ответила Мария.

— У каждого есть.

— Нужно, чтобы он сам назвал.

Варвара закрепила браслет.

— Значит, не спасаем триста человек.

— А что? — спросил Егор.

— Даём каждому возможность не согласиться.

Гладкая полоса расширилась.

Не в дверь. В платформу, уходившую вниз под невозможным углом. Серый поезд стоял на ней без колёс. Вагоны срослись боковыми стенами, превратившись в длинное здание. В окнах не было отдельных пассажиров. За каждым стеклом виднелось одно и то же лицо, составленное из трёхсот черт.

На последней двери появился Воронцов.

Он выглядел обычным, но когда поднял руку, одновременно поднялись сотни рук в окнах.

— Вход разрешён, — произнёс он. — Четыре состояния могут быть включены в обсуждение.

— Мы не состояния, — сказала Варвара.

— Возражение зафиксировано как общее.

— Я возражаю не так, как остальные.

— Различие не подтверждено.

— Я единственная хочу ударить вас прямо сейчас.

Михаил кашлянул.

— Не единственная.

— Молчал бы.

Лицо Воронцова дрогнуло. На одну секунду в нём проступило знакомое раздражение следователя.

— Не используйте общие желания, — сказал он тише.

Потом Большинство вернуло контроль.

— Проходите.

Сергей первым ступил на платформу.

Браслет нагрелся. Мир пытался определить его через общие категории: инициатор, проводник, Сергей Волков, внешний наблюдатель. Каждая категория тянула за собой миллионы версий.

— Сергей, — сказала Варвара.

Он посмотрел на неё.

— Который?

— Тот, кому я ещё не вернула чай.

Нелепая, мелкая незавершённость закрепила настоящее лучше имени. Браслет остыл.

Михаил пересёк границу следом. Мир попытался назвать его частью Сергея. Золотой контур на руке вспыхнул.

— Я вышел, — сказал Михаил.

— Откуда? — спросил Егор.

— Из него.

— Это общее прошлое.

— И ударил будущую версию себя.

— За что?

— За украденное тело.

— Это тоже знают другие.

Михаил задумался.

Мир Большинства уже стягивал его к Сергею. Две тени сливались на платформе.

— Мама проверяет мой пульс рукой, хотя машины делают точнее, — сказал он.

Связь ослабла.

— Почему это только твоё? — спросила Варвара.

— Потому что меня раздражает. А ей не говорю.

Из часов Елены Павловны донёсся голос:

— Теперь говоришь.

— Но раньше не говорил.

Тени разделились.

Варвара вошла третьей. Мир показал ей все версии, объединённые отказом подчиняться. Этого оказалось достаточно, чтобы попытаться считать неповиновение общей функцией.

Она ничего не сказала.

Просто сняла браслет.

— Что ты делаешь? — спросил Сергей.

— Не хочу, чтобы вещь решала, где заканчиваюсь я.

Серый свет коснулся её кожи. Версии Варвары приблизились.

Она подняла нулевой браслет и надела его не на себя, а на сросшуюся стену вагона.

Поле погасило часть общего пространства. В гладкой поверхности появилась неровная трещина.

— Вот моё различие, — сказала Варвара. — Я использовала защиту не по назначению.

— Это предсказуемо, — произнёс Воронцов голосом Большинства.

— Тогда почему не предотвратили?

Ответа не последовало.

Егор вошёл последним.

Для него мир не стал искать определение. Он уже был зарегистрирован как брат Елены.

На запястье мальчика появилась серая надпись:

«РОДСТВЕННАЯ ФУНКЦИЯ».

— Сними, — приказала Варвара.

— Не могу.

— Назови себя.

— Егор.

— Полностью.

— У меня нет фамилии отдельно от линии.

Сергей почувствовал боль. Мальчик был его возможным сыном, но любое предложение фамилии могло превратить возможность в заранее назначенное родство.

— Выбери сам, — сказал он.

— Если выберу вашу, это будет согласием?

— На имя. Не на всю биографию.

— А ты признаешь?

— Что ты имеешь право носить её, если хочешь.

Егор посмотрел на Варвару.

— А ты?

— Та же формулировка.

— Тогда Егор Волков.

Варвара подняла бровь.

— Почему его?

— В моей линии я носил двойную. Вяземский-Волков.

Это имя наконец коснулось старой ошибки, проходившей через раннюю историю семьи.

Михаил спросил:

— Почему Вяземский, если в липовоключских книгах мы записаны Ярецкими?

Егор посмотрел на него с удивлением.

— Вы ещё не знаете?

— Чего?

— Ярецкие — имя укрытой ветви. После первого дела Особого управления Александр Павлович записал семью под фамилией матери, чтобы Императорский контур не нашёл наследника Вяземских. В столичных родовых книгах вы Вяземские. В уездных долговых — Ярецкие.

Варвара медленно произнесла:

— Поэтому взыскание шло по мастерской Ярецких, а проект Наследника искал Вяземских.

— Да.

— Отец знал?

— До смерти.

Александр услышал через часы.

— Знал о двух записях, — сказал он снаружи. — Не знал, что именно скрывали предки. Я сохранил уездную фамилию для имущества и столичную для проекта.

— Мог рассказать, — отрезала Варвара.

— Мог.

— Обсудим после.

Егор положил ладонь на серую надпись.

— Егор Волков. Фамилия выбрана мной и не подтверждает обязательное родство.

Метка исчезла.

Мир Большинства открылся.

За сросшимся поездом лежал город, в котором не было дверей. Дома переходили один в другой без стен. Улицы не имели названий, потому что любое место определялось только положением относительно общего центра. Жители носили серую одежду одного размера, но тела оставались разными. Люди шли группами и меняли направление одновременно, хотя никто не отдавал приказов.

На площади стояло единственное здание с отдельными окнами.

Суд.

— Почему суд отделён? — спросил Сергей.

— Потому что там создаётся общее решение, — ответил голос из всех громкоговорителей.

— Кто спорит, если отдельных людей нет?

— Состояния большинства.

— Тогда это не суд. Расчёт.

— Различие не признано.

Серый Воронцов повёл их к поезду.

Снаружи состав казался одним зданием. Внутри пассажиры сидели на местах, но между ними исчезли проходы. Тела соприкасались плечами, руками, коленями и местами срастались одеждой. Каждый дышал в одном ритме.

Зорич находился у окна.

Он чертил что-то пальцем на стекле. Линия тут же исчезала, исправленная до общего среднего.

Молодой Молчанов сидел напротив, прижимая к груди стеклянное реле. Внутри Алексей Белый метался, пытаясь сохранить отдельную форму. Большинство уже признало его не человеком, а внутренним сомнением инженера.

Воронцов стоял в проходе, которого не существовало.

— Лев Ильич, — позвал Сергей.

Все пассажиры повернули головы.

— Имя относится к следственной функции, — ответили они.

— Почему Лев Ильич?

— У функции зарегистрированы также имена Григорий Арсеньевич и Григорий Алексеевич.

Сергей вспомнил несоответствия, которые прежде казались ошибками записей.

— Это разные люди?

— Ранние носители должности. Особое управление сохраняло служебную непрерывность, присваивая поздним следователям память предшественников. Лев Ильич Воронцов — имя текущего носителя, выбранное после отделения функции.

На мгновение его собственное лицо проступило отчётливее.

— Запишите правильно, — сказал он.

Большинство снова заговорило через него:

— Уточнение не влияет на решение.

— Влияет на обращение, — сказала Варвара. — Лев Ильич, сколько пальцев я показываю?

Она держала кулак.

— Ни одного.

— Большинство тоже видит?

— Да.

Варвара показала средний палец.

— А смысл понимает?

В окнах пассажиры нахмурились с разной скоростью.

Воронцов почти улыбнулся.

— Не полностью.

— Значит, вы ещё там.

Сергей подошёл к Зоричу.

— Что строите?

Все ответили:

— Схему общего носителя.

Сам Зорич продолжал царапать стекло. Палец двигался упрямо, возвращаясь к одной и той же неровной линии.

— Он не строит, — сказал Михаил. — Портит симметрию.

— Зачем?

— Чтобы оставить отличие.

Сергей коснулся стекла. Зорич написал одну букву: «К».

Большинство стёрло.

Инженер снова написал.

«К».

— Клапан? — спросил Сергей.

Никакой реакции.

— Контур?

Палец замер.

Потом написал следующую:

«И».

— Кирилл?

Зорич резко ударил по стеклу костяшками.

Большинство заставило его руку опуститься.

Варвара заметила.

— Он знает что-то о Кирилле Ярецком.

— Вяземском, — поправил Егор. — В столичной записи.

— Потом.

Молодой Молчанов наконец поднял голову.

— Нас признали одним пассажиром, потому что договор куплен одним юридическим лицом.

— Кем? — спросил Михаил.

Триста ртов ответили:

— Еленой Сергеевной Волковой.

Сергей почувствовал, как Варвара напряглась.

— Сергеевной?

— Она сама выбрала отчество, — сказал Егор. — В моей линии была Елена Сергеевна Вяземская-Волкова.

— Здесь выбрала только одну фамилию, — произнесло Большинство. — Это подтвердило происхождение от инициатора.

— Я ничего не подтверждал, — сказал Сергей.

— Будущая версия подтверждала.

— Обратное согласие недействительно.

— В данном мире согласие определяется совокупностью всех состояний.

— Удобно.

— Удобство не является критерием истины.

Варвара подошла к Молчанову.

— Где Елена?

— На голосовании.

— О чём?

— Станет ли её линия частью реальности.

— Триста пассажиров уже проголосовали?

— Один пассажир имеет триста голосовых состояний.

— И каков результат?

Молчанов попытался ответить отдельно, но соседняя женщина открыла рот вместе с ним.

— Двести девяносто восемь за. Два воздержались.

— Кто?

Большинство повернуло к ней все лица.

— Состояния не имеют имён.

Варвара посмотрела на Воронцова и Зорича.

— Один следователь. Один инженер.

— Предположение не подтверждено.

— Молодой Молчанов голосовал за?

— Да.

Инженер закрыл глаза.

— Почему? — спросил Михаил.

— Большинство показало линию, где Елена создаёт устойчивую сеть тел для архивных граждан. Без неё через двенадцать лет начинается война.

— Опять будущее как обвинение, — сказал Михаил.

— Я видел расчёты.

— Ты уже видел себя чудовищем.

— Поэтому и проголосовал. В линии без Елены я строю фабрику тел и погибаю.

— А в линии с ней?

— Не строю.

— Что происходит с тобой?

Молчанов не ответил.

Большинство сделало это за него:

— Инженерная функция включается в распределённое управление.

— То есть перестаёшь быть отдельным, — сказал Михаил.

— Зато не совершаю преступлений.

— Потому что не можешь принять решение.

— Да.

— Это не исправление человека. Это его удаление.

— Возможно.

Слово прозвучало только одним ртом.

Соседние пассажиры не повторили.

Михаил схватил Молчанова за плечо.

— Ещё раз.

— Возможно.

Между ними появился тонкий проход.

Молчанов выдохнул и впервые пошевелил ногами независимо от общего ритма.

Громкоговорители объявили:

— Зафиксировано отклонение. Требуется нормализация.

Серые стены начали сдвигаться.

Пассажиров тянуло друг к другу сильнее. Кожа на руках становилась полупрозрачной, воспоминания переходили между людьми. Сергей увидел чужую дочь, забытый день рождения, боль в повреждённом колене. Варвара получила страх пожилой женщины, всю жизнь боявшейся одиночества. Михаил услышал мысли ребёнка, ехавшего посмотреть механический Ротенбург.

— Называйте различия! — крикнул Егор.

— Какие? — спросил пассажир у окна.

— То, в чём не согласны с человеком рядом!

— Я не знаю его.

— Теперь знаете всё. Выберите одно.

Женщина возле Молчанова закричала:

— Он считает, что чай должен быть сладким!

Ритм дыхания сбился.

Другой мужчина сказал:

— Она проголосовала за Елену из страха, а я из выгоды!

Появился второй проход.

— Я хотел получить тело умершей жены!

— Я ехала за лекарством, голосовать не собиралась!

— Я считаю Воронцова высокомерным!

Следователь повернулся.

— Возражение не относится к делу.

— Это его личный голос! — крикнула Варвара. — Продолжайте!

Различия множились.

Но Большинство училось.

— Все перечисленные разногласия признаны допустимыми состояниями общей личности, — объявили громкоговорители. — Меньшинство не образовано.

Проходы начали закрываться.

— Оно может включить любое мнение, — сказал Сергей. — Пока человек не требует права действовать вопреки общему решению.

— Тогда нужно действие, — ответил Михаил.

Он открыл реле.

Алексей Белый вырвался световой полосой и разделился над вагоном.

— Я признаю его отдельным, — сказал Молчанов.

— Объект является частью инженерной памяти, — ответило Большинство.

— Нет. Он выбрал имя.

— Имя не меняет функцию.

— Я отказываюсь владеть реле.

Молчанов выпустил его.

Стеклянное устройство упало на пол.

Большинство попыталось заставить триста рук одновременно поднять его. Двести девяносто девять подчинились общему импульсу.

Одна рука осталась неподвижной.

Не Зорича.

Не Воронцова.

Она принадлежала маленькой женщине у дальнего окна, которой Варвара перед входом даже не заметила.

— Почему не подняли? — спросил Сергей.

— Не хочу, — сказала она.

— Объясните.

— Не обязана.

Вагон содрогнулся.

Общее сознание не могло превратить отказ в допустимое мнение, потому что женщина не дала ему содержания. Невозможно было включить причину, которой она не сообщила.

Вокруг неё возникло свободное пространство.

На стене появилась надпись:

«МЕНЬШИНСТВО: ОДИН».

Обратная дверь открылась.

— Выходите! — крикнул Егор.

Женщина не двинулась.

— Вы можете уйти, — сказала Варвара.

— Знаю.

— Тогда почему сидите?

— Здесь я впервые не одна.

— Они отняли ваше имя.

— До поездки никто его не спрашивал.

— Я спрашиваю.

Женщина посмотрела на неё. Лицо было усталым, возраст трудно определить. На руках — следы химических ожогов.

— Дуняша.

Варвара застыла.

— Дуняша из Липового Ключа?

— Бывшая горничная Вяземских. В уездных бумагах — Ярецких.

Сергей вспомнил старую линию, почти погребённую под машинами, мирами и архивами. Исчезнувшая девушка. Свидетель первых покушений. Человек, которого искали, пока Чёрный путь не вытеснил всё остальное.

— Как ты оказалась в поезде?

— Пряталась в Ротенбурге под именем Дарьи Левиной.

— Левиной?

— Левин был моим отцом.

Михаил побледнел.

Убийство Левина связывало мастерскую, долг и первые попытки уничтожить наследника. Дуняша знала то, что они так и не успели расследовать.

— Кто убил его? — спросил Михаил.

Большинство немедленно потянулось к её памяти.

Дуняша зажала рот ладонью.

— Не здесь.

— Выходи, — сказал Сергей.

Она посмотрела на открытую дверь, за которой виднелась платформа Ротенбурга.

— Если уйду, снова останусь одной.

— Не обязательно.

— Вы забудете. У вас машины, будущие дети и конец миров. Мой отец для вас старое дело.

Варвара опустилась перед ней.

— Мы забыли.

Дуняша вздрогнула от прямого признания.

— Но вернёмся, — продолжила Варвара. — Не обещаю, что сразу исправим. Обещаю спросить и записать.

Воронцов произнёс своим голосом:

— Показания будут приняты.

— Вас самого нужно вытаскивать.

— Это не отменяет.

Дуняша посмотрела на дверь.

— А остальные?

— Получат возможность выйти отдельно.

— Нет.

— Почему?

— Я не спрашиваю, сможете ли вы. Спрашиваю, что будет с теми, кто не захочет.

Большинство вокруг неё дышало спокойно. В общей памяти исчезли голод, одиночество и страх быть забытым. Для многих поглощение было не только насилием. Оно давало принадлежность, которой они никогда не имели.

Дуняша поднялась, но не шагнула к выходу.

— Я дам показания, — сказала она. — Только не спасайте меня отдельно.

За её спиной триста голосов повторили:

— Не спасайте нас отдельно.

На стене над открытой дверью возникло новое решение:

«МЕНЬШИНСТВО ОТКАЗАЛОСЬ ОТ ВЫХОДА».

И голос Елены произнёс из здания суда:

— Первый голос за моё существование подтверждён добровольно.