Глава 7. Цена фамилии

Михаил первым отвёл взгляд.

Не потому, что испугался разоблачения. Он просто не мог понять, каким образом восемнадцатилетняя дочь типографа разглядела в треснувшем стекле другой мир.

В столовой стало настолько тихо, что слышалось потрескивание фитиля в обычной масляной лампе. Эфирное освещение после ночной перегрузки не включали.

Нина Корсакова положила пластину на стол.

— Выражение было неудачным, — сказала она.

— Очень, — согласился Михаил.

— Я имела в виду другой тип настройки. Не местный.

— Насколько не местный?

— Не знаю. Никогда такого не видела.

— Тогда почему сказали про иной мир?

Нина указала на два отпечатка.

— Контур человека формируется вместе с телом. Его линии повторяют рост костей, расположение сосудов, старые травмы. Ваш основной рисунок именно такой. Второй наложен поверх, но ведёт себя не как искусственная вставка.

— А как?

— Как будто считает тело своим.

Варвара подошла ближе.

— Такое бывает при одержимости?

Михаил почувствовал, как напряглись плечи.

— Одержимость существует? — спросил он.

— В дешёвых романах, — ответила Нина. — Лекари называют так распад личности после эфирной травмы. Человек слышит голоса, забывает себя, иногда перенимает чужие привычки. Но отдельного контура у голосов нет.

— Значит, это не оно.

— Я этого не говорила. Мой прибор предназначен для печатных матриц. Он мог исказить изображение.

Объяснение выглядело разумным. Слишком разумным, чтобы остальные забыли первую фразу.

— Кто-нибудь ещё способен провести такую проверку? — спросил Михаил.

— В академии. На кафедре внутренних структур.

— Там сообщат надзору?

— Если обнаружат неизвестный человеческийной канцелярии.

— Тогда пока обойдёмся без академии.

— Удобно, — заметила Варвара.

Он повернулся к сестре.

— Хочешь, чтобы меня забрали на исследование?

— Я хочу знать, кто сидит в теле моего брата.

Прямой вопрос снова оказался страшнее угрозы.

Игнат стоял у двери, скрестив руки. Нина делала вид, что рассматривает повреждённую пластину. Елена Павловна молчала.

Михаил мог солгать. Сослаться на последствия травмы, провалы памяти и несовершенство прибора. Это отсрочило бы разговор, но не отменило его. Варвара уже видела слишком много.

— Я не знаю, — сказал он. — Помню себя. И одновременно помню вещи, которых в этом мире нет. Другой дом, другую работу, другой город.

— Какой город? — спросила Варвара.

— Российский.

— Североград?

— Нет. Государство называлось Россией.

Нина подняла голову.

— У нас существовало Росское княжество. Четыреста лет назад.

— Не оно.

— Как вас звали? — спросила Елена Павловна.

Михаил посмотрел на мать.

— Сергей Лавров.

Она побледнела, но не отступила.

— А мой сын?

— Не знаю. Когда я очнулся, его сердце не билось. Возможно, он уже умер. Возможно, мы каким-то образом соединились. Его память во мне. Его чувства тоже.

— Удобное объяснение, — повторила Варвара, но голос дрогнул.

— Ничего удобного в нём нет.

— Ты носишь его лицо. Называешь его мать своей. Собираешься распоряжаться его наследством.

— Варя, — остановила её Елена.

— Нет, мама. Мы должны понимать!

— Я понимаю достаточно.

Мать подошла к Михаилу.

— Он мог солгать и не сделал этого.

— Это ничего не доказывает.

— Доказывает, что сейчас он доверяет нам больше, чем мы ему.

Варвара резко отвернулась к окну.

Михаил не испытывал облегчения. Признание ничего не решило. Михаил Ярецкий не вернулся. Его семья получила незнакомца с обрывками родной памяти и лицом сына.

— Если хотите, я не стану претендовать на имущество, — сказал он.

Елена Павловна посмотрела на него почти сердито.

— И что ты сделаешь?

— Найду работу.

— Без документов, полного образования и здорового контура? В мире, которого не знаешь?

— Я инженер.

— Здесь ты семнадцатилетний дворянин, едва окончивший гимназию.

— Спасибо, это я уже заметил.

— Тогда не говори глупостей. До вчерашнего дня это было привилегией моего сына.

Варвара неожиданно рассмеялась. Коротко и сквозь слёзы.

Напряжение ослабло, но не исчезло.

Игнат откашлялся.

— Я правильно понял, молодой господин теперь немножко покойник и немножко иноземец?

— Очень приблизительно.

— Работу мою знаете?

— Не вашу. Похожую.

— Значит, разберёмся. У меня ученики и похуже случались.

Для Игната вопрос оказался закрыт. По крайней мере на ближайшее время.

Нина убрала стекло в футляр.

— Я ничего не слышала.

— Почему? — спросил Михаил.

— Потому что неизвестный контур в живом человеке стоит дороже всей типографии моего отца. А люди, готовые столько платить, редко оставляют свидетелей.

— Разумно.

— Кроме того, Александр Павлович однажды помог моей семье. Я вернула долг.

Она поднялась.

— Чертежи оставлю. Это копии его ранних работ. Там нет внутренних контуров, только стабилизаторы накопителей.

— Мне понадобится ваша помощь.

— Уже понадобилась. Прибор стоил двадцать восемь рублей.

— Запишите в долг мастерской.

— Мастерская закрыта и должна больше, чем стоит.

— Тогда в мой личный.

— Вы тоже должны больше, чем стоите.

— Начинаю замечать общую закономерность.

Нина впервые улыбнулась.

— Я подуманые дома. Между конными экипажами двигались паровые омнибусы. На перекрёстках горели эфирные фонари, хотя до вечера оставалось несколько часов.

Прохожие узнавали герб Ярецких на дверце коляски.

Некоторые снимали шляпы. Другие показывали пальцем.

— Уже знают? — спросил Михаил.

— О вашей смерти сообщили в утреннем выпуске, — сказала Елена Павловна. — О возвращении напечатают вечером.

— Надеюсь, без некролога.

— Некролог был приличный. Варвара сохранила.

У здания Дворянского собрания собралась толпа газетчиков.

— Михаил Александрович! Правда ли, что вы воскресли благодаря запретной технике?

— Госпожа Ярецкая! Вы намерены продать источник Верейскому?

— Молодой господин, убийство Левина связано с долгами вашей семьи?

Павел Тихонович прокладывал дорогу, но один худой репортёр поднырнул под его руку.

— Скажите хотя бы, что вы чувствовали после смерти?

Михаил остановился.

— Разочарование.

— В чём?

— Газеты там ещё хуже.

Елена Павловна взяла его под локоть и повела к ступеням.

— Не разговаривай с ними.

— Почему? Он спросил.

— К вечеру ты узнаешь, почему.

Зал собрания напоминал небольшой театр. В центре полукругом стояли столы представителей дворянских родов. На галереях разместились промышленники, журналисты и приглашённые горожане.

Ярецким отвели три места в последнем ряду.

Аркадий Владиславович Верейский сидел ближе к председателю. Высокий, слегка седой, в безупречном тёмно-синем мундире. Он поднялся навстречу Елене Павловне и склонил голову.

— Рад, что ваш сын поправляется.

— Благодарю.

Верейский протянул руку Михаилу.

Его ладонь была тёплой и сухой. При соприкосновении в зубах возник короткий неприятный гул. Не сильный — просто контур этого человека работал с мощностью, заметно превышавшей всё, что Михаил чувствовал прежде.

— Михаил Александрович, — сказал промышленник. — Ваша настойчивость достойна отца.

— Надеюсь, его судьбу она не повторит.

Верейский не изменился в лице.

— Именно этого я и хочу избежать.

Заседание открыл князь Оболенцев, губернский предводитель дворянства. Сначала зачитали отчёт надзора: тяжёлая авария, нарушение режима испытаний, несанкционированный запуск защитного контура, два погибших, один раненый, возможная диверсия.

Формулировки были точными и убийственными.

Затем слово получил Верейский.

Он говорил без бумаг. Не обвинял Ярецких в преступлении, не упоминал долги, не требовал наказания. Напротив, несколько раз подчеркнул заслуги рода перед губернией.

И только после этого предложил передать Нижний источник под временное управление своего завода.

— Мы видим не злой умысел, а трагический итог упадка, — произнёс он. — Семья, потерявшая главу и большую часть специалистов, пытается сохранить наследие. Это достойно уважения, но эфир не признаёт добрых намерений. Нестабильный источник в двенадцати верстах от города представляет угрозу водопроводу, железной дороге и жителям.

На галерее зашептались.

— Завод принимает на себя все расходы по стабилизации, — продолжил Верейский. — Дом Ярецких сохранит право собственности и будет получать долю дохода. Когда мастерская вновь докажет способность безопасно работать, управление можно вернуть.

Предложение выглядело разумным. Именно поэтому было опасным.

— На какой срок? — спросил один из дворян.

— Пять лет с правом досрочного возврата по решению технического комитета.

Комитет, вероятно, Защитный контур запустили намеренно, использовав украденный ключ и поддельные документы. Подозреваемый задержан. Передавать источник третьему лицу до окончания расследования означает вознаградить тех, кто организовал диверсию.

— Вы обвиняете мой дом? — спокойно спросил Верейский.

— Я называю последовательность событий.

— На найденных деталях действительно стоит клеймо моего завода. Мы передали журналы поставок следователю. Ни одна из них не числится среди отгруженных Ярецким. Следовательно, детали украдены либо подделаны.

Он был готов.

Председатель повернулся к Михаилу.

— Как наследник лицензии желает высказаться?

Михаил поднялся.

Сотни глаз обратились к нему. Ещё вчера он руководил несколькими наладчиками и спорил с начальником цеха. Теперь от одной речи зависели дом, работа девяти человек и источник, стоимость которого он не представлял.

Красивые слова не помогут.

Нужен был измеримый срок и проверяемое обязательство.

— Ночью защитный контур направили на мастерскую, — сказал Михаил. — Если бы заряд дошёл до накопителей, здания больше не существовало бы. Человек, запустивший систему, задержан. Второго разыскивают.

— Это известно из отчёта, — произнёс князь Оболенцев.

— Тогда известно и другое. Источник не стал причиной аварии. Он выполнил команду, которую ему передали через управляющий узел.

— Управляющий узел принадлежит вашему роду, — заметил Верейский.

— Замок тоже принадлежит дому. Это не делает хозяина виновным, когда вор открывает его украденным ключом.

На галерее раздались смешки.

— Чего вы хотите? — спросил председатель.

— Десять дней.

Елена Павловна чуть повернула голову. Они не обсуждали этот срок.

— Для чего?

— Чтобы провести открытое испытание защиты мастерской. При свидетелях надзора, Дворянского собрания и независимых специалистов. Если мы не покажем безопасно работающий прибор, временное управление источником можно передать комитету.

— Десять дней не исправят многолетний упадок, — сказал Верейский.

— Тогда вам нечего опасаться.

Шёпот усилился.

Промышленник смотрел на Михаила с новым выражением. Не как на больного юношу. Как на участника торга.

— Какой именно прибор вы намерены представить?

— Защитный размыкатель для накопителей.

— Подобные устройства существуют.

— Существуют мастера, которые замечают аварию и отключают накопитель. Я хочу убрать— Автоматический размыкатель? — уточнил член технического комитета.

— Да.

— Он будет реагировать на мощность потока?

Михаил подумал о фазовом гуле.

— Не только на мощность. На расхождение между входом и возвратом.

Верейский едва заметно напрягся.

— Вы говорите о фазовой компенсации?

Термин ударил сильнее, чем угроза.

Михаил нигде его не употреблял. Не слышал от Игната, Нины или Воронцова. В найденных бумагах отца этой формулировки тоже не было.

— Возможно, — ответил он. — Пока это рабочая идея.

Председатель потребовал заключение надзора. Старший инспектор долго перечислял риски, но признал: контролируемое испытание маломощного образца допустимо.

Голосование прошло с небольшим перевесом.

Ярецким дали десять дней.

Если прибор не пройдёт испытание, Нижний источник перейдёт под управление технического комитета. До проверки мастерская сохраняла ограниченный допуск только на создание испытательного образца.

Это было больше, чем Михаил ожидал.

И меньше, чем требовалось.

После заседания Верейский догнал их в боковой галерее.

— Сильный ход, — сказал он. — Однако вы поставили источник на идею, которой ещё нет.

— Теперь придётся создать.

— Ваш отец однажды поступил так же.

— И что получил?

— Могилу.

Елена Павловна шагнула к нему, но Михаил остановил её.

— Это угроза?

— Предупреждение. Александр был талантлив, но считал осторожность разновидностью трусости. Вы пока производите иное впечатление.

Верейский достал из внутреннего кармана конверт.

— Здесь предложение о продаже мастерской. Дом останется вашей семье. Долги будут погашены. Варвара Александровна сможет вернуться на курсы, а вы — поступить в академию.

— В обмен на источник и архив отца.

— В обмен на избавление от чужих ошибок.

— Вы знали о втором контуре?

Впервые промышленник не ответил сразу.

— Что именно вы называете вторым контуром?

— Термин использовал отец в записи.

— Тогда советую выполнить его просьбу и не запускать.

— Вы видели запись?

— Нет.

— Но знаете термин «фазовая компенсация».

— Его употребляют специалисты.

— Игнат не употребляет. Надзор тоже.

— У Игната Савельевича другое образование.

Верейский протянул конверт.

Михаил не взял.

— Десять дней, Аркадий Владиславович.

— Девять с половиной.

Промышленник убрал предложение в карман и ушёл.

На улице их ждала толпа газетчиков. Репортёры уже знали результат голосования. Вопросы сыпались со всех сторон.

Павел Тихонович подозвал коляску.

Кучер не отвечал.

Он сидел на козлах, низко опустив голову. Сначала Михаил решил, что мужчина уснул. Затем увидел тонкую тёмную полосу на воротнике.

— Не подходите, — сказал он.

Поздно.

Кучер наклонился и упал на мостовую.

В его спине торчала короткая игла с красным оперением.

Толпа отшатнулась. Кто-то закричал. Лошади испуганно рванули, но Павел Тихонович успел перехватить поводья.

Михаил поднял взгляд на крыши.

На противоположном доме мелькнула фигура.

Он бросился через улицу.

— Миша! — крикнула мать.

Тело ещё не восстановилось, но страх и ярость придали сил. Михаил врезался плечом в прохожего, перескочил через корзину торговки и добрался до двери дома.

Она оказалась заперта.

Он отступил и посмотрел вверх.

На краю крыши появился человек в сером плаще. Лица не было видно. Незнакомец не убегал.

Он поднял руку и показал Михаилу небольшой латунный предмет.

Родовой знак в форме разомкнутого кольца.

Затем человек коснулся пальцами собственного горла.

Даже через уличный шум Михаил услышал голос.

Тот шёл не с крыши. Он прозвучал прямо внутри головы — низкий, знакомый по чужим воспоминаниям и похожий на голос Александра Ярецкого.

«Десять дней тебе не дадут. Примую линию, если хочешь узнать, кому принадлежит тело».

Фигура шагнула назад и исчезла.

В ту же секунду из коляски Ярецких донёсся высокий нарастающий свист.

Михаил обернулся.

Под сиденьем пульсировало голубое свечение.

Кто-то установил там накопитель, уже вошедший в разгон.

До взрыва оставались не минуты.

Секунды.