Глава 48. Наследник без искры

Золотая искра поднялась из гнезда защитного размыкателя и остановилась перед грудью Михаила.

Она была меньше ногтя, но мастерская узнала её раньше, чем люди. Погасшие лампы вспыхнули. Станки провернули валы. В котельной сам собой открылся родовой клапан, который рабочие ещё не успели отсоединить от общей магистрали. На обоих концах цеха проявились две надписи: уездная «ЯРЕЦКИЕ» и столичная «ВЯЗЕМСКИЕ».

Искра помнила Михаила ребёнком.

Помнила пустоту в его груди.

Помнила руку Александра, вынимавшую золотое зерно из тела сына в ночь первого запуска.

И теперь возвращалась домой.

— ПИЧ! — крикнул Зорич.

Молодой Молчанов ударил по рычагу индивидуальных частот. Восемьдесят восемь отдельных ритмов разошлись по проводам мастерской. Искра дрогнула, но не остановилась. Она не пыталась объединить работников. Её целью был единственный человек, для которого её создавали.

Михаил отступил.

Золотое зерно последовало.

— Не трогайте руками, — предупредил Александр. — Она войдёт через кожу.

— Кварцевое поле? — спросила Варвара.

Эва Рот подняла браслет.

— Может разрушить.

— Саму искру?

— Или то, к чему она привязана.

— То есть Михаила.

— Возможно.

— Ненавижу это слово.

Варвара встала между братом и золотым зерном.

Искра остановилась у её груди, словно проверяя другую ветвь рода. На мгновение по рукам Варвары прошёл золотой свет. Машина увидела родственную связь и попыталась использовать её как короткий путь.

Она ударила искру металлической спинкой кровати.

Золотое зерно отлетело к потолку.

— Работает, — сказала Варвара.

— Ты могла получить родовую функцию, — произнёс Александр.

— Не получила.

— Повезло.

— Нет. Не согласилась.

Искра снова двинулась к Михаилу, теперь осторожнее.

Он не убегал. Смотрел на неё и пытался понять, что именно вернётся в тело. Не общая память предков: её уже разделили. Не власть над мастерской: размыкатель передал ответственность товариществу. Не личность первого Михаила Григорьевича: тот получил собственный носитель.

Но машины называли золотое зерно его искрой.

Значит, внутри находилась часть его самого.

— Отец, — сказал Михаил. — Что ты извлёк в ночь первого запуска?

Александр не ответил сразу.

Елена Павловна повернула к нему голову.

— Ты говорил, родовую функцию.

— Я так думал.

— Что именно сделал?

— Прибор показывал, что тело Михаила несовместимо с контуром. Искра разрушала нервную систему. Я разомкнул связь и поместил золотой узел в защитное гнездо.

— Память была внутри?

— Часть.

— Какая?

— Три года до запуска. Некоторые ощущения. Способность распознавать семью.

Михаил почувствовал холод.

— Ты вынул из меня три года?

— Не полностью. У тебя сохранились события.

— Но?

— Исчезла эмоциональная привязка к родовому контуру.

— Не к контуру. К людям?

— Я не знал, где заканчивалось одно и начиналось другое.

Елена Павловна убрала руки с плеч мужа.

— Поэтому после первого запуска он перестал узнавать дом?

— Дом узнавал.

— Но не хотел идти к тебе.

— Да.

— Ты говорил, испуг прошёл.

— Я надеялся.

Михаил смотрел на искру.

В памяти его детства действительно существовал разрыв. Он знал, как выглядела мастерская до первого запуска. Помнил запах яблок в кладовой, зелёное платье матери, Варвару, уснувшую под чертёжным столом. Но воспоминания казались описанием чужой жизни. После пробуждения внутри Сергея он считал это последствием двадцати лет сна.

Теперь выяснилось: часть связи с семьёй двадцать лет лежала в металлическом гнезде.

— Если приму, — спросил он, — буду любить вас сильнее?

Александр побледнел.

— Возможно.

— Тогда это не просто функция.

— Нет.

— И ты скрывал.

— Я боялся, что решишь вернуть только ради нас.

— А сейчас машина собирается решить сама.

До автоматического восстановления оставалось два дня, двадцать три часа и пятьдесят семь минут. Отсчёт шёл по липовоключскому времени — местному 732 году от Основания уезда. Воронцов проверил западную переводную таблицу: там наступил листопад 1893 года. Первые записи о проекте относились к 1881-му по западному календарю и к 720-му по уездному. Две даты, долго выглядевшие противоречием, описывали один и тот же период.

— Запишите оба календаря в протокол, — сказал Михаил.

— Уже, — ответил Воронцов.

— И фамилии.

— Обе.

— И то, что Лавров было ложным именем Сергея, а не третьей ветвью рода.

Сергей, сидевший у стены с перевязанным плечом, поморщился.

— Это обязательно сейчас?

— Мы заканчиваем старые ошибки.

— Тогда запишите: Сергей Викторович Волков, при первом появлении назвался Сергеем Лавровым по фамилии матери, потому что не доверял людям с ружьями.

— Справедливо, — сказала Варвара.

— У тебя было ружьё.

— Поэтому справедливо вдвойне.

Воронцов внёс уточнение. Ни одна запись не изменила физическую угрозу, но мастерская перестала путать Сергея с одной из скрытых родовых ветвей. На панели погас третий маршрут, который пытался вести в несуществующий архив Лавровых.

Искра опустилась ниже.

Варвара снова подняла металлическую спинку, но Михаил остановил её.

— Если разрушим, потеряю часть себя.

— Если впустишь, она может вернуть род.

— Значит, нужно разделить.

— На что?

— Моё и не моё.

Зорич подошёл ближе, прикрыв глаза защитными стёклами.

— Технически искра состоит из трёх слоёв. Первый — личная память. Второй — родовой ключ. Третий…

— Что? — спросил Молчанов.

— Не вижу. Он маскируется под пустоту.

Первый Михаил Григорьевич вышел из родового поезда. Новое тело ещё двигалось чуть медленнее мысли, но взгляд оставался ясным.

— Третий слой — право повторения, — сказал он.

— Откуда знаешь? — спросил Михаил.

— Меня создавали так же. Каждая искра Наследника содержит разрешение проекту собрать следующего носителя, если нынешний откажется.

— То есть если я приму, второй запуск завершится?

— Нет. Продолжится через тебя.

— А если удалю себя из родовой последовательности?

— Право повторения перейдёт к ближайшему подходящему ребёнку.

Все посмотрели на Егора и Елену.

Дети стояли у дверей мастерской. Егор сжал билет мира Большинства. Елена коснулась белой линии на руке.

— Мы не дети этой линии, — сказала она.

— Машине достаточно возможного родства, — ответил Первый Михаил.

Варвара опустила спинку кровати.

— Значит, оба варианта на панели ведут к одному. Искра должна получить носителя.

— Проект строили для непрерывности, — сказал Александр. — Он не умеет завершаться без Наследника.

— Тогда научится.

Михаил протянул ладонь.

Золотая искра коснулась кожи.

Боль пришла не сразу. Сначала вернулось тепло материнских рук. Не знание, что Елена Павловна держала его после болезни, а ощущение безопасности, которого не хватало памяти. Потом голос Варвары в кладовой. Она просила достать банку варенья, обещала половину и съела почти всё. Затем отец, пахнущий металлом и табаком, поднимал сына к окну первого прибора.

Воспоминания были его.

Но вместе с ними двигалось другое.

«ПРИНЯТЬ РОД».

«ПРИЗНАТЬ СТАРШИНСТВО».

«ПЕРЕДАТЬ ИСКРУ».

Михаил сжал пальцы.

Золотое зерно вошло в ладонь наполовину. По руке проступили две фамилии. В груди пустота ждала заполнения, и тело отозвалось мучительным облегчением. Ему действительно не хватало этой части. Отказаться теперь означало не защитить отдельность, а снова позволить машине удерживать украденное.

— ПИЧ на личную частоту! — приказал он.

— Какую? — спросил Зорич.

— Не знаю.

— Нужен ритм.

Елена Павловна подошла.

— Пульс.

— Он меняется.

— Именно.

Она положила пальцы на шею сына. Не машина. Не родовая печать. Рука матери, привычка которой раздражала Михаила и потому принадлежала их настоящей связи.

— Семьдесят восемь, — сказала она. — Восемьдесят один. Семьдесят пять.

Молчанов настроил клапан на неравномерный ритм.

Родовой слой пытался сохранить идеальную частоту. Личная память следовала живому сердцу и менялась вместе с ним.

Зорич увидел границу.

— Держи!

Он ввёл тонкую кварцевую пластину между слоями искры.

Золотое зерно раскрылось.

Из него вышли два света. Тёплый, неровный вошёл в руку Михаила. Холодный, геометрически точный остался висеть над размыкателем.

Третий слой спрятался внутри личной памяти.

Михаил почувствовал.

Право повторения прикрепилось к образу Варвары в детстве. Проект использовал любовь как мост к следующей ветви.

— Не вытаскивай весь образ, — сказал он.

— Я не вижу границу, — ответил Зорич.

— Она украла варенье.

— Очень значимый технический параметр.

— Банка стояла в кладовой. Варваре было девять. Лягушек было четыре.

— Что из этого чужое?

Михаил закрыл глаза.

В настоящем воспоминании Варвара сидела на подоконнике, болтала ногами и отрицала очевидное. В машинной копии она стояла рядом с будущим наследником и передавала ему золотую искру.

— Будущего ребёнка не было.

— Нашёл.

Зорич повернул пластину.

Третий слой вырвался наружу чёрно-золотой нитью. Он попытался уйти к Егору, затем к Елене. Дети отступили в разные стороны.

Анна раскрыла знак двери, готовая закрыть маршрут.

— Не уничтожай, — сказал Первый Михаил. — Пока существует право повторения, проект можно судить как отдельную функцию. Если разрушить, он восстановится из родовой книги.

— Куда его? — спросила Варвара.

Воронцов поднял пустой формуляр.

— В отдельный носитель без права действия.

— Бумага не удержит.

— Тогда в стеклянное реле, — предложил Алексей Белый.

Его световое лицо появилось над устройством Молчанова.

— Там уже ты, — сказал инженер.

— Я требовал отдельное тело. После переноса реле останется пустым.

— Тело не готово.

— Закончите сегодня.

— Невозможно.

— Вы сами говорили, что возможное и обязательное не одно.

— Не так.

— Но красиво.

Первый Михаил Григорьевич посмотрел на своё новое тело.

— Осталась запасная основа. Её готовили для нестабильности переноса.

— Она не развита, — сказал Молчанов.

— Достаточна для световой формы.

— Вы предлагаете отдать Алексею?

— Не отдать. Предложить.

Алексей Белый замолчал. Он много лет существовал реле, функцией разделения сигналов. Отдельное тело означало ограничение: один возраст, одно место, невозможность проходить по всем проводам сразу.

— Я согласен осмотреть носитель, — сказал он. — До окончательного переноса решение не подтверждаю.

— Разумно, — заметил Воронцов.

— Раздражающе, — добавил Молчанов.

Чёрно-золотую нить поместили в освободившуюся половину реле. Проект Наследника немедленно попытался назвать Алексея следующим носителем, но тот произнёс:

— Я не согласен быть наследником.

Реле выдержало.

Личная часть искры вошла в Михаила полностью.

Он согнулся.

Елена Павловна удержала сына, но не прижала. Варвара стояла рядом и ждала, пока он сам поднимет голову.

Михаил снова помнил дом не только событиями.

Боль не превратилась в прощение.

Он чувствовал любовь к отцу и одновременно ярость за украденные годы. Тепло к матери не отменяло того, что она не заметила подмены. Связь с Варварой стала глубже, но не сделала её защитной функцией.

— Ты? — спросила сестра.

— Я.

— Что я спрятала в кровати?

— Не лягушек. Их у Михаила Григорьевича прятала другая Варвара.

Она застыла.

Михаил улыбнулся.

— Ты спрятала пружину от первого прибора, потому что отец запретил разбирать. Потом обвинила меня.

— Неправда.

— Правда.

— Значит, ты.

Елена Павловна коснулась его пульса.

— Перестань.

Она убрала руку.

— Хорошо.

Михаил взял её ладонь и вернул на место.

— Не навсегда.

Защитный размыкатель проверил тело.

«ЛИЧНАЯ ПАМЯТЬ ВОССТАНОВЛЕНА».

«РОДОВАЯ ИСКРА ОТСУТСТВУЕТ».

«ПРАВО ПОВТОРЕНИЯ ИЗЪЯТО».

Отсчёт до автоматического восстановления остановился.

Но второй запуск оставался незавершённым.

На панели появились слова:

«НАСЛЕДНИК ЖИВ».

«НАСЛЕДНИК НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ РОДУ».

«ОШИБКА ОПРЕДЕЛЕНИЯ».

Михаил положил ладонь на корпус.

— Не ошибка.

Машина ответила:

«НАСЛЕДНИК БЕЗ ИСКРЫ НЕ ИМЕЕТ ФУНКЦИИ».

— Верно.

«ТОГДА ПОЧЕМУ ОН СОХРАНЁН?»

Вопрос был старше всех машин.

Проект не понимал существования человека, который не выполнял назначение.

— Потому что жив, — сказала Елена Павловна.

«НЕДОСТАТОЧНО».

— Для тебя, — ответила Варвара.

«КТО НАСЛЕДУЕТ ПРОЕКТ?»

Михаил посмотрел на людей в мастерской.

— Никто.

«КТО ОТВЕТИТ ЗА ПОСЛЕДСТВИЯ?»

— Каждый за собственные действия, — сказал Воронцов.

«КТО СОХРАНИТ ЗНАНИЯ?»

— Архив с правом доступа и отказа, — ответил Молчанов.

«КТО УПРАВЛЯЕТ МАСТЕРСКОЙ?»

— Товарищество, — сказал Крайнов.

«КТО ЯВЛЯЕТСЯ НАСЛЕДНИКОМ АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА?»

Михаил посмотрел на отца.

— В имущественном смысле — установит суд. В человеческом я его сын, если мы оба признаём связь.

Александр кивнул.

— Признаю.

«КТО ЯВЛЯЕТСЯ НАСЛЕДНИКОМ РОДА?»

— Род закончился как единая функция.

Золотые буквы «ВЯЗЕМСКИЕ» и старая надпись «ЯРЕЦКИЕ» погасли. Не исчезли из документов. Перестали быть командами.

Защитный размыкатель долго молчал.

Потом выдал:

«ВТОРОЙ ЗАПУСК ЗАВЕРШЁН БЕЗ НАЗНАЧЕНИЯ НАСЛЕДНИКА».

По мастерской прошёл тихий механический щелчок.

Все родовые замки открылись.

Дверь в подвал.

Шкаф Александра.

Сейф с неопубликованными чертежами.

Камера, где хранилась первая машина.

Каждый предмет перестал ждать одного хозяина.

Михаил стоял в центре цеха без золотой искры и впервые не чувствовал себя неполным.

— Вот теперь название подходит, — сказал Сергей.

— Какое?

— Наследник без искры.

— Я больше не наследник проекта.

— Зато принял последствия, от которых мог отказаться.

— Это не наследование.

— Хорошо. Значит, название неправильное.

— Нет, — сказала Варвара. — Теперь правильное. Просто не так, как хотел род.

Воронцов закрыл протокол второго запуска.

— Для юридического завершения потребуется суд.

— Когда? — спросил Карсавин.

— Сегодня.

— Губернский суд не прибудет.

— Не губернский. Первый совместный суд маршрутов, уезда и Ротенбурга.

— Здесь?

— В мастерской.

— Это производственное помещение.

— После мира Большинства я предпочитаю помещения с отдельными стульями.

К полудню приехали представители уезда, рабочие, архивные граждане и наблюдатели из имперской области. Суд не мог окончательно изменить губернское право, но мог решить вопросы временного управления, личного статуса, подделки документов и допустимости маршрутов.

Дуняша согласилась дать показания через дверь.

Верейский потребовал признать её физически отсутствующей.

Воронцов ответил:

— Вы тоже двадцать лет пользовались приказом физически отсутствующего рода.

Карсавин предоставил банковские книги. В них обнаружились платежи старого Карсавина Верейскому и семейному совету Вяземских. Нынешний банкир не наследовал уголовную вину отца, но банк наследовал неправомерно полученные активы.

— Я верну разницу после оценки, — сказал он.

— С процентами, — ответил Крайнов.

— Вы ещё не научились быть предприятием, а уже разговариваете как кредитор.

— Быстро учимся.

Кирилл подтвердил существование родовой функции и собственное частичное участие. Суд не освободил его от ответственности, но признал невозможным считать все двадцать лет единым непрерывным умыслом. Каждое действие предстояло разбирать отдельно.

Верейский слушал и становился всё мрачнее.

Когда включили запись убийства Левина, он не выдержал.

— Я выполнял приказ!

Дуняша стояла в дверном окне серого мира.

— Выстрелил кто?

— Я.

— Забрал документы кто?

— Я.

— Пытался запереть меня кто?

Верейский опустил голову.

— Я.

— Почему?

— Ты видела.

— Вот теперь достаточно.

Она не плакала. Большинство за её спиной слышало признание, но не повторяло. Этот голос принадлежал только убийце.

Суд постановил оставить Верейского под стражей до губернского разбирательства. Кирилла — в открытой нулевой области с правом встреч, защитником и медицинским наблюдением. Карсавину запретили уничтожать архивы; банк обязан был финансировать работу мастерской в счёт спорно полученных процентов.

Временное товарищество признали законным до окончательного решения.

Дуняшу признали дочерью Левина и стороной дела.

— Могу вернуться позже? — спросила она.

— Дверь принадлежит вам, — сказал судья.

— Не миру?

— Вам.

— Тогда пока останусь.

— Почему? — спросил Михаил.

— Здесь уже появились семь отдельных комнат. Люди учатся уходить и возвращаться. Кто-то должен вести список тех, кого Большинство раньше не считало людьми.

— Это работа Воронцова.

— У него свой суд.

— Значит, ваша?

— Если будут платить.

Карсавин вздохнул.

— Даже другой мир требует смету.

Суд назначил ей оплату из фонда маршрутов.

Вечером Алексей Белый осмотрел запасное тело. Оно представляло собой световой каркас внутри прозрачной оболочки. Не человеческое, но способное двигаться отдельно от реле.

— Я не хочу имитировать человека, — сказал Алексей.

— Не обязан, — ответил Молчанов.

— Оставлю световой глаз.

— Твой выбор.

— И возможность подключаться к приборам только с разрешения владельца.

— Разумно.

— Ты расстроен.

— Я привык, что ты внутри реле.

— Это не основание удерживать.

— Знаю.

— Поэтому расстроен?

Молчанов усмехнулся.

— Поэтому отпускаю.

Перенос прошёл без торжества. Алексей сделал три шага, упал, поднялся и заявил, что гравитация переоценена. Пустое реле заперли вместе с правом повторения проекта. Воронцов оформил функцию отдельным обвиняемым объектом без права искать носителя.

Егор и Елена наблюдали из дверей.

— Теперь машина не выберет нас? — спросил мальчик.

— Эта — нет, — сказал Михаил.

— А другие?

— Будете отвечать сами.

— Плохая защита.

— Честная.

Елена посмотрела на него.

— Ты вернул память семьи и не стал их наследником?

— Да.

— Можно помнить родителей другой линии и не быть обязанной повторять дочь?

— Можно.

Она долго молчала.

— Тогда я хочу попробовать узнать вас нынешних.

Варвара стояла на другом конце цеха и слышала.

— С чего? — спросила она.

— Ты правда украла варенье?

— Клевета.

— Значит, с допроса.

— Уже похожа на семью, — сказал Сергей.

Варвара ткнула его в здоровое плечо.

Ночью защитный размыкатель перенесли в центр восстановленного первого цеха. Он больше не искал владельца, но мог работать как основа новой системы безопасности маршрутов. Для запуска требовалось проверить все отдельные контуры.

Михаил задержался один.

По крайней мере, думал, что один.

Из открытого сейфа Александра донёсся шорох.

Внутри лежал старый лист, написанный рукой Марии Сергеевны. Его не было среди документов суда.

«ВТОРОЙ ЗАПУСК НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ».

Михаил почувствовал усталость, почти ярость.

— Нет.

Он хотел порвать лист, но заметил продолжение:

«ПОСЛЕДНИМ ДОЛЖЕН СТАТЬ НЕ ЭКСПЕРИМЕНТ, А ЗАПУСК, ПОСЛЕ КОТОРОГО МАШИНА НЕ ПОТРЕБУЕТ ЧЕЛОВЕКА В КАЧЕСТВЕ ЧАСТИ МЕХАНИЗМА».

Ниже находилась схема.

Не четвёртого эксперимента.

Схема обычного защитного устройства, которое могло соединять миры только при совпадении объявленных условий.

В углу стояла дата по двум календарям: 732/1893.

И подпись:

«СОФЬЯ ВЯЗЕМСКАЯ».

Михаил вспомнил Софью, чья линия оставалась рассеянной между архивом, первым проектом и памятью Молчанова.

На обратной стороне было написано:

«ЕСЛИ ВЫ ЧИТАЕТЕ ЭТО, ЗНАЧИТ, Я НЕ СУМЕЛА ВЕРНУТЬСЯ ОТДЕЛЬНО. НЕ ВОССТАНАВЛИВАЙТЕ МЕНЯ ИЗ ЧУЖИХ ВОСПОМИНАНИЙ».

Последняя строка появилась только под теплом его руки:

«НО ПЕРЕД ПОСЛЕДНИМ ЗАПУСКОМ ПРОВЕРЬТЕ ПУСТОЕ РЕЛЕ. ПРАВО ПОВТОРЕНИЯ — НЕ ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО В НЁМ ЖДЁТ ТЕЛА».

Из запертого реле донёсся стук.

Три коротких удара.

Два длинных.

Сигнал старой мастерской означал:

«ЖИВОЙ ЧЕЛОВЕК ВНУТРИ».