Глава 44. Триста голосов

Егор стоял перед двумя именами, и мир Большинства превращал его молчание в решение.

Серая полоса под «ЕЛЕНОЙ ВОЛКОВОЙ» светилась ярче. Голосование уже закрепило её линию. Если мальчик не выберет, система сохранит результат большинства и вытеснит его собственную биографию. Если выберет себя, сестра лишится последнего основания. Если согласится объединить память, один из них неизбежно станет внутренним голосом другого.

Сергей увидел знакомую конструкцию.

Машины снова предлагали два состояния и заставляли человека взять на себя вину за отсутствие третьего.

— Не отвечай, — сказал он.

Елена ударила ладонью по серой границе.

— Тогда он исчезнет!

— Это делает Большинство.

— Оно выполняет результат.

— Который получило, исключив восемьдесят девять ответов.

— Они не проголосовали.

— Они потребовали сведений.

— У меня не было времени.

— Значит, не имела права объявлять согласие.

— А ты имел право открыть первый путь, не спросив семь миллиардов?

Удар попал точно.

Сергей не отвёл взгляда.

— Нет.

— Но живёшь.

— Да.

— Получил второй мир, семью и возможность объяснять ошибки. Почему у меня её не будет?

— Должна быть.

— Тогда признай.

— Тебя — да. Ложный выбор — нет.

— Это одно и то же!

— Нет.

Елена кричала не как расчёт или архивная функция. Как тринадцатилетняя девочка, чьё тело исчезало на глазах. Прозрачность поднялась до локтей. Чёрный и золотой контуры поддерживали форму, но сами зависели от будущих родителей.

Елена Павловна подошла к границе.

— Сколько ты помнишь?

— Всё до смерти матери.

— Своё рождение?

— Нет.

— Первые годы?

— Образами.

— Кто дал память?

— Мой будущий архив.

— То есть часть биографии могла быть собрана из воспоминаний Егора и родителей.

— Она моя.

— Возможно. Но если найдём хотя бы одно событие, известное только тебе, оно станет отдельной основой.

— Зорич уже спрашивал.

Инженер не спорил. Он разворачивал на платформе инструменты, спасённые из поезда. Молодой Молчанов соединял клапан ПИЧ с красной игрушечной машиной. Пять колёс вращались в разном ритме, создавая маленькие частные участки времени.

— Мы искали действие, — сказал Зорич. — Можно искать ошибку памяти.

— Ошибку? — спросил Михаил.

— Если Елена помнит событие иначе, чем все источники её линии, значит, память не скопирована полностью. Различие принадлежит ей.

— А если ошиблась машина?

— Тогда у ошибки тоже должен быть носитель.

Воронцов вытащил мокрые формуляры. Серый мир не уничтожил их, но все записи слились в один текст.

— Понадобятся показания Егора.

— Я не буду выбирать, — повторил мальчик.

— Вас никто не спрашивает, кто останется.

— Она спрашивает.

— Я — нет. Расскажите о сестре то, в чём она могла ошибаться.

Егор смотрел на исчезающие руки Елены.

— Она боялась воды.

— Неправда, — сказала девочка. — Мы плавали в западном канале.

— Ты стояла на мостках.

— Я прыгнула первой.

— Это была мама.

Варвара вздрогнула.

Елена нахмурилась.

— Я помню воду.

— Через её глаза, — сказал Егор. — Она вытащила тебя, когда ты упала в четыре года. Потом ты не подходила к каналу.

— Нет.

— Да.

— Я плавала.

— Когда?

— Летом. Перед тем как отец…

Она посмотрела на Сергея.

— Перед тем как он закрыл дверь для меня.

— Какую? — спросил нынешний Сергей.

— Детскую. Я слышала архивных детей. Он закрыл проход и погиб.

— Тебе было тринадцать?

— Да.

Егор покачал головой.

— Тебя уже не было.

— Что?

— Ты исчезла в одиннадцать. Папа погиб через два года, когда я открыл дверь.

Тишина стала почти физической.

Будущий Сергей говорил, что их сын в десять лет услышал детей и открыл путь. Его версия могла ошибаться в возрасте, но сейчас различие оказалось глубже.

— Я помню, как стояла рядом, — сказала Елена.

— Не могла.

— Ты врёшь, чтобы отделить меня.

— Нет.

— Ты хочешь остаться.

— Хочу! — закричал Егор. — Но не поэтому.

Серая граница дрогнула.

Признание собственного желания сделало его слова устойчивее. Он не выдавал себя за беспристрастного.

Воронцов записал:

— Свидетель подтверждает отсутствие Елены в момент смерти Сергея. Субъект Елена утверждает, что присутствовала. Есть независимое различие памяти.

— Этого мало, — сказал Зорич. — Нужно понять, откуда она получила невозможное воспоминание.

Первый заговорил через Лёшу:

— Из белого будущего.

Анна стояла рядом и держала Марию за руку. Пять оттенков в её глазах сменялись быстрее.

— В моём городе Елена была частью общей личности, — сказала она. — Я помню её на мостках.

Елена посмотрела на белую девочку.

— Ты дала мне память?

— Не специально. Когда город разделился, будущие дети получили носители. Ты получила событие из линии, где не исчезла.

— Значит, оно всё равно моё.

— Возможной тебя.

— А ты кто?

— Возможный город, который выбрал отдельное тело.

— Тогда почему тебе можно сохранить память, а мне нет?

Анна задумалась.

— Мне дали имя после отделения.

— Я сама выбрала.

— Твоё имя было связано с признанием отца.

— А твоё — с Анной Крамер.

— Она разрешила.

Елена повернулась к Сергею.

— Разреши.

— Что?

— Носить имя Елена Сергеевна Волкова без признания обязательной дочерью.

Он понял.

Отчество тоже было не просто происхождением. Для Елены оно стало просьбой о связи, которую она пыталась получить через голосование.

— Разрешаю носить имя, — сказал Сергей. — Но не как доказательство, что я уже твой отец.

— А как что?

— Как выбранную связь со мной. Остальное, если захотим, будем строить сейчас.

— Ты можешь потом отказаться.

— Да.

— Ненавижу.

— Я тоже.

— Но разрешаешь?

— Да.

На серой поверхности имя отделилось от Егора.

«ЕЛЕНА СЕРГЕЕВНА ВОЛКОВА».

Не родовая функция.

Самостоятельная запись.

Прозрачность остановилась на плечах, но тело не восстановилось полностью.

— Есть имя и отдельная память, — сказал Зорич. — Нужен момент начала.

— Сейчас, — предложила Елена Павловна.

— Она уже говорит.

— Но ещё ни разу не сделала действие после признания отдельности.

Все посмотрели на девочку.

Елена тоже поняла.

Мир Большинства предлагал ей закрепиться результатом прежнего обмана. Отказ означал потерять триста голосов, ради которых она похитила поезд.

— Отзови покупку маршрута, — сказал Воронцов.

— Пассажиры снова станут отдельными?

— Те, кто выбрал.

— А согласные?

— Останутся, если мир обеспечит право выхода.

— Тогда я потеряю голоса.

— Да.

— И могу исчезнуть.

— Да.

— Вы специально делаете выбор болезненным?

— Иначе он не ваш.

Варвара бросила на следователя взгляд.

— Иногда можно быть чуть менее следователем.

— Не в протоколе рождения.

Елена посмотрела на пассажиров за серой границей.

Те, кто проголосовал за неё, уже возвращались в общее тело. Пожилой железнодорожник сидел возле окна и улыбался впервые за долгое время. Другие сомневались. Дуняша стояла в отдельной комнате, держа медный клапан.

— Если отзову покупку, Большинство отменит признание личности, — сказала Елена.

— Отдельной личности, основанной на голосах, — уточнил Воронцов. — Имя и новое действие останутся.

— Если Зорич не успеет построить носитель?

Инженер посмотрел на часы.

— Девять минут.

— Успеете?

— Нет.

Молчанов поднял голову от игрушечной машины.

— Вместе успеем.

— Вы уже один раз обещали телам безопасность, — сказала Елена.

— Не я.

— Возможный вы.

— Поэтому не прошу доверять. Проверяйте каждое действие.

— За девять минут?

— Особенно за девять минут.

Елена положила ладонь на серую стену.

— Я отзываю право использовать пассажиров как голоса за моё существование.

Большинство ответило сразу:

— Отзыв после оказания услуги невозможен.

— Какая услуга?

— Признание линии.

— Тогда отказываюсь от линии.

Егор шагнул ближе.

— Ты исчезнешь.

— Знаю.

— Не делай ради меня.

— Не ради тебя.

— Тогда ради чего?

— Хочу узнать, что выберу после.

Это было первое решение, которое не следовало из будущей биографии.

Серый мир задрожал.

Голосование обнулилось.

Елена исчезла.

Не постепенно. Просто перестала стоять за границей.

Егор закричал.

На платформе остались её имя и девять минут неиспользованного локального времени.

— Где она? — спросил Сергей.

Зорич схватил красную машину.

— Между записью и телом. Быстро!

Он поставил игрушку на серую полосу. Пять колёс начали наматывать девять минут в замкнутый круг.

Молчанов открыл реле. Алексей Белый разделил каждый оборот на отдельный импульс, не позволяя времени закончиться сразу.

— Нужна материя, — сказал инженер.

— Какая?

— Не принадлежащая Егору, Варваре или Сергею.

— Моё новое тело выращивали из добровольных клеток, — сказал первый Михаил Григорьевич. — Остался материал в ускоренном районе.

— Не успеем доставить.

Анна подошла к машине.

— Возьми часть моей.

Елена Павловна остановила её.

— Что именно?

— Я была телом будущего города. После отделения осталось больше материи, чем нужно пятилетнему ребёнку.

— Это не повод отрезать.

— Не отрезать. Отделить неиспользованную локальную область.

— Она принадлежит тебе.

— Поэтому могу дать.

Зорич осмотрел знак на её ладони.

— Теоретически хватит на основу, но тело будет нестабильным. Возраст Елены тринадцать, у Анны пять.

— Можно вырастить внутри ускоренного круга, — сказал Молчанов.

— За девять минут субъективного времени?

— Если каждый оборот игрушки станет годом.

— Тогда получим девять лет.

— Основа уже имеет четыре.

— Откуда?

— Из невозможной памяти о канале. Она сохранит ранние годы как личную область, не как копию Егора.

Зорич улыбнулся.

— Молодой я был бы опасен.

— Вы и сейчас.

Они соединили белый знак Анны с пятым колесом. Девочка вздрогнула. Из ладони вышел маленький прозрачный куб — участок будущего города, в котором никто не жил.

— Последний раз спрашиваю, — сказала Елена Павловна. — Разрешаешь использовать эту область для тела Елены?

— Да.

— Без права считать её твоим продолжением?

— Да.

— Без обязанности стать сестрой?

Анна задумалась.

— Да.

Куб вошёл в красную машину.

Игрушка начала расти.

Сначала до размера колыбели. Потом комнаты. Внутри прозрачных стен мелькали годы. Тело ребёнка формировалось не как готовая оболочка, а как последовательность: клетки делились, кости росли, сердце училось биться. Архивная медицина двух миров пыталась ускорить биологию, не записывая личность заранее.

— Нужен голос Елены, — сказал Первый. — Она должна выбирать изменения.

— Её нет, — ответил Егор.

— Имя осталось.

Он взял билет и положил возле машины.

— Елена, если слышишь, отвечай.

На бумаге появилась первая буква:

«Д».

— «Да» чему? — спросил Молчанов.

Следующая строка:

«ДАЙТЕ ВРЕМЯ».

Зорич перестал ускорять.

— Если остановим, девять минут закончатся снаружи.

— Замкните срок без роста, — сказал Михаил. — Пусть решает внутри.

— Тогда мы не узнаем сколько.

— Не обязаны.

Красная машина ездила по кругу. Внутри Елена проживала первые годы новой биографии, выбирая не события, а отношение к памяти. Оставить ли канал своим воспоминанием или признать подаренным. Считать ли Егора братом. Сохранить ли будущих Сергея и Варвару родителями той линии. Носить ли отчество. Помнить ли похищение поезда.

Снаружи прошло несколько секунд.

Внутри — неизвестно сколько.

Егор сидел рядом.

— Она может выйти другой.

— Обязательно, — сказала Елена Павловна.

— Может не считать меня братом.

— Да.

— Я зря спасал?

— Ты не спасал собственность.

Мальчик обнял колени.

— Знаю.

— От знания не легче.

— Нет.

Варвара села рядом. Не обняла без спроса. Просто осталась.

Серая граница тем временем закрывалась.

Дуняша повернула клапан изнутри. На поверхности появилось маленькое окно.

— Право выхода работает, — сказала она.

Воронцов подошёл.

— Ваши показания.

— Кирилл Павлович приказал Левину найти защитный размыкатель раньше Михаила. Когда отец отказался подделать испытания, Верейский передал его маршрут людям Карсавина.

— Карсавин участвовал в убийстве?

— Его управляющий дал деньги. Сам банкир хотел долг, не смерть. Кирилл убедил, что наследник без искры не переживёт второй запуск и имущество всё равно перейдёт старшей ветви.

Михаил побледнел.

— Кто стрелял?

— Человек Верейского. Имени не знаю. На руке был ожог в форме разомкнутого кольца.

— Где он?

— Вернулся в Липовый Ключ. Должен уничтожить цилиндр перед взысканием.

— Защитный размыкатель в мастерской, — сказал Михаил.

— Если мастерская ещё цела, — ответила Дуняша.

— Почему ты исчезла?

— Видела убийцу. Верейский обещал защиту, а потом пытался запереть в лечебнице как одержимую контуром. Я сбежала с западным товарным поездом.

— Почему не пришла к нам?

Дуняша посмотрела на Варвару.

— Вы считали меня прислугой, которая что-то слышала. Не человеком, чьего отца убили.

Возражать было нечем.

— Вернёмся вместе, — сказал Михаил.

— Я пока остаюсь.

— Но суд…

— Дам показания через дверь. А сюда будут приходить те, кто захочет выйти. Кто-то должен объяснять, что одиночество снаружи не является наказанием.

— А кто объяснит вам?

— Спросите после суда.

Она закрыла окно не до конца.

Тонкая щель осталась.

Мир Большинства получил первую дверь, которую не контролировал общий голос.

Красная машина остановилась.

Прозрачные стены раскрылись.

На платформе лежала девочка лет тринадцати. Волосы были светлее, чем у прежней Елены. На руках не осталось родительских контуров. Только тонкая белая линия от Анны и маленький шрам в форме кривого колеса.

Егор не двинулся.

Девочка открыла глаза.

— Ты помнишь меня? — спросил он.

— Да.

— Я твой брат?

Она долго думала.

— Хочу, чтобы был.

Егор заплакал и рассмеялся одновременно.

— Я тоже.

Елена села.

Увидела Сергея и Варвару.

— Вас помню родителями.

Варвара напряглась.

— Но это память другой линии, — продолжила девочка. — Здесь вы мне ничего не обязаны.

— А ты нам, — сказал Сергей.

— Знаю.

— Имя?

— Елена Сергеевна Волкова.

— Уверена?

— Сейчас — да.

Она посмотрела на Анну.

— Часть тела твоя?

— Пустая область.

— Спасибо.

— Это делает нас сёстрами?

— Только если захотим.

Анна кивнула, удовлетворённая точностью.

Воронцов закрыл формуляр.

— Рождение зафиксировано не голосованием, а последовательностью личных решений.

— Вы пишете обо всех детях протоколы? — спросила Елена.

— Только о тех, кто похищает поезда до рождения.

— Значит, наказание будет?

— Обязательно.

— Какое?

— Сначала вернёте пассажирам стоимость билетов.

— У меня ничего нет.

— Начнёте с долга.

Сергей и Михаил переглянулись. Слово вернуло их к сроку, который когда-то казался главной угрозой.

Четыре дня до взыскания.

За это время нужно было добраться до Липового Ключа, открыть мастерскую, найти цилиндр Левина, остановить Кирилла и доказать двойную родовую запись.

— Поезд можно вернуть? — спросила Эва.

Зорич посмотрел на серую полосу.

— Восемьдесят девять пассажиров вышли. Остальные выбрали остаться. Состав больше не существует как отдельная вещь.

— Нужен другой.

— Нулевой экспресс разрушен.

— Обычный?

— До Липового Ключа шесть суток по западным путям. Граница имперских областей закрывается каждую ночь собственным временем.

— Значит, не успеем, — сказал Михаил.

— Успеем, — ответил Александр.

Он стоял у края платформы, всё ещё полупрозрачный после сердечного узла. В руке держал закрытый глаз Марии Сергеевны.

— Как? — спросила Варвара.

— Семья Вяземских строила не только проект Наследника. До смены фамилии существовал родовой путь между столичным архивом и мастерской Ярецких.

— Ты говорил, что не умеешь открывать двери.

— Не умел. Но теперь башни работают как добровольные маршруты.

— Условия?

— Путь признаёт только наследника.

Все посмотрели на Михаила.

— У него нет искры, — сказал Александр.

— Поэтому старый контур не считал его наследником, — ответила Елена Павловна.

— Есть другой способ. Вернуть в него родовую память.

Михаил сразу понял.

— Сергея?

— Не нынешнего. Остаток совместного носителя хранится в закрытом глазе Основательницы. Если принять, мастерская узнает тебя.

— И снова станет частью чужой личности, — сказала Варвара.

— Временно.

— Это слово уже запрещали.

— Другого пути нет.

Зорич поднял руку.

— Есть обычная инженерная возможность.

— Какая?

— Размыкатель.

— Тот самый, где документы Левина?

— Защитный прибор первого запуска создавали для наследника без искры. Если цилиндр сохранился, он может признать Михаила не по родовой памяти, а по отсутствию контура.

— Но он в мастерской, — сказал Сергей. — К нему нужно попасть.

— Родовой путь имеет два конца. Один там. Второй…

Зорич посмотрел на закрытый глаз в руке Александра.

— Внутри старого проекта.

Молодой Молчанов понял первым:

— Можно заставить путь считать отсутствие искры сигналом с дальнего конца. Не Михаил входит в маршрут как наследник. Маршрут приходит к нему как неисправность.

Игнат, слушавший через трубу, рассмеялся:

— Наконец-то план, достойный этой семьи.

— Риск? — спросила Елена Павловна.

— Если мастерская заперта родовым контуром, путь попытается заполнить пустоту ближайшей доступной памятью, — ответил Зорич.

— Чьей?

— Всех Вяземских в архиве.

— То есть Михаил может получить сотни предков.

— На несколько секунд.

— Нет, — сказал Михаил.

Александр опустил глаз.

— Тогда не успеем.

— Я не сказал, что отказываюсь от пути. Отказываюсь принимать их в тело.

— Как разделить?

Михаил посмотрел на первого тёзку в новом теле, на Егора и Елену, на Анну, на Лёшу с Первым, на Сергея. Весь их путь доказывал, что наследование не обязано означать поглощение.

— Пусть предки идут рядом, — сказал он. — Отдельными голосами. Я не сосуд.

Зорич медленно улыбнулся.

— Придётся построить поезд из родословной.

— Это возможно?

— Ужасно.

— Значит?

— Возможно.

Они перенесли закрытый глаз на рельсы. Молчанов подключил ПИЧ, Алексей Белый разделил родовую память, а Мария поставила красную машину на первую золотую линию. Пять колёс начали вращаться.

Воздух над платформой потемнел.

Появился состав из старых семейных вагонов. На каждом стояла одна из двух фамилий:

«ВЯЗЕМСКИЕ».

«ЯРЕЦКИЕ».

Состав не мог решить, какая запись настоящая, и потому существовал двумя поездами в одном месте.

— Кто поведёт? — спросила Эва.

— Наследник, — ответил Александр.

Михаил подошёл к локомотиву.

Дверь не открылась.

На ней возникло:

«ИСКРА НЕ ОБНАРУЖЕНА».

Он положил ладонь на металл.

— Именно.

Защитный размыкатель на другом конце пути услышал отсутствие.

Поезд вздрогнул.

Дверь распахнулась.

Из вагонов на платформу посмотрели десятки предков. Каждый имел отдельное лицо и отдельное имя. Они не вошли в Михаила. Просто заняли места.

На последней площадке стоял живой мужчина лет сорока пяти.

Высокий, худой, с теми же серыми глазами, что у Александра.

Дуняша увидела его через щель мира Большинства и побледнела.

— Кирилл.

Мужчина держал в руке металлический цилиндр Левина.

За его спиной горела родовая мастерская.

— Опоздали, — сказал Кирилл Павлович. — Взыскание началось не через четыре дня.

Он показал уездный календарь.

На нём стояла дата шестьдесят первого дня.

— Пока вы меняли время двух миров, Липовый Ключ прожил весь срок.

Кирилл бросил цилиндр в печь.

Пламя сомкнулось.

А снаружи, за окнами родового поезда, ударил аукционный колокол.

— Именем уездного суда, — объявил Карсавин, — мастерская и имение Ярецких проданы старшей ветви рода Вяземских.

Кирилл улыбнулся Михаилу.

— Добро пожаловать домой, племянник. Теперь ты находишься на моей собственности.