Глава 14

– Тужьтесь, дорогая, тужьтесь, – говорит женщина-врач, принимающая у меня роды.

Шамиль в этот момент стоит сбоку от меня, напряженно всматриваясь в действия персонала. Я же схожу с ума, не в силах говорить, только выполнять указания акушера.

– А мужчина? – выдыхаю между схватками, – ты же сказал, что… А-а-а!

Кричу, не в силах терпеть эту боль. Болевой порог у меня всегда был низкий, так что этого момента я ждала с одной стороны с огромных страхом, не представляя, какую боль мне предстоит испытать.

– Думаешь об этом в такой момент, кукла? – усмехается и кивает на мои разведенные в стороны ноги.

Я краснею, но ничего не говорю. На мне больничная накидка, но ощущение, что перед ним я голая, не уходит. Таким взглядом раздевать мысленно и догола умеет только он, вгоняя красную меня и без того в краску.

– Ты не ответил, – гну свою линию, когда наступает затишье.

– Она – его жена, – все же отвечает на мой вопрос.

Не знаю, почему, но в этот момент у меня в груди разливается тепло. Может, оттого, что в родильном нет ни одного мужчины, может от того, что скоро я стану матерью.

– Раскрытие пять сантиметров, – говорит доктор.

Рядом суетятся медсестры, но мне до них нет никакого дела. Меня одолевают очередные схватки. Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент я настолько измотана, что сама вцепляюсь пальцами в большую ладонь Шамиля, стискивая ее ногтями. И он это мне позволяет, скалой нависая над всеми нами в отделении.

– Пошло, – радостно кричит медсестра, но на нее шикают, чтобы не мешала работать акушеру.

И когда по палате раздается писк, я с облегчением оседаю на кушетку. Волосы липкими мокрыми локонами облепляют щеки и лоб, но сил убрать их с глаз у меня нет. Наблюдаю за тем, как проводят процедуры над моим ребенком.

– Мальчик, – говорит женщина, и в этот момент вокруг мое ладони сжимается вторая рука Шамиля.

Я поворачиваю голову в его сторону и вижу на его лице восхищение и неподдельную радость. Он чувствует мой взгляд, затем смотрит на меня. Чего только нет внутри бушующих там эмоций, но ненависти и злости там нет. Казалось, в этот миг мы разделяем нечто важное в нашей жизни, связанные прочной нитью родительского бремени.

– Еще не все, – восклицает женский голос, и контакт взглядов прерывается.

– В смысле? – с недоумением спрашивает Шамиль.

И меня одолевает очередная схватка.

– О боже, – чего-чего, а этого я совсем не ожидала.

Мужская рука бережно убирает с моего лба волосы, а для меня начинается новое испытание.

– Ааа, – кричу сильнее прежнего.

Но в этот раз все происходит быстрее. И когда раздается очередной радостный вскрик медсестры, я не откидываюсь с облегчением, а напряженно всматриваюсь в маленькое тельце. Почему-то нет привычного младенческого плача, душу обхватывает страх.

– Что происходит? – рычит Шамиль, подаваясь вперед.

– Девочка… – отвечает врач, делая какие-то манипуляции с ребенком, – не дышит.

На глаза наворачиваются слезы, я привстаю…Неужели это конец?

– Что значит, не дышит? – снова требует ответа от женщины Шамиль.

Весь бычится, аж вены проступают на лбу и шее. У меня перехватывает дыхание и сводит горло от страха. Я не могу произнести ни слова, к горлу подступает горький ком. Что-то происходит вокруг меня, а я не могу даже приподняться, только еле как поворачиваю голову. Не контролирую, как из уголков глаза текут соленые слезы, орошая мои опухшие от натуги щеки. Тяжело дышу, стараясь не проваливаться в беспамятство. Меня держит только мысль о том, что моя девочка может не выжить. Отчаянно молюсь и верю, что все будет хорошо, но с каждой секундой надежды тают. Время течет медленно, но для меня, словно проходят долгие часы.

– Марина Павловна – отличный неонатолог, милая, – пытается подбадривать меня медсестра.

И ее слова возрождают во мне почти угасшую надежду. Шамиль не двигается, только огромной пышущей гневом и агрессией горой стоит надо мной. Не смотрю на него. Все это – его вина. Если бы только все пошло изначально по-другому…

Моя малышка лежит на реанимационном столике, мне видно только ее крошечную ножку. Я бы хотела видеть ее личико, но не уверена, что смогу это все пережить, если ее не станет…

– Не копошись! – кричит пожилая женщина, все это время находившаяся в зале.

Та самая Марина, про которую говорила ее коллега, догадываюсь по тому, как все послушно бегают и исполняют ее приказы, пока она сама занимается малышом. В этот момент мне почему-то слышно, как размеренно тикают стрелки часов. Странно, в родильном зале их не было…

– Есть дыхание! – восклицает женский голос.

И стук прекращается, словно мне это приснилось.

– Боже, – стону, тяжело дыша.

От облегчения словно исчезает тот груз, что тяжкой ношей прижимал меня к земле, не давая встать с колен. Мужские пальцы обхватывают мою левую ладонь. Я не смотрю на мужчину, но пожимаю руку в ответ. Нет, я не простила его, но сегодня слишком тяжелый день, чтобы иметь силы на борьбу.

– Измеряйте, – говорит кто-то, все вокруг суетятся, но я прикрываю глаза.

И тут слышен стук колес о пол. Резко приподнимаю веки, вижу, что дочь увозят. Открываю рот, но только сиплю.

– Куда ее везут? – с тревогой спрашиваю у Шамиля, как единственное знакомое лицо в этом месте.

Он и сам растерянно смотрит на меня. И я впервые вижу, что он не знает, как повлиять на исход событий. Вот он передо мной, почти что на коленях, а я вместе с ним. Страх родителя за своего ребенка.

– Она будет под круглосуточным наблюдением врачей, в реанимации новорожденных, – старается говорить успокаивающим голосом медсестра, имени которой я так до сих пор и не знаю, – это обычная практика.

– Но она же дышит, – почти что плачу.

Слово «реанимация» вводит меня в бесконтрольную панику, с которой я ничего не могу поделать. Сглатываю комок боли, тру грудину, но страх не утихает, только разрастается до большого шара. У меня темнеет в глазах, я стараюсь держать голову ровно, но в какой-то момент со стуком падаю обратно на кушетку. И перед тем, как провалиться в страшную темноту, последним слышу голос Шамиля.

– Что с ней? – орет уже на персонал, не сдерживается.

Почему все происходит именно со мной? Почему?

Сознание возвращается ко мне нескоро. По ощущениям, будто прошло несколько часов, если не больше. Со стоном приоткрываю глаза. Все тело ослаблено, сознание слегка замутнено.

– Все хорошо, она пришла в себя, – говорит надо мной знакомый голос медсестры, – вот, до чего стресс мамочек доводит.

Как только приподнимаю ресницы, первым делом вижу лицо Шамиля. Оно словно восковая маска, без единой капли крови. Брови нахмурены, скулы напряжены.

– Как она? – трогает тыльной стороной ладони мое пылающее лицо.

– В порядке, – ухмыляется стоящая рядом медсестра.

Я поворачиваю голову и вижу на ее руках кулечек. Пытаюсь встать, и с помощью мужчины мне это удается.

– Мой малыш, – шепчу, протягивая руки.

– Она слишком слаба, – возражает Галаев, когда женщина протягивает мне запеленатого младенца.

Я лежу уже не в родильной комнате, а в чистой, белой, стерильной палате, аж в глазах рябит от белизны.

– Нет, – качаю головой, боясь, что ребенка мне на руки не дадут.

Это то, что сейчас мне очень сильно нужно. Душевные терзания не дают покоя и царапают острыми когтями изнутри мое тело, но в эту минуту я фиксирую мысли только на крохотном младенце, которого дают мне, и прижимаю к груди.

– Ох, – ахаю, когда вижу его личико.

Вылитый Шамиль, словно его клонировали и сделали таким маленьким. Тот же нос, те же губы, подбородок, уши. Сколько не ищу, не нахожу ничего, что он мог бы унаследовать от меня.

– На тебя похож, – не смотрю на отца своих детей, просто констатирую факт.

– Непонятно еще, – только бурчит мужчина, на что я усмехаюсь уголком губ.

Для меня это особый момент единения с сыночком. Никак не могу налюбоваться его родным личиком, наслаждаюсь запахом родного тельца. Даже не верится, что он – частичка меня и…Шамиля. Мужчина в этот момент поднимает руку и дрожащими пальцами гладит малыша по голове, словно боится причинить ему боль.

– Руслан, – тихо произношу имя, которое хотела дать ребенку, если родится мальчик.

– Что? – вдруг спрашивает Галаев, и мне приходится нехотя перевести на него взгляд.

И меня вдруг простреливает током от того, насколько гордым взором он смотрит на сына. Словно это что-то очень важное в его жизни, занимающее в его сердце новую нишу.

– Руслан, – повторяю я уже громче, – имя.

– Посмотрим, – поджимает он губы, а затем добавляет, – я еще не решил.

Сглатываю комок, вставший мне поперек горла, и снова смотрю на сына.

– Мамочке пора покормить ребенка, – вдруг подает голос медсестра.

Все это время она стоит чуть в отдалении, отвернувшись к окну. Я слегка дергаюсь, настолько неожиданно слышать чужой голос.

– Да-да, – спохватываюсь, а затем смотрю на женщину с паникой во взгляде, – а как?

Видимо, вид у меня сильно испуганный, раз она понимающе улыбается и подходит ближе. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю понять, как оголяется моя грудь и как сосок обхватывают ротиком, при этом маленькие пальчики слегка сжимают кожу вокруг него.

– Вот и все, – удовлетворенно говорит женщина и уходит, оставляя нас одних.

И только потом я замечаю, что все это время мужчина стоит рядом, не уходит, наблюдает за кормлением своего отпрыска.

– Отвернитесь! – стараюсь говорить грозно, но по факту из горла вырывается только сипение.

– Разве я чего-то не видел там? – ухмыляется он нагло, но затем цокает и выходит из палаты, – пойду, проверю дочь.

У меня перехватывает дыхание, и я останавливаю его на полпути.

– Стой! – кричу шепотом, чтобы не напугать малыша, – что с ней?

Он поворачивается, как мне кажется, безумно медленно, и, чеканя шаг, идет в мою сторону с тяжелым выражением лица. Я сижу ни жива – ни мертва, и с замиранием жду его слов.

– Ничего критичного, – стискивает он челюсть, аж желваки выделяются на скулах.

Взгляд у него снова холодный, словно айсберг. Будто и не было минуты теплоты. Передо мной опять тот самый Шамиль Галаев, жестоко пытавшийся отобрать моего сына. А дочь?

– Тогда почему ее не приносят? – тревожится мое материнское сердце.

Все внутри обливается кровью, будто я упала с высоты и разбилась на тысячи острых осколков. Страх – плохой советчик в моей ситуации, но ничего поделать с этим я не могу.

– За ней наблюдают, – отвечает отрывисто и резко, казалось, выдавливая слова сквозь зубы, – на случай выявления патологий.

Последнее слово вызывает у меня неприятную дрожь. Ужас неизбежного и неотвратимого сковывает тело, аж сердце заходится ходуном. Кожа покрывается холодным потом в преддверии плохих новостей. Я вижу, как начинают шевелиться его губы, а затем он, казалось, передумывает. И это наводит меня на страшные подозрения.

– Ясно, – сглатываю испуганно и решаю узнать подробности у медсестры, как только мужчина уйдет.

Сама схожу к своей малышке. Мне жизненно необходимо увидеть ее хотя бы издалека и…нет, не нужно думать о плохом.

– Насчет договора, – вдруг начинает он еще более тяжелый разговор, и я вовсе замираю.

Сглатываю вязкую слюну, прижимаю сына крепче к себе. Только не теперь…Когда я только взяла своего ребенка на руки, неужели его отнимут у меня?

– Впрочем… – добавляет после паузы, когда у меня практически немеют руки, – об этом не сейчас.

Говорит и разворачивается. Уходит, тихо прикрывая за собой дверь. И в этот момент сын отпускает мой сосок и смотрит на меня слегка подслеповато. Но мне кажется почему-то, что с безграничной любовью. И пусть это лишь фантазии моего любящего сердца, но это то, что подбадривает меня.

* * *

Шамиль

Смотрю на младенца через стекло. Маленького, беспомощного, под многочисленными трубками, которые, казалось, обвивают его тело со всех сторон.

– Шамиль Саидович, – продолжает говорить врач, – пока все в пределах нормы, но сами понимаете, девочка родилась недоношенной и не с лучшими показателями, и всегда есть риск определенных осложнений…

Как только я смотрю ему в глаза, мужчина замолкает и нервно поправляет воротник. Боится. Правильно делает.

– Если она не выживет или станет инвалидом, – выдерживаю паузу, давая прочувствовать ему весь ужас ситуации, – вы последуете за ней.

Для него все закончится очень быстро. И он видит приговор в моих глазах. Отводит взгляд. Трусливый, опасливый, чует чужую мощную силу.

– У нас лучшие врачи, – громко сглатывает, на шее дергается от напряжения кадык, – отличное оборудование…

– Направлю к Вам своего помощника, – складываю руки на груди и отворачиваюсь, снова смотрю на ребенка, – говорите ему все, что нужно – любые лекарства, приборы. В финансах ограничений нет.

Ставлю твердую точку в нашем разговоре и кладу ладонь на стекло. На фоне моей лапищи детское тельце вдалеке и вовсе кажется совсем крошечным.