Глава 47. Неоконченная смерть

Отсчёт защитного размыкателя не был приказом машины.

Он повторял срок, записанный Александром двадцать лет назад. Документ предполагал простую последовательность: владелец умирает, сын принимает наследство или отказывается, мастерская переходит товариществу. Никто не предусмотрел человека, который умер, был восстановлен из памяти, получил механическое сердце и вернулся в собственный дом после объединения миров.

В старом праве Александр одновременно считался покойным, пропавшим и живым.

Каждый статус был выгоден разной стороне.

Кирилл требовал признать брата живым, чтобы отсрочить передачу товариществу и сохранить право старшей ветви.

Карсавин предпочитал считать его умершим, но долгоспособным на момент подписания закладной.

Уездный пристав хотел дождаться решения губернского суда.

Рабочие хотели утром запустить котельную.

Машине требовался один ответ через двенадцать часов.

— Выключить отсчёт, — сказал Михаил.

Зорич снял панель размыкателя и заглянул внутрь.

— Можно разбить.

— Это отменит?

— Уничтожит прибор.

— Срок останется в документе.

— Тогда нет.

— Переписать?

Воронцов покачал головой.

— Изменение после открытия наследства признают подделкой.

Они собрались в конторе мастерской. За окнами рабочие разбирали повреждённые трубы. Ночь над Липовым Ключом принадлежала одному небу, и после Ротенбурга его обычная темнота казалась роскошью. Только золотой родовой поезд на запасном пути напоминал, что общая реальность уже дошла сюда.

Александр сидел у стола. Елена Павловна стояла за его спиной, положив ладони на плечи. Механическое сердце работало без перебоев. Оно не поддерживало мёртвое тело: после восстановления Александр ел, дышал, уставал и чувствовал боль. Но основой личности оставалась память, когда-то перенесённая из проекта Наследника.

— Вопрос не в приборе, — сказал он. — Я действительно должен определить статус.

— Вы живы, — ответила жена.

— Для тебя.

— Для себя что?

Александр посмотрел на руки.

— Не знаю.

— Тогда смерть нельзя считать добровольной.

— Я не собираюсь умирать из-за бумаги.

Михаил выдохнул.

— Хорошо.

— Но и использовать тело, чтобы Кирилл удерживал мастерскую, не стану.

— Это делает Кирилл, не вы.

— Документ написал я.

— Двадцать лет назад.

— Ответственность не исчезает.

Сергей сидел возле печи, осторожно двигая перевязанным плечом. Нина разрешила ему присутствовать при условии, что он не будет вставать, спорить слишком громко и изображать из себя проводника. Первые два условия уже нарушались.

— Можно отделить право собственности от биологического статуса, — сказал он.

— В уездном законе нельзя, — ответил Воронцов.

— Тогда изменить закон.

— За двенадцать часов?

Берестов появился в пневматической трубе голосом:

— Некоторые государства создавались быстрее.

— Вас не спрашивали, — сказала Нина.

— Поэтому предложение будет полезным.

— Говорите.

— Липовый Ключ находится в общей реальности?

— Да.

— Признал Хартию Ротенбурга?

Уездный пристав, сидевший у двери, возмутился:

— Посёлок не принимал решения.

— Значит, может принять.

— Ночью?

— Власть не спит.

— Ваша продержалась десять минут.

— Зато не успела испортить сон граждан.

Воронцов понял направление.

— Если жители образуют локальную область с собственной процедурой признания личности и имущества, можно временно отделить мастерскую от уездного наследственного права.

Пристав вскочил.

— Это мятеж.

— Не обязательно. Договорная автономия до решения губернского суда.

— Кто даст согласие?

— Жители.

— Все?

— Нет. Те, на кого распространяются последствия.

— То есть рабочие проголосуют забрать чужое имущество.

— Не забрать. Принять управление с обязательством обслуживать долг, сохранять производство и не отчуждать землю.

Карсавин, которого Нина уложила на диване после ранения, открыл один глаз.

— Банк может согласиться.

— Вы не спите? — спросила она.

— После слова «обслуживать долг» проснулся.

— Лежите.

— Лежу и согласен.

Кирилл находился в соседнем помещении под охраной. Услышав через дверь, ударил кулаком.

— Я не согласен!

— Поэтому собственность не передаётся окончательно, — сказал Воронцов. — Временное управление до суда.

— За двенадцать часов вы не создадите законную область.

— Создадим процедуру.

— Ротенбургская Хартия здесь не действует.

— Может действовать по добровольному присоединению.

— Тогда Липовый Ключ выйдет из уезда.

— Нет. Получит договор двух правовых режимов.

Пристав схватился за голову.

— Кто будет это регистрировать?

Эва Рот развернула чистый лист.

— Я.

— Вы комендант другого города.

— Поэтому не заинтересована в местной мастерской.

Карсавин засмеялся и тут же поморщился от боли.

— Ротенбург заинтересован в заказе.

— Верно, — сказала Эва. — Конфликт интересов объявлен заранее. Понадобится второй регистратор.

Все посмотрели на пристава.

— Нет.

— Тогда торги останутся оспоренными, банк не получит платёж, а взрыв котельной ляжет в ваш отчёт.

— Это шантаж.

— Перечень последствий.

— Одно и то же.

— Иногда.

Пристав сел.

— Я рассмотрю документ.

— До рассвета?

— Я сказал: рассмотрю.

Снаружи ударил молот.

Рабочие уже начали собираться.

Слух о завещании Александра распространился по посёлку быстрее пневматической связи. К мастерской приходили не только её работники. Владельцы лавок, семьи, железнодорожники, крестьяне из ближайших хуторов. Если предприятие остановится, Липовый Ключ потеряет заказы, тепло и грузовую ветку. Если перейдёт Кириллу, Верейский превратит его в фабрику родовых контуров.

Однако не все поддерживали товарищество.

— Рабочие возьмут управление и завтра запретят частные мастерские! — кричал хозяин литейного сарая.

— Карсавин заберёт всё через месяц!

— Вяземские вернулись с мёртвыми и хотят сделать нас частью Ротенбурга!

— Александр умер! Нельзя позволять отпечатку владеть землёй!

— Михаил вообще двадцать лет был чужим человеком!

Каждый страх имел основание.

Михаил вышел во двор.

Люди замолчали не сразу. Кто-то помнил его мальчиком. Кто-то родился после исчезновения. Для молодых он был наследником из старых рассказов, который вернулся на невозможном поезде с двумя фамилиями и без искры.

— Я не прошу передать мастерскую мне, — сказал он.

— Тогда кому? — крикнул литейщик.

— Тем, кто в ней работает.

— А землю?

— До суда остаётся под арестом.

— Кто будет платить долг?

— Производство.

— Кто отвечает, если заказ провалится?

Михаил посмотрел на временный договор.

— Товарищество в пределах внесённых долей. Банк не получает право на дома семей.

Карсавин услышал из окна:

— Это ещё не согласовано!

— Теперь условие объявлено, — ответил Михаил.

В толпе засмеялись.

— А вы кто будете? — спросил Семён Крайнов.

Вопрос оказался труднее.

Наследником?

Инженером?

Человеком, чьё тело построили для Сергея?

Сыном владельца?

Временным управляющим?

— Работником, если примете, — сказал Михаил.

— Без доли?

— На тех же условиях.

— А приборы ваши?

— Разработки, сделанные в мастерской, принадлежат товариществу. Личные записи передам по договору.

— А родовой путь?

— Закрою для управления. Оставлю как транспорт, если каждый переход объявляет условия.

Литейщик крикнул:

— Красиво говорите, пока имущество не ваше!

— Поэтому решение должно быть записано до суда.

Крайнов поднялся на ящик.

— Я за временное товарищество.

— Кто дал тебе право говорить за всех? — спросила женщина из сборочного цеха.

— За себя.

— Тогда так и говори.

— За себя — за.

Она кивнула.

— Я тоже.

Голоса пошли по двору.

Не единый крик. Люди подходили к столу Эвы и ставили имена. Некоторые писали «против». Другие требовали добавить условия: выборность управляющего, открытые счета, отдельный фонд лечения, запрет использовать детей в испытаниях, право отказаться от работы с контурами памяти.

Последнее предложила Дуняша через серое окно.

Её голос шёл из мира Большинства и всё же оставался отдельным.

— Временное товарищество принимает? — спросила Эва.

Крайнов прочёл.

— Да.

— Не за всех.

— За себя. Остальные подписывают отдельно.

Воронцов составлял приложение о правах работников. Молодой Молчанов добавил запрет создавать тела или переносить память без отдельного согласия носителя. Зорич потребовал, чтобы техническое описание опасности публиковалось до испытания.

— Тогда конкуренты украдут разработки, — возразил мастер.

— Не полную схему. Условия риска.

— Кто проверяет полноту?

— Независимые инженеры.

— Где их взять?

— Обучить.

— Сколько лет?

— Начать сегодня.

Спор становился громче, но никто не пытался заменить его общим голосом. Мир Большинства оставался открытым маленькой дверью. Некоторые пассажиры подходили к Дуняше и слушали, как люди снаружи учатся принадлежать месту, не исчезая в нём.

В конторе Елена Павловна разговаривала с Александром.

— Ты хочешь остаться? — спросила она.

— Да.

— Не ради мастерской?

— Ради тебя. Михаила. Варвары. Хочу узнать Егора и Елену, если они позволят. Хочу хотя бы раз пожить после проекта.

— Тогда этого достаточно.

— Суд может решить иначе.

— Суд определяет имущество. Не твою жизнь.

— Моя жизнь удерживает имущество.

— Пока мы соглашаемся с формулировкой.

— Ты предлагаешь отказаться от имени Александра?

— Нет.

— От тела?

— Нет.

— Что тогда?

— Завершить право собственности, не завершать жизнь.

— Документ связывает.

— Документ написал человек, который считал смерть единственной границей передачи.

— Я.

— Ты изменился.

Александр смотрел на механическое сердце под рубашкой.

— Если перепишу, Кирилл назовёт подделкой.

— Не переписывай прошлое. Откажись сейчас от права, которое оно сохраняет.

— Передать товариществу нельзя до смерти.

— Можно отказаться в пользу нераспределённой наследственной массы.

Воронцов услышал и вошёл.

— Тогда старшая ветвь примет автоматически.

— Если Кирилл тоже откажется.

Из соседней комнаты донёсся смех.

— Он не откажется, — сказал Александр.

— Настоящий Кирилл может.

— Род вернётся, как только предложат имущество.

— Значит, разговаривать в нулевом поле.

Эва принесла кварцевый обруч.

Кирилла посадили в центре пустой сборочной камеры. Нулевое поле погасило родовую искру. Мужчина стал выглядеть старше. Двадцать лет использования тела оставили следы, которые золотая функция скрывала: седину, истончённую кожу, дрожь рук.

Александр вошёл один.

Братья долго смотрели друг на друга.

— Ты жив, — сказал Кирилл.

— Частично.

— Удобно.

— Нет.

— Из-за тебя они взяли моё тело.

— Знаю.

— Нет. Ты выбрал сына вместо рода и оставил мне старшую ветвь.

— Я думал, ты справишься.

— Я пытался.

— И подписал приказ об убийстве.

Кирилл сжал кулаки.

— Моя рука.

— Твоё сопротивление было недостаточным.

— Это сказал Воронцов?

— Ты.

Кирилл отвернулся.

— Чего хочешь?

— Чтобы ты отказался от старшего права на мастерскую до суда.

— Тогда всё получат рабочие.

— Временно.

— А если суд оправдает?

— Сможешь требовать долю.

— Ты просишь отказаться от единственного, ради чего меня держали двадцать лет.

— Именно.

— Тогда они победили зря.

— Их победа не становится твоей жизнью только потому, что длилась долго.

Кирилл посмотрел на брата.

— Ты всегда говорил как хороший человек, когда за последствия платил кто-то другой.

Александр не возразил.

— Когда спрятал фамилию Вяземских, я остался разбираться со столицей. Когда разомкнул Михаила, проект взял меня. Когда составил завещание, не сообщил семье.

— Да.

— И теперь пришёл просить.

— Да.

— Почему не приказываешь как младший владелец?

— Не имею права.

— Почему не обещаешь прощение?

— Не могу.

— Что получу?

— Возможность впервые решить не как родовая функция.

— И тюрьму.

— Возможно.

Кирилл усмехнулся.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

— Лжёшь. Твоя семья полюбила его.

— Моя семья?

— Михаил, Варвара, их люди.

— Они не «мои».

— Уже научился.

Кирилл попросил бумагу.

Воронцов принёс, но не вошёл в поле. Кирилл собственноручно написал отказ от немедленного старшего права до окончания суда. Указал, что решение принято в нулевом поле без доступа родовой функции.

— Подпись? — спросил Александр.

— Какую фамилию?

Вопрос вернулся.

— Ту, которую считаешь своей.

Кирилл написал:

«Кирилл Павлович Вяземский».

Потом добавил:

«В уездной записи — Ярецкий. Обе относятся ко мне, но ни одна не подписывает вместо меня».

Александр забрал лист.

— Спасибо.

— Не благодари. Я хочу увидеть, как рабочие провалят заказ.

— Это уже достаточно личное желание.

— Убирайся.

До окончания отсчёта оставалось шесть часов.

Карсавин согласовывал условия банка. Он потребовал процент с заказа Ротенбурга, место наблюдателя в товариществе и гарантию, что защитный размыкатель не будет бесплатно передан другим городам.

— Наблюдатель без права решающего голоса, — сказала Эва.

— Тогда без кредита.

— Первый платёж уже обеспечен.

— Золотом с деревьев?

— Проверили. Это смола.

— Вы пытались расплатиться смолой?

— Я объявила, что не проверяли.

— Справедливо.

В итоге поручительство дал не город.

Архивные граждане добровольного сна предложили часть сохранённой материи в обмен на будущие механические интерфейсы. Каждый договор заключался отдельно. Кто-то вносил больше, кто-то отказывался. Банк получил не души и не память, а право на изготовленные корпуса после личного подтверждения заказчиков.

Карсавин перечитал условия.

— Раньше сделки были проще.

— Поэтому вы чуть не стали соучастником убийства, — сказал Воронцов.

— Я не заказывал.

— Финансировали систему, не задавая вопросов.

— Банкир не может проверять каждую монету.

— Тогда иногда будет отвечать за то, что предпочёл не знать.

Карсавин подписал.

— Суд установит.

— Именно.

До рассвета временное товарищество набрало восемьдесят три подписи «за», девятнадцать «против» и семь «недостаточно сведений». Последним дали доступ к счетам и ещё два часа. Пятеро изменили ответ на «за», один — на «против», один остался при своём.

— Большинство? — спросил пристав.

— Для временного управления достаточно согласия работников, которые принимают ответственность, — ответил Воронцов. — Несогласные сохраняют трудовые договоры или получают выплату при выходе.

— Кто определил?

— Они сами.

— Тогда зачем подпись государства?

— Чтобы сильная сторона не переписала условия завтра.

Пристав долго читал.

Потом поставил уездную печать.

Эва поставила знак Ротенбурга рядом.

Два правовых режима встретились на одном листе, не сливаясь.

Защитный размыкатель показал:

«ДО ПЕРЕДАЧИ: ТРИ ЧАСА».

— Почему не остановился? — спросил Михаил.

— Договор временный, — сказал Воронцов. — Наследственный вопрос не решён.

— Но мастерскую не заберут утром?

— Нет.

— Тогда пусть считает.

Александр вышел во двор на рассвете.

Липовый Ключ был серым, мокрым и живым. Котельная снова дала пар. Рабочие запускали станки по отдельным подтверждениям. Это занимало дольше, чем при одном хозяине. Первый заказ задержался на двадцать минут из-за спора о защитном кожухе.

Зорич был счастлив.

— Наконец-то производственная система, которая раздражает всех одинаково.

— Это не цель, — сказал Молчанов.

— Побочный признак.

Сергей прошёл собеседование у Крайнова.

— Образование? — спросил рабочий.

— Инженер-программист.

— Что программировали?

— Вероятностные переходы.

— Полезное у нас?

— Могу считать управляющие контуры.

— Взрывали мастерские?

— Косвенно — несколько миров.

Крайнов посмотрел на Михаила.

— Берём?

— С испытательным сроком.

— Зарплата?

— Как у нового инженера.

Сергей возмутился:

— Я старше всей вашей системы.

— По местному стажу — первый день.

— Справедливо.

— Ненавижу, когда вы так быстро соглашаетесь, — сказала Варвара.

Она не вступила в товарищество. Попросила отдельный договор на безопасность маршрутов и право отказаться от приказа, если тот превращает людей в функции. Эва заметила, что это и так входит в Хартию. Варвара ответила, что полезные положения лучше писать дважды, особенно после опыта двух фамилий.

Егор и Елена получили комнаты в доме возле мастерской. Не детские комнаты будущей семьи. Две отдельные, с дверями и правом самим выбирать, когда впускать взрослых. Елена выбрала окно на котельную. Егор — на железную дорогу.

Анна осталась с Еленой Павловной до решения о собственном попечительстве. Лёша и Мария жили в соседнем доме, соединённом пневматической трубой, которую дети использовали для передачи записок вместо официальных сообщений.

Мир начинал становиться бытовым.

И именно это делало происходящее настоящим.

За час до конца отсчёта Воронцов собрал в конторе основные показания.

Дуняша говорила через частную дверь Большинства.

Верейский сидел в нулевых наручниках.

Кирилл — отдельно.

Карсавин присутствовал как свидетель сделки и возможный обвиняемый в сговоре.

— Кто убил Левина? — спросил Воронцов.

Верейский молчал.

Дуняша сказала:

— Он.

— Видели удар?

— Видела, как он вошёл. Слышала выстрел. Потом увидела ожог на руке.

— Этого недостаточно для прямого доказательства, — заметил Карсавин.

— В цилиндре есть запись, — сказал Михаил.

Молчанов подключил металлический носитель к размыкателю.

На стене появилась память Левина.

Он стоял в мастерской ночью. Перед ним находился Верейский.

— Долг поддельный, — говорил Левин. — Александр не ставил вторую печать.

— Вам заплатили за испытания, а не за выводы.

— Я передам Михаилу.

— Его нет.

— Варваре.

Верейский достал пистолет.

Запись оборвалась до выстрела, но на полированной панели отразился ещё один человек.

Не Кирилл.

Карсавин.

Банкир побледнел.

— Я не был там.

Отражение повернулось.

Это был его отец, умерший двенадцать лет назад.

— Старый Карсавин финансировал проект, — сказал Александр. — Теперь понятно, откуда первый долг.

Нынешний банкир смотрел на отцовское лицо.

— Я унаследовал счета.

— И обязательства, — заметил Воронцов.

— Не преступления.

— Верно. Но если банк получил выгоду, придётся вернуть.

Карсавин сжал губы.

— Сколько?

— Установит суд.

— Тогда я заинтересован в работе товарищества.

— Уже.

Верейский понял, что остался один.

— Левин первым выстрелил.

— Где оружие? — спросил Воронцов.

— Унёс.

— Зачем?

— Испугался.

— А Дуняшу пытались запереть из страха?

— Она была нестабильна.

— Медицинское заключение?

— Врач умер.

Нина положила на стол бумагу.

— Я осмотрела Дуняшу через взаимный интерфейс. Признаков одержимости контуром нет. Следы старого усыпляющего эфира есть.

Верейский посмотрел на Кирилла.

— Приказ подписал он.

Кирилл ответил:

— Моей рукой.

— Значит, вы виноваты.

— Частично. Вы могли отказаться.

— Род уничтожил бы меня.

— Возможно.

— Легко говорить теперь.

— Нет.

Они сидели напротив друг друга: человек, чьё тело использовала функция, и человек, который исполнял её приказ, сохраняя собственную волю. Суду предстояло различить принуждение, участие и выгоду. Ни одна машина больше не давала готового ответа.

Воронцов закрыл протокол.

— До разбирательства Верейский остаётся под стражей. Кирилл — под надзором в нулевой области. Карсавин сохраняет свободу с запретом уничтожать банковские архивы.

— А мастерская? — спросил Михаил.

— Временное товарищество приступает к заказу.

Защитный размыкатель показал последние десять минут.

Все собрались возле него.

— Что произойдёт на нуле? — спросила Варвара.

Зорич пожал плечами.

— Либо признает передачу, либо попытается найти наследника.

— Мы снова к этому пришли.

— Старые машины настойчивы.

Александр положил ладонь на прибор.

— Я отказываюсь от права собственности на мастерскую.

«ОТКАЗ НЕ ЗАВЕРШАЕТ НАСЛЕДСТВЕННУЮ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ».

Кирилл из нулевой камеры произнёс:

— Я отказываюсь от старшего права до суда.

«ВРЕМЕННЫЙ ОТКАЗ».

Михаил подошёл.

— Я отказываюсь принимать родовую искру.

«НАСЛЕДНИК БЕЗ ИСКРЫ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРИЗНАН».

— Тогда не признавай.

«ТРЕБУЕТСЯ ВЛАДЕЛЕЦ».

Крайнов положил на корпус договор товарищества.

— Владельца нет. Есть восемьдесят восемь участников.

«КОЛЛЕКТИВНЫЙ НОСИТЕЛЬ НЕСТАБИЛЕН».

Дуняша сказала через окно:

— Отдельные голоса могут жить рядом.

ПИЧ включился.

Восемьдесят восемь ритмов вошли в прибор, не сливаясь.

Отсчёт дошёл до нуля.

Размыкатель раскрылся.

Внутри не было искры.

Только пустое гнездо, вокруг которого находились отдельные контакты.

«НАСЛЕДНИК НЕ ОПРЕДЕЛЁН».

Михаил ждал.

«ПЕРЕДАЧА СОБСТВЕННОСТИ НЕВОЗМОЖНА».

Кирилл улыбнулся из камеры.

— Значит, всё останется в наследственной массе.

На панели появилась третья строка:

«ПЕРЕДАЧА ОТВЕТСТВЕННОСТИ ВОЗМОЖНА».

Контакты соединились с подписями товарищества.

Мастерская не получила единого владельца.

Каждый участник принял только собственную долю ответственности. Право пользоваться станками, обязанность обслуживать долг, участие в решениях и возможность выйти по объявленным условиям.

Кирилл перестал улыбаться.

Александр убрал руку.

Механическое сердце продолжало биться.

Он сохранил жизнь, не сохранив власть.

Михаил посмотрел на вывеску.

«Мастерская наследников А. П. Ярецкого» исчезла.

Вместо неё проступило:

«ЛИПОВОКЛЮЧСКАЯ МЕХАНИЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ».

Ниже:

«ТОВАРИЩЕСТВО ОТДЕЛЬНЫХ УЧАСТНИКОВ».

Рабочие зааплодировали, но размыкатель внезапно снова включился.

На панели появился скрытый раздел, который раньше закрывала проверка искры:

«ЗАВЕРШЕНИЕ ВТОРОГО ЗАПУСКА».

Михаил побледнел.

Так назывался эксперимент, с которого началось его пробуждение после двадцати лет внутри Сергея.

— Почему он здесь? — спросил Сергей.

Зорич прочитал схему.

— Проект Наследника использовал мастерскую как дальний предохранитель. Пока искра Михаила отсутствовала, второй запуск считался незавершённым.

— Что требуется для завершения?

На панели возникли два варианта:

«ВОССТАНОВИТЬ ИСКРУ НАСЛЕДНИКА».

«УДАЛИТЬ НАСЛЕДНИКА ИЗ РОДОВОЙ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ».

Варвара подошла ближе.

— Второе означает смерть?

— Не знаю, — ответил Зорич.

Первый заговорил через Лёшу:

— Нет. Удаление всех родовых связей.

— Каких?

— Памяти Александра и Елены Павловны о нём как о сыне. Памяти Варвары как о брате. Столичной и уездной записи. Первого Михаила. Всех машин, которые определяли его наследником.

Елена Павловна схватила сына за руку.

— Тогда он останется жив?

— Да.

— Но мы забудем?

— Все, кроме него.

Михаил смотрел на два варианта.

Восстановить искру — значит снова впустить родовую функцию.

Удалить себя из последовательности — сохранить отдельность ценой семьи, имени и всей общей истории.

На панели появился срок:

«ДО АВТОМАТИЧЕСКОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ИСКРЫ: ТРИ ДНЯ».

Защитный размыкатель раскрыл гнездо.

Внутри лежала маленькая золотая искра, сохранённая Александром в ночь первого запуска.

Она узнала Михаила.

И потянулась к его сердцу.