Глава 8. Допуск на троих

Свист под сиденьем стал выше.

Не громче — тоньше. Он уже не воспринимался как звук. Михаил ощутил его корнями зубов, костями лица, чёрным узлом под кожей запястья.

Накопитель вошёл в самоподдерживающийся разгон.

— От коляски! — крикнул он. — Все прочь!

Толпа не послушалась.

Люди отступили на несколько шагов, но продолжали смотреть. Кто-то указывал на мёртвого кучера. Газетчик в клетчатом пальто уже доставал из сумки фотографический аппарат. Лошади били копытами, натягивая постромки, а Павел Тихонович пытался удержать поводья.

— Бегите! — заорал Михаил. — Сейчас взорвётся!

Это слово подействовало лучше.

Толпа качнулась назад. Началась давка. Женщина возле ступеней упала, на неё едва не наступили. Полицейский свистел, размахивая руками, но только усиливал панику.

Елена Павловна стояла возле коляски.

— Мама, отойди!

— Лошади!

Она пыталась добраться до застёжки упряжи. Если животные рванут по улице вместе с разгоняющимся накопителем, коляска взорвётся среди толпы.

Михаил перебежал мостовую.

— Павел Тихонович, режьте постромки!

Управляющий выхватил складной нож. Первая кожаная полоса поддалась сразу. Вторая натянулась так сильно, что лезвие скользило, не оставляя следа.

Свист поднялся ещё на полтона.

Михаил опустился на колено и заглянул под сиденье.

Там находился цилиндр длиной примерно в две ладони. Его прижали к деревянному основанию двумя стальными скобами. От корпуса тянулась серебряная петля, замкнутая на небольшой чёрной пластине.

Устройство выглядело не как бомба. Скорее как грубо собранный промышленный узел, которому намеренно не оставили возможности отключиться.

Корпус уже светился.

По голубой поверхности пробегали тёмные волны. С каждым циклом они становились шире.

Михаил потянулся к серебряной петле.

Чёрный след на запястье обожгло.

— Не трогать! — крикнул кто-то из служащих собрания. — Обратный выброс!

Полезный совет опоздал.

Михаил и сам почувствовал: петля не была обычным проводником. Она удерживала два потока в противофазе. Разорвать её сейчас означало столкнуть их внутри корпуса.

Взрыв произойдёт немедленно.

Он оглянулся.

До ближайшего переулка — двадцать шагов. До чугунной водосточной решётки — шесть. По краю мостовой текла дождевая вода, но мелкий ручей не успеет принять выброс.

Сбросить цилиндр в канализацию?

Скобы удерживали его намертво.

— Топор! — крикнул Михаил.

Никто не двинулся.

— Дайте топор или лом!

Полицейский подбежал с короткой дубинкой. Газетчик протянул деревянный штатив от аппарата.

— Это всё, что есть!

Дерево не проводило эфир. По крайней мере, должно было проводить хуже металла.

Михаил просунул ножку штатива между скобой и сиденьем, навалился всем весом. Дерево затрещало. Скоба не поддалась.

Свист на мгновение оборвался.

В наступившей тишине он услышал испуганное дыхание лошадей.

Потом цилиндр ударил новой волной.

Окно на первом этаже Дворянского собрания лопнуло. Стекло посыпалось на ступени. Голубая дуга прошила металлическую обшивку коляски и ушла в колесо.

— Миша! — крикнула мать.

— Назад!

Он снова надавил на штатив.

Деревянная ножка сломалась.

Стальная скоба приподнялась на толщину пальца.

Недостаточно.

Михаил схватил обломок покороче, вставил глубже и дёрнул. Перед глазами потемнело. Рёбра отозвались болью, руки задрожали, но скоба выгнулась.

Цилиндр вывалился из крепления и повис на серебряной петле.

Его нельзя было бросить.

Нельзя было отключить.

Но можно было изменить условия, в которых он взорвётся.

Михаил увидел напротив здания небольшой городской фонтан. В каменной чаше плавали жёлтые листья. До него было шагов пятнадцать.

Слишком далеко, чтобы донести устройство.

Достаточно близко, чтобы докатить коляску.

— Павел Тихонович! К фонтану!

Управляющий перерезал вторую постромку. Освобождённые лошади рванули вперёд. Одна едва не сбила полицейского, другая поскользнулась, но удержалась и понеслась вниз по улице.

— Что вы задумали? — спросила Елена Павловна.

— Утопить.

— Накопитель?

— Коляску.

Они втроём толкнули её.

Колёса не двигались. Ручной тормоз оставался затянут.

Михаил рванул рычаг возле козел. Механизм заело. Голубое свечение уже ползло по металлическим частям кузова.

Павел Тихонович ударил по тормозу каблуком.

Рычаг отскочил.

Коляска покатилась.

Мостовая шла под уклон, и тяжёлый экипаж быстро набирал скорость. Михаил толкал его сбоку, стараясь не приближаться к цилиндру. Мать осталась позади, но управляющий продолжал бежать рядом.

— Отойдите! — приказал Михаил.

— Вы первый.

До фонтана оставалось десять шагов.

Восемь.

Коляска уходила левее, к толпе. Михаил вцепился в край кузова и направил переднее колесо. По ладони прошёл разряд. Пальцы свело, но экипаж повернул.

Пять шагов.

В каменной чаше было мало воды. Глубина — не больше полуметра.

Недостаточно, чтобы полностью поглотить выброс.

Но вода соединялась с городской системой. Под фонтаном должен находиться трубопровод, а дальше — резервуар или река.

Если местные проектировали хоть немного разумно.

Три шага.

— Михаил! — закричал Павел Тихонович.

Цилиндр под сиденьем стал белым.

Михаил отпустил коляску.

Экипаж ударился передними колёсами о край фонтана. Дышло перелетело через бортик. Кузов накренился, секунду удерживался на двух колёсах, затем перевернулся в чашу.

Вода вспыхнула голубым.

Михаил успел сделать один шаг.

Удар отбросил его на мостовую.

Мир исчез в белом свете.

Он не услышал взрыва — только почувствовал, как воздух сдавил грудь, а затылок встретился с камнем. Сверху обрушился горячий дождь. Что-то тяжёлое просвистело над лицом и ударило в стену.

Несколько секунд Михаил не понимал, жив ли.

Затем вернулась боль.

Она пришла сразу отовсюду: затылок, плечо, рёбра, обожжённая ладонь. Воздух не хотел входить в лёгкие. Он перевернулся набок и закашлялся.

Над площадью висел пар.

Фонтан раскололся пополам. От коляски осталась металлическая рама. Деревянные части разлетелись по улице, но основной выброс ушёл вниз. Из разбитой водосточной трубы вырывался голубоватый туман.

Люди поднимались с земли.

Кто-то плакал. Кто-то звал врача. Полицейский сидел на ступенях, прижимая ладонь к окровавленному уху.

Михаил увидел мать.

Елена Павловна стояла на коленях возле Павла Тихоновича. Управляющий прикрывал её собой, когда произошёл взрыв. По его щеке текла кровь, но он был в сознании.

— Мама!

Она подняла голову.

Михаил впервые увидел, как её спокойствие ломается.

Елена бросилась к нему, опустилась рядом и коснулась его лица обеими руками.

— Ты обещал вернуться.

— Я недалеко отходил.

— Не смей шутить.

Голос у неё дрожал.

— Больше не буду.

— Лжёшь.

— Наверное.

Она прижала его к себе так резко, что от боли потемнело в глазах.

На площадь выбежали городские пожарные в медных касках. Двое разматывали рукав, третий устанавливал вокруг разрушенного фонтана белые изолирующие стойки. За ними появились служащие Технического надзора.

Воронцов шёл первым.

Следователь осмотрел разрушения, кучера на мостовой и Михаила в мокром сюртуке.

— Вы не способны провести несколько часов без вещественного доказательства, трупа или взрыва?

— Сегодня удачный день. Получилось всё сразу.

— Вижу.

Он велел оцепить площадь, затем присел возле Михаила.

— Что произошло?

— Накопитель закрепили под сиденьем. Замкнутая петля, противофазный разгон. Устройство нельзя было отключить без немедленного разрушения.

— Откуда вы знаете?

— Слышал.

— Через городской шум?

— Не ушами.

Воронцов посмотрел на чёрный ожог, проступивший из-под разорванной манжеты.

— Когда-нибудь вы объясните это подробнее.

— Когда-нибудь.

— Не слишком отдалённое.

К ним подбежал лекарь из Дворянского собрания. Михаила заставили сесть, проверили зрачки и ощупали затылок. Перелома не нашли. Ладонь смазали густой холодной мазью и перевязали.

Кучеру помощь уже не требовалась.

Игла вошла под левую лопатку. Яд подействовал быстро. Мужчина умер ещё до падения с козел.

Его звали Семён Беспалов. Он служил Ярецким девять лет, имел жену и двух дочерей.

Михаил не знал его.

Михаил Ярецкий, возможно, знал. Память отозвалась образом: Семён учит двенадцатилетнего мальчика держать поводья; смеётся, когда тот едва не заводит коляску в канаву; зимой приносит в дом щенка, найденного у дороги.

Воспоминание было тёплым.

Человек на мостовой — уже холодным.

— Семье выплатить годовое жалованье, — сказал Михаил Павлу Тихоновичу.

Управляющему перевязали лоб. Он сидел возле стены и выглядел ещё суше обычного.

— У нас нет таких денег.

— Найдите.

— Это около пятисот рублей.

— Знаю.

— Тогда откуда?

Михаил посмотрел на представителей газет, которых полиция не выпускала с площади.

— Продадим рассказ о сегодняшнем взрыве.

Павел Тихонович моргнул.

— Что?

— Газеты всё равно напишут. Пусть платят за точные сведения и право первыми получить схему происшествия. Деньги — семье Семёна.

— Дворянин не торгует рассказами о покушении.

— Дворянин выплачивает долг человеку, погибшему на его службе.

Елена Павловна медленно кивнула.

— Я поговорю с редакторами.

— Ты уверена?

— Они привыкли торговаться с промышленниками. Посмотрим, как им понравится торговаться с матерью человека, которого только что пытались взорвать.

Воронцов слышал разговор, но не вмешался.

Из развалин коляски извлекли несколько фрагментов накопителя. Большая часть корпуса расплавилась. Уцелела чёрная пластина с серебряной петлёй и кусок крепёжной скобы.

Михаил не касался деталей. Присел рядом и всмотрелся.

На пластине не было клейма Верейского.

Вместо птицы над зубчатым колесом виднелись три маленькие точки, соединённые дугой.

— Что за знак? — спросил он.

Служащий надзора пожал плечами.

— Не заводской. Может быть, личная метка мастера.

Воронцов забрал пластину щипцами.

— Найдём.

— Человек на крыше передал мне сообщение.

Следователь замер.

— Какое?

Михаил пересказал услышанное. Не скрыл и фразу о теле.

— Он говорил прямо в вашей голове?

— Именно так это ощущалось.

— Вы видели лицо?

— Нет.

— Направление, откуда пришёл голос?

— Не было направления.

— Значит, это могло быть воздействие на внутренний контур.

— Или последствие травмы.

— Вы допускаете галлюцинацию?

— Я допускаю всё, что нельзя проверить.

Воронцов посмотрел на него с неожиданным одобрением.

— Сорок восьмая линия может означать номер дрезины.

— Или место.

— На железнодорожных картах нет сорок восьмой линии. Есть сорок восьмой разъезд Восточной ветви.

— Далеко?

— Девяносто вёрст от города.

— Отец бывал там?

— Установим.

— Я поеду.

— Нет.

— Сообщение предназначалось мне.

— Именно поэтому не поедете.

— Если вы отправите людей надзора, тот человек исчезнет.

— Если я отправлю вас, исчезнете вы.

— Возьму охрану.

— Вы физически не способны забраться в вагон без новой остановки сердца.

— Способен.

Михаил попытался подняться и едва удержался на ногах.

Воронцов выразительно посмотрел на него.

— Убедительно.

— Через несколько дней.

— Через несколько дней обсудим. До тех пор вы не покидаете Тихореченский уезд.

— А если покину?

— Я посажу вас под домашний арест и приставлю двух людей. Они будут следить, чтобы вы вовремя ели, спали и не обезвреживали взрывные устройства городской мебелью.

— Звучит хуже тюрьмы.

— Рассчитываю на это.

До Липового Ключа пришлось нанимать два экипажа. Останки коляски изъял надзор. Тело Семёна отправили в городскую покойницкую для исследования яда.

По дороге Михаил почти не говорил.

Он смотрел на мокрые поля и думал о человеке на крыше. Если это действительно Кирилл Ярецкий, ему должно быть около пятидесяти. Голос в голове звучал моложе — примерно как Александр на световой записи.

Но эфир мог искажать голос.

Мог сохранять его.

Мог создавать.

Пока Михаил знал слишком мало.

У ворот имения их встретил Игнат.

— Слышал, вы городскую площадь разнесли.

— Только фонтан.

— Хороший был фонтан.

— Вы его знали?

— С детства не любил.

Мастер помог Михаилу выйти.

— У нас девять с половиной дней, — сказал Михаил.

— Уже знаем. Из собрания телеграмму прислали.

— Что с ограниченным допуском?

— Разрешили одну комнату, один малый накопитель и не больше трёх работников одновременно. Каждый запуск — под запись. Ночью работать запрещено.

— Отлично.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Впервые за два дня нам хоть что-то разрешили.

На территории мастерской выделили боковое помещение, прежде служившее чертёжной. Люди надзора проверили стены и опечатали дверь в основной зал. На стол поставили небольшой накопитель в защитном кожухе. Допустимая мощность — одна двадцатая от промышленного образца.

Для испытания годилось.

Для создания устройства почти нет.

— Нужны Игнат, Нина и я, — сказал Михаил.

— Корсакова не состоит в штате, — напомнил Павел Тихонович.

— Оформите временный договор.

— С оплатой?

— С долгом.

— Она согласится?

— Нет. Придётся убедить.

Нина приехала вечером вместе с плоским футляром и отцом. Аркадий Корсаков оказался коренастым мужчиной с тщательно подстриженной бородой и пальцами, навсегда окрашенными типографской краской.

Он вошёл в гостиную, поклонился Елене Павловне и сразу посмотрел на Михаила.

— Вы хотите нанять мою дочь в мастерскую, которую за два дня трижды пытались уничтожить?

— Дважды, — ответил Михаил. — Третий взрыв был в городе.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Хорошо, что понимаете.

Нина сняла плащ.

— Папа, я всё равно соглашусь.

— Я знаю. Поэтому приехал выяснить, насколько сильно ты пожалеешь.

Михаил разложил на столе черновой эскиз.

Он не пытался рисовать готовый прибор. Изобразил только принцип: входной поток, обратный, два чувствительных элемента и механическую защёлку, которая освобождает размыкатель при расхождении.

— Нам не нужен мощный управляющий контур, — объяснил он. — Нам нужно сравнить два состояния. Пока они совпадают, устройство неподвижно. Как только появляется разница, равновесие нарушается.

Нина наклонилась над листом.

— Эфир нельзя столкнуть лоб в лоб. Возникнет резонанс.

— Не будем сталкивать. Пусть каждый поток действует на отдельную пластину.

Игнат покачал головой.

— Пластины нагреются и поведут механизм.

— Значит, не пластины. Струны.

Нина подняла взгляд.

— Две резонансные струны?

— Одна настроена на вход, другая на возврат. Пока частота одинаковая, рычаг остаётся посередине.

— Струна не сдвинет рычаг, — сказал Игнат.

— Сама нет. Но может освободить пружину.

Мастер взял карандаш и добавил к схеме зубец.

— Если натянуть обе через общий коромысловый замок…

— При разной частоте одна начнёт уходить из узла, — закончила Нина.

Они впервые посмотрели друг на друга не как люди из разных миров и поколений, а как специалисты над одной задачей.

Аркадий Корсаков заметил это тоже.

— Сколько заплатите? — спросил он.

— Сейчас — ничего, — честно ответил Михаил. — Если прибор пройдёт испытание, пятьдесят рублей и один процент с первых двадцати проданных устройств.

Павел Тихонович за его спиной тихо вдохнул.

— Процент кому? — спросила Нина.

— Вам.

— Не типографии?

— Вы будете работать.

— Женщина не может владеть долей родового патента без отдельного договора.

— Значит, составим договор.

— Дворянское собрание может его не признать.

— Тогда найдём другую форму оплаты.

Корсаков внимательно посмотрел на Михаила.

— Александр Павлович обещал моей дочери место при мастерской. Потом погиб. Его управляющий предложил переписывать чертежи за двенадцать рублей в месяц.

Павел Тихонович поджал губы.

— Это была обычная ставка.

— Для переписчика. Не для человека, который исправлял ошибки ваших мастеров.

— Я не знал.

— Никто не хотел знать.

Михаил положил карандаш.

— Я хочу.

Нина первой протянула руку.

— Пятьдесят рублей и один процент с первых двадцати.

— Если пройдём испытание.

— Если не пройдём, вы оплатите разбитый прибор.

— Двадцать восемь рублей?

— Уже тридцать. Стекло подорожало.

Они пожали руки.

Её ладонь была тонкой, сухой и испачканной синими чернилами. Михаил вдруг слишком ясно вспомнил, что телу семнадцать лет, а девушке напротив — восемнадцать. В прошлой жизни он относился бы к ней как к студентке на практике. Теперь разница в возрасте существовала только у него в голове.

Нина заметила, что он задержал руку, и вопросительно приподняла бровь.

Михаил отпустил её.

— Завтра в восемь.

— В семь.

— Надзор разрешает с восьми.

— Тогда в семь будем рисовать.

Она ушла с отцом.

Игнат дождался, когда дверь закроется.

— Нравится?

— Схема?

— Конечно, схема. У неё глаза красивые.

— Игнат Савельевич.

— Что?

— Нам за девять дней нужно создать устройство.

— Одно другому не мешает.

— Обычно мешает.

— Значит, у вас опыт есть.

Михаил не ответил.

Утром они приступили к работе.

Первый день ушёл на материалы. Серебряная проволока оказалась слишком мягкой. Стальная плохо проводила эфир. Игнат предложил сплав, использовавшийся в сигнальных колоколах. Нина подобрала две струны с почти одинаковым рисунком.

Второй день — на механизм.

Пружину взяли из старого станочного ограничителя. Коромысло изготовили вручную. Каждую деталь измеряли штангенциркулем местного образца, но шкалы разных инструментов расходились.

— Как вы вообще что-нибудь собираете? — спросил Михаил, сравнив две линейки.

— Подгоняем по месту, — ответил Игнат.

— А если нужно сделать десять одинаковых устройств?

— Делаем десять и каждое подгоняем.

— Поэтому одно устройство стоит как лошадь?

— Хорошее — как две.

Михаил завёл таблицу размеров. Игнат ругался, Нина переписывала значения начисто, человек надзора скучал возле двери.

К вечеру второго дня появился первый образец.

проверить.

Малый накопитель подключили к замкнутому контуру. Игнат медленно увеличивал поток. Нина наблюдала через запасную пластину. Михаил слушал.

Струны дрожали одинаково.

— Вход ровный, — сказала Нина.

— Возврат тоже, — подтвердил Игнат.

— Дайте небольшую утечку.

Мастер повернул винт на боковом канале.

Одна струна изменила тон.

Коромысло качнулось.

Защёлка освободилась.

Размыкатель с громким щелчком разорвал цепь.

Лампа над столом погасла.

Несколько мгновений никто не говорил.

— Сработало, — сказал служащий надзора.

Игнат потрогал размыкатель.

— Медленно.

— Насколько?

— Секунды три.

Для промышленной аварии три секунды могли означать разницу между остановкой и разрушением цеха.

— Уменьшим массу коромысла, — сказал Михаил.

— Оно начнёт дёргаться от любого изменения, — возразила Нина.

— Добавим задержку.

— Тогда снова будет медленно.

— Не временную. Пороговую.

Игнат усмехнулся.

— Хотели простое устройство.

— Оно и будет простым. Когда разберёмся, как его сделать.

Они запустили стенд повторно.

На этот раз утечку не открывали.

Струны дрогнули сами.

— Я ничего не менял, — сказал Игнат.

Гул возник внезапно. Не в накопителе — под полом.

Михаил поднял голову.

Обе струны вошли в резонанс с чем-то за пределами комнаты. Коромысло качнулось сначала вправо, затем влево. Латунная рама задрожала.

— Отключайте! — сказал Михаил.

Игнат рванул рубильник.

Накопитель погас.

Струны продолжили звенеть.

Нина отступила от стола.

— Поток идёт не от стенда.

— Откуда?

Она подняла пластину. По стеклу проступили две светящиеся линии.

Одна уходила под пол, к старому контуру усадьбы.

Вторая тянулась к Михаилу.

Чёрный след под повязкой налился светом.

Измерительный мост, созданный для сравнения входа и возврата, подключился к его внутреннему контуру без единого проводника.

Струны звенели всё быстрее.

На деревянном основании начали проступать тёмные знаки, будто невидимое перо выжигало их изнутри.

Цифры.

Координаты железнодорожной линии.

И время.

Завтрашняя ночь, два часа семнадцать минут.

Ниже появилась короткая фраза:

«Состав 48–17. Второй запуск. Выживших не будет».