Глава 46. Цена наследства

Род вошёл в Михаила не памятью, а требованием соответствовать.

Он увидел мастерскую такой, какой её представляли предки: не цеха, котлы и рабочие руки, а механизм сохранения фамилии. Каждый прибор был ступенью к Наследнику. Каждый долг — средством заставить младшую ветвь принять функцию. Каждый ребёнок — возможным сосудом, чья отдельная жизнь имела значение только до проверки искры.

Пустота в груди отозвалась болью.

Двадцать лет Михаил считал её недостатком. Потом узнал, что тело изготовили из материи Сергея. Позже отделился и признал его собственным. Но старое чувство осталось глубже логики: если в нём нет родовой искры, значит, он неполный.

Существо с лицом Кирилла предлагало заполнить место.

За это мастерская снова признает его.

Долг исчезнет.

Рабочие сохранят дома.

Имение останется семье.

Елена Павловна получит сына, которого родовая машина сочтёт настоящим.

Варваре больше не придётся защищать брата от каждого нового контура.

Нужно было только позволить прошлому войти.

— Михаил! — крикнула Варвара.

Её голос звучал далеко. Родовая память уже называла её младшей защитной ветвью, полезной функцией рядом с Наследником.

Он попытался ответить, но вместо слов увидел Михаила Григорьевича, первого мальчика, ради которого Мария Сергеевна и Григорий Вяземский начали проект. Ребёнок стоял внутри золотой пустоты и протягивал руку.

— Ты получил тело, — сказал Михаил.

— Отдельное.

— Тогда зачем здесь?

— Я не здесь. Род использует память обо мне.

— Значит, уйди.

— Не могу, пока ты считаешь меня началом своей обязанности.

Михаил понял.

Первый тёзка не преследовал его. Это семья превращала умершего ребёнка в причину, которой оправдывала сто двадцать три года машин, переселений и украденных тел.

— Ты не мой предок, — сказал Михаил.

Мальчик улыбнулся.

— Нет.

— И не причина моей жизни.

— Нет.

— Тогда иди.

Образ исчез.

На его месте возник Александр.

— Я разомкнул твою искру, — сказал отец. — Поэтому обязан вернуть.

— Настоящий отец стоит в мастерской.

— У него моя память.

— Но не это решение.

— Ты не знаешь.

— Спрошу у него.

Второй образ распался.

Пустота осталась.

Родовая функция не могла заполнить её памятью, которую Михаил отказывался считать приказом. Тогда она показала последствия.

Котельная взрывалась.

Зорич погибал под трубами.

Сергей истекал кровью.

Рабочие теряли мастерскую.

Карсавин возвращал долг наследникам.

Липовый Ключ переходил Верейскому.

— Прими искру, — произнесли сотни предков. — Потом откажешься.

Михаил рассмеялся.

Он слышал эту формулировку слишком много раз.

— Нет.

Пустота раскрылась.

Не как отсутствие.

Как размыкатель.

Родовая функция влетела в место, которое считала сосудом, и обнаружила, что у него нет стен. Золотая память прошла сквозь Михаила и вышла наружу отдельными голосами.

Имение заполнилось предками.

Они стояли в коридорах, комнатах и на лестницах. Не единый род, а люди, принимавшие разные решения. Одни носили имя Вяземских. Другие скрывались под фамилиями Ярецких, Лавровых, Волковых и ещё десятков ветвей. Некоторые когда-то отказались от проекта. Их записи стёрли из родовой книги, но размыкатель сохранил сам факт отказа.

Существо в теле Кирилла закричало.

— Вы обязаны вернуться!

Предки отвечали не хором.

— Нет.

— Я согласен.

— Не знаю.

— Я умер.

— Не говори от моего имени.

— Я служил роду добровольно.

— Меня заставили.

Кирилл распадался.

Варвара опустила ружьё, чтобы не выстрелить в людей, которых кварцевое поле уже отделяло друг от друга. Воронцов достал формуляр, посмотрел на сотни призраков и убрал обратно.

— Не хватит бумаги, — сказал он.

— Записывайте главного, — ответила Варвара.

— Главного больше нет.

— Тогда того, кто притворялся.

Тело Кирилла упало на колени.

Из него выходили лица, имена и функции. Когда последняя золотая нить оборвалась, на полу остался мужчина лет сорока пяти. Плечо кровоточило от кварцевой пули. Он дышал, но взгляд был пустым.

— Кирилл? — спросил Михаил.

Мужчина посмотрел на него.

— Миша?

Это слово прозвучало без родового величия.

Просто голосом дяди, который помнил племянника ребёнком.

— Вы умерли? — спросил Воронцов.

Кирилл коснулся раны.

— Думал, да.

— Что помните?

— Спор с Александром. Погреб под мастерской. Людей в золотых масках.

— Когда?

— После исчезновения Михаила. Я хотел закрыть проект. Они сказали, что старшая ветвь не может отказаться.

— Кто они?

— Семейный совет.

Предки в коридоре смотрели друг на друга.

Отдельность не делала их невиновными.

— Меня отравили, — продолжил Кирилл. — Потом просыпался иногда. На торгах. В банке. Возле печи. Но решения уже были приняты.

— Убийство Левина?

Кирилл закрыл глаза.

— Видел.

— Участвовали?

— Моей рукой подписан приказ.

— Вы понимали?

— Частично.

— Могли сопротивляться?

— Иногда.

— Сопротивлялись?

— Недостаточно.

Воронцов кивнул.

— Это будет важно на суде.

— Вы считаете меня виновным?

— Я считаю вас отдельным человеком. Остальное установит разбирательство.

Кирилл засмеялся и закашлялся.

— После двадцати лет родовой функции это звучит почти милосердно.

Снаружи прогремел второй взрыв.

Дом качнулся.

По стенам побежали трещины, золотой путь начал рушиться.

— Мастерская, — сказал Михаил.

Кирилл схватил его за руку.

— В книге есть второй контур. Старшая ветвь готовила его на случай отказа Наследника.

— Какой?

— Если защитный размыкатель включится без искры, он перенесёт мастерскую в родовой архив.

— Вместе с людьми?

— Люди станут памятью работников.

Варвара выругалась.

— Как остановить?

— Закрыть обе записи семьи одновременно.

— Ярецких и Вяземских?

— Да.

— Где?

Кирилл указал на вырванную страницу.

— Одна в книге. Вторая в долговом цилиндре.

— Цилиндр у Михаила.

— Значит, нужно соединить их в размыкателе.

— Он в мастерской.

— У вас меньше пяти минут.

Золотой путь разваливался.

Михаил поднял Кирилла.

— Можете идти?

— Если род не вернётся.

— Он попытается.

— Тогда бросьте.

— Нет.

— Я подписал приказ.

— Суд решит.

— Не прячься за законом.

Михаил посмотрел на него.

— Я не прощаю. Но не отдам вас функции обратно.

Они побежали.

Воронцов держал родовую книгу. Варвара прикрывала сзади, хотя нападать было некому: предки спорили между собой, впервые не имея общего управляющего. Некоторые пытались снова собраться вокруг Кирилла. Другие удерживали.

На полпути золотой коридор оборвался.

Между имением и мастерской открылся провал, заполненный родовыми воспоминаниями. Внизу лежали несостоявшиеся Наследники — дети и взрослые, которых проверяли, копировали и стирали. Они тянули руки к Михаилу.

— Прыгать? — спросила Варвара.

— Путь не выдержит четверых, — ответил Кирилл.

— Тогда пойдём по обычной дороге.

— Две мили.

— Время?

— Три минуты.

Воронцов раскрыл книгу.

На внутренней стороне обложки находилась схема Липового Ключа. Золотые линии отмечали семейные владения. Обычная чёрная дорога от имения к мастерской не принадлежала роду. Её построили рабочие после того, как весенний паводок размыл старый тракт.

— Родовой путь рушится, — сказал следователь. — А рабочая дорога существует.

— Мы не успеем пробежать, — возразил Кирилл.

— Не нужно.

По чёрной линии двигались огни.

Люди Липового Ключа шли к имению с телегами, лошадьми, ручными фонарями и инструментом. Семён Крайнов вёл первый паровой тягач мастерской. Машина была старой, шумной и не имела ни одной искры.

— Сюда! — кричал он.

Золотой провал не признавал тягач частью родовой истории. Поэтому не мог остановить.

Машина въехала прямо в память. Колёса проложили физическую дорогу поверх несостоявшихся линий. Рабочие бросили доски и железные листы. За несколько секунд возник мост, собранный без проекта, разрешения и семейной печати.

— Зорич просил передать, — сказал Крайнов, когда они забрались в кузов, — если не вернётесь за две минуты, он взорвёт главный коллектор.

— Это спасёт мастерскую? — спросила Варвара.

— Нет. Но взрыв будет честный.

Тягач рванулся вперёд.

Кирилл держался за борт и смотрел на рабочих, прокладывающих дорогу через архив его семьи.

— Я считал их частью имущества, — сказал он.

— Вы или род? — спросил Михаил.

— Уже не знаю.

— Придётся выяснить.

Они вылетели во двор мастерской за минуту до перегрузки.

Первый корпус был заполнен паром. Стёкла полопались. Рабочие поливали стены водой. В центре цеха Зорич и Молчанов стояли по пояс в разобранном приборе. Красная машина ездила по краю разомкнутого круга и не давала контуру закрыться.

Сергей сидел у стены. Нина перевязала плечо и теперь держала его силой, хотя он пытался встать.

— Документы! — крикнул Зорич.

Михаил бросил цилиндр.

Молчанов поймал и вставил в пустой паз защитного размыкателя. Воронцов передал страницу родовой книги. Она не подходила по размеру.

— Сложить? — спросил инженер.

— Нельзя повреждать запись, — ответил Кирилл.

— Тогда пусть Михаил подпишет поверх.

— Какой фамилией?

Михаил взял лист.

На одной стороне стояла столичная запись Вяземских. В цилиндре хранились уездные доказательства Ярецких. Нужно было не выбрать между ними, а признать способ, которым семья использовала разные фамилии для разных обязанностей.

— Михаил Александрович, — сказала Елена Павловна. — Не торопись из-за машины.

— У нас меньше минуты, — крикнул Зорич.

— Всё равно.

Михаил смотрел на пустую строку.

Если подпишется Вяземским, примет столичное наследство и родовой проект. Если Ярецким — подтвердит уездный долг вместе с имуществом. Двойная фамилия снова связала бы две записи и позволила Кириллу утверждать непрерывность.

— Можно без фамилии? — спросил он.

Воронцов задумался.

— Для личного показания — да. Для наследственного права — нет.

— Тогда я не подписываю наследство.

Кирилл схватился за край прибора.

— Мастерская уйдёт в архив!

— Пусть имущество не узнаёт меня. Люди знают.

— Долг останется.

— Разберём в суде.

— У вас нет времени!

— Поэтому не буду принимать решение на всю жизнь за сорок секунд.

Сергей улыбнулся сквозь боль.

— Наконец-то.

Михаил написал:

«Я, Михаил Александрович, подтверждаю, что записи Ярецких и Вяземских использовались одним родом без согласия всех лиц, носивших эти имена. Отказываюсь признавать любую из записей правом на моё тело и решения».

— Это не наследственная подпись, — сказал Кирилл.

— Именно.

Он вставил лист в размыкатель.

Прибор не принял.

Стрелка давления дошла до красной черты.

Зорич ударил по корпусу.

— Не время проявлять характер!

Защитный размыкатель ответил:

«ИСКРА НЕ ОБНАРУЖЕНА».

— Знаем! — крикнул инженер.

«НАСЛЕДНИК НЕ ОПРЕДЕЛЁН».

— И не будет, — сказал Михаил.

Он положил ладонь на металлическую пластину.

— Включайся без наследника.

Прибор молчал.

Первый запуск строили так, чтобы машина обязательно искала одного владельца. Без него контур предпочитал уничтожить себя или уйти в архив.

— Распределить, — сказал молодой Молчанов.

— Между кем? — спросил Зорич.

— Всеми, кто работает в мастерской.

— Это снова коллективный носитель.

— Не общий разум. Отдельные выключатели.

Он схватил связку медных проводов и бросил рабочим.

— Каждый подключается к собственному станку. Если хотя бы один не согласен, цепь остаётся разомкнутой.

— Тогда она никогда не запустится, — сказал Кирилл.

— Запустится только на том, с чем согласны все участники конкретной операции.

— Производство остановится в спорах.

Семён Крайнов взял первый провод.

— Значит, будем спорить быстрее.

Люди подключались.

Котельщики.

Сборщики.

Чертёжницы.

Ученики.

Нина отказалась касаться производственного контура, потому что была врачом, и система приняла отсутствие.

Сергей хотел подключиться.

Михаил остановил.

— Ты не работаешь здесь.

— Работал двадцать лет через тебя.

— Через меня.

Сергей медленно убрал руку.

— Верно.

— Если останешься после суда, поступишь инженером.

— Собеседование будет?

— Обязательно.

— Кто принимает?

— Пока не знаю.

Сорок семь отдельных импульсов вошли в размыкатель.

Прибор попытался собрать их в одного владельца.

ПИЧ Зорича разделил частоты.

Алексей Белый удержал сигналы.

Красная машина провела их по пяти колёсам.

Михаил остался в центре без искры.

Не как пустота, которую надо заполнить.

Как разрыв, не позволяющий системе замкнуться на одном человеке.

Стрелка давления дрогнула.

Пошла назад.

Пар вырвался через аварийные трубы. Крыша котельной поднялась и с грохотом опустилась, но стены устояли. Первый прибор погас.

Родовой архив не получил мастерскую.

Зорич сел на пол.

— Работает.

— Что именно? — спросил Крайнов.

— Пока ничего.

— Тогда откуда пар?

— Не мешайте научному триумфу.

Рабочие начали смеяться. Сначала один, потом остальные. Смех был усталым, нервным, отдельным.

Карсавин лежал возле помоста. Нина успела остановить кровь после удара тростью. Банкир пришёл в себя и первым делом спросил, кому теперь принадлежит предприятие.

— Сделка оспорена, — ответил Воронцов.

— Пока суд не отменил, Кириллу.

Кирилл сидел у стены под охраной.

— Я отказываюсь от покупки.

— Банк не принимает отказ после завершения торгов, — сказал Карсавин.

— Тогда оформляйте на родовую функцию.

— Она не имеет тела.

— Прекрасно.

— Долг кто заплатит?

Рабочие перестали смеяться.

Документы Левина доказывали подделку части обязательств, но не отменяли реальных поставок, процентов и расходов банка. Карсавин не участвовал в убийстве напрямую, однако использовал положение мастерской и финансировал Кирилла. Суд мог длиться месяцы. До решения производство оставалось под арестом.

Эва Рот вошла в цех вместе с уездным приставом.

— Есть временное соглашение, — сказала она.

— Ротенбург не имеет здесь власти, — ответил Карсавин.

— Не власти. Деньги.

Банкир заинтересовался.

— Какие?

— Город нуждается в защитных размыкателях для добровольных маршрутов. Мастерская может выполнить заказ.

— Она арестована.

— Банк получает первый платёж в счёт неоспариваемой части долга. Рабочие — зарплату. Производство передаётся временному товариществу до суда.

— Кто поручитель?

Эва указала на родовой поезд.

— Два мира и триста открытых маршрутов.

— Ненадёжное обеспечение.

— В одном из миров золото растёт на деревьях.

— Настоящее?

— Пока не проверяли.

Карсавин посмотрел на неё внимательнее.

— Условия?

— Все скрытые условия объявляются заранее.

— Тогда это плохая сделка.

— Поэтому вам полезна.

Воронцов добавил:

— В случае отказа я прошу пристава арестовать счета банка как возможное средство сговора.

— У вас нет местных полномочий.

Уездный пристав кашлянул.

— Зато у меня есть. После показаний Дуняши Левиной и обнаружения подделки.

Карсавин закрыл глаза.

— Ненавижу провинцию.

— Взаимно, — сказал Крайнов.

Банкир согласился рассмотреть договор.

Это не было победой. Только временем, купленным уже не телом и не чужой памятью, а заказом, трудом и спорным поручительством.

Верейского увели в контору под охраной. Он не признался в убийстве Левина, но ожог, показания Дуняши и цилиндр создавали достаточно оснований для задержания. Кирилл пошёл сам. Родовая функция пыталась вернуться через отражения в окнах, но каждый раз мужчина называл имя.

— Кирилл Павлович Вяземский, — говорил он. — Отдельный обвиняемый.

На третий раз добавил:

— И отдельный свидетель.

Воронцов записал.

Вечером дождь прекратился.

Рабочие развели огонь во дворе, потому что котельную нужно было проверять. Семьи вернулись к домам, но не распаковывали узлы. Никто не знал, сохранится ли товарищество после суда.

Елена и Егор сидели на ступенях мастерской. Они впервые увидели место, которое в их будущей памяти называлось домом родителей. Настоящее оказалось меньше, грязнее и шумнее.

— В моей линии здесь была стеклянная башня, — сказала Елена.

— В моей — музей, — ответил Егор.

— А сейчас?

— Мастерская.

— Хорошо.

Варвара услышала, но не вмешалась.

Сергей подошёл с перевязанным плечом.

— Нина отпустила?

— Нет.

— Тогда почему здесь?

— У неё пациент.

— Ты и есть пациент.

— Один из.

Она хотела отругать, но заметила в его руке два листа.

— Что это?

— Временное удостоверение.

На первом было написано:

«СЕРГЕЙ ВИКТОРОВИЧ ВОЛКОВ».

— Почему в седьмой записи стояло «Лавров»? — спросила Варвара.

— Я назвал фамилию матери как временную, когда не знал, где оказался. Потом машина восстановила мою исходную запись.

— Значит, Лавров — не ошибка?

— Ложное имя.

— Сказать раньше не мог?

— Мог.

— Обсудим после.

— У вас всё «после», — заметила Елена.

— Очень полезное время, — ответила Варвара.

На втором листе стояли имена Егора и Елены. Строка «родители» оставалась пустой. В графе связи было записано:

«ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИЗ ВОЗМОЖНОЙ СЕМЕЙНОЙ ЛИНИИ. НЫНЕШНИЕ ОТНОШЕНИЯ УСТАНАВЛИВАЮТСЯ ОТДЕЛЬНО».

— Кто придумал? — спросила Варвара.

— Воронцов.

— Ужасно.

— Есть другой вариант?

Она взяла перо.

Не заполнила строку родителей.

Подписала согласие на совместное проживание до отдельного решения детей и взрослых.

Сергей поставил подпись рядом.

Егор прочёл.

— Это значит, что вы можете выгнать?

— После рассмотрения Эвой и детским представителем, — сказал Сергей.

— А мы можем уйти?

— Да.

— Даже ночью?

— Ночью сначала будите.

Елена взяла лист.

— Это не семья.

— Пока договор, — ответила Варвара.

— В моей памяти было иначе.

— Здесь будет по-новому.

Девочка подписала.

Егор — следом.

Михаил вышел из мастерской последним.

В руках он держал защитный размыкатель. Старый прибор был тяжёлым, покрытым копотью и больше не показывал поиск искры. На металлической панели появилась новая строка:

«ВЛАДЕЛЕЦ НЕ ТРЕБУЕТСЯ».

— Красиво, — сказал Сергей.

— Неработоспособно, — ответил Михаил. — Пока сорок семь человек не подтвердят каждую операцию.

— Исправим.

— Кто?

— Если пройду собеседование.

Михаил протянул ему временный пропуск.

— Завтра в семь.

— Так рано?

— Мастерская.

— Ненавижу наследственные традиции.

— Это рабочая.

Они стояли возле здания, которое едва не потеряли из-за долга, семьи и проекта, начатого мёртвыми людьми. Михаил не принял искру. Не получил безусловного права собственности. Не стал главой рода.

Но люди ждали, что он войдёт и поможет восстановить приборы.

Возможно, этого было достаточно для начала.

Из конторы выбежал Воронцов.

— Защитный размыкатель не единственное доказательство.

— Что ещё? — спросил Михаил.

Следователь держал страницу из родовой книги.

После отделения общей функции на ней проявились стёртые записи.

Двадцать лет назад Александр Павлович оформил документ:

«В случае отсутствия или отказа Михаила Александровича мастерская передаётся не старшей ветви, а товариществу работников».

— Значит, торги недействительны, — сказала Варвара.

— Если подпись настоящая.

Александр подошёл к свету.

— Моя.

— Почему не говорили?

— Не помнил. Часть памяти осталась в родовом архиве.

— Тогда завтра предъявим суду, — сказал Михаил.

Воронцов не убрал страницу.

— Есть продолжение.

Ниже стояло второе условие:

«Товарищество вступает в право после окончательной смерти Александра Павловича».

Все посмотрели на него.

Механическое сердце под рубашкой отозвалось ровным ударом.

— Я умер двадцать лет назад, — сказал Александр.

Прибор в груди ответил:

«НОСИТЕЛЬ ЖИВ».

— Пока он жив, — произнёс Воронцов, — имущество остаётся в наследственной массе. Кирилл сохраняет старшее право до суда.

Кирилл, стоявший под охраной у конторы, услышал.

Родовая искра снова мелькнула в его глазах.

— Есть простой выход, — сказал он. — Александр должен завершить смерть, которую вы откладывали двадцать лет.

Елена Павловна встала перед мужем.

— Нет.

— Тогда завтра суд признает Кирилла временным владельцем, — продолжил Воронцов. — А товарищество распустят до окончания разбирательства.

Александр коснулся механического сердца.

— Значит, цена мастерской — моя жизнь.

— Не цена, — сказал Михаил. — Ещё один ложный выбор.

Но старый защитный размыкатель в его руках включился сам.

На панели появился отсчёт:

«ДО ПЕРЕДАЧИ НАСЛЕДСТВА: ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ».