Глава 15. Влада

Моей беременности наступило двенадцать недель. Юра и правда жену увёз, я так и представляла, как он её в мешке тащит через таможню, не знаю даже, как она согласилась. Мне стало гораздо, просто в миллионы раз легче. По крайней мере я не пугалась, когда звонили в дверь. Спать стала спокойнее. И постоянно мучилась от голода — токсикоз страшный. Я стала думать, что ребёнок во мне похож на свою мать, на Юлю. И что я ему не очень нравлюсь. И уж точно ему не нравилось то, что я ем. Врач хотел положить меня на сохранение, долго думал, затем ограничился дневным стационаром. Я приходила в клинику к девяти утра, читала книжку, пока меня прокапывали, получала укол в попу и шла домой после тихого часа. Щенок плакал, ему одному не нравилось, у меня сердце разрывалось. Через недельку привык.

Я было думала даже на работу вернуться, пока Юли нет, но токсикоз спутал все карты. Хорошо хоть, после капельниц мне уже не казалось, что вот сейчас меня ветром унесёт, общее самочувствие улучшилось. А потом я поняла — час икс близится. Даже двух иксов. Первое это визит в клинику на УЗИ. Второе — возвращение Юли.

Игоря после сцены устроенной сестрой я старалась избегать, но… он не избегался. Приходил сам, ел мои кривые, но, как он уверял вкусные торты, рассказывал о работе, о переезде, о городе, из которого уехал много лет назад. И спрашивал. Осторожно, но спрашивал. Он не понимал, что происходит, да и кто бы понял? Я лично понимала одно — в стремлении обрести семью, я просто огребла проблем по полной.

— Куда исчезла твоя сестра? — спросил он.

— В Америку улетела, — сообщила я. — Я две недели отдыхаю, хотя звонит все равно.

Мы выгуливали моего безымянного пса. Кличку я ему так и не придумала, а он уже бегает вовсю и грызёт все, что под руку попадается. Игорь курил. Наверное, не стоит мне идти рядом с курящим мужчиной, но вот странно — запах сигарет мне нравится. Марка такая же, как у сигарет Юрки, вдыхаешь, и будто спокойнее становится. Жаль, что Юра сам не смог остаться. У меня всего несколько месяцев на то, чтобы налюбоваться на него вдосталь, чтобы на всю оставшуюся жизнь, а он со своей женой, что конечно, закономерно.

— Вы так не похожи, — после не долгого раздумья сказал Игорь. — Я понимаю, что вы сестры, но… ты не обязана с ней общаться, если тебя это мучает.

— Если бы все было так просто, — протянула я. — Я итак с ней не общалась много лет. Сейчас вот наверстываем… И я хочу, чтобы Юля была в моей жизни. Но наверное и правда проблема в том, что мы слишком разные. Или просто в том, что ситуация у нас атас.

— Расскажи, — попросил он. — И почему вы не общались тоже расскажи.

Ему было интересно все. Про беременность я рассказать не могла, это тоже не мой скелет. Но я рассказывала про наше детство. Про Юльку, которая всегда была далеко, про бабушку. Про свои мечты о семье, в которой все нормальные. О тоске по маме, которой я не помнила. Когда говорила с Игорем я отвлекалась немного от того, что грызло меня ежечасно — от мыслей о ребенке. О том, что он может быть не полноценным. О том, что мне возможно придётся расстаться с ним так скоро, так и не почувствовав себя толком беременной. О том, что мне этого ужасно не хочется… Я вдруг чётко понимаю, что не рискну больше рожать. Что останусь бездетной. Не захочу больше через это проходить, это слишком большой стресс. Вот от Юры бы родила, но мама дорогая, это же фантастика.

Я пытаюсь не думать, но не выходит. Ночью просыпаюсь, мысли в голову лезут, от них никуда не убежать. Не раз и не два жалела, что нельзя просто взять и пойти к соседу в три часа ночи. Нет, он наверное бы принял, успокоил, как смог. Но он чужой человек. Вываливать на него свои проблемы я не имею права. У него своя жизнь… зато мы можем выгуливать собаку вместе. Как словно, что у меня пёс есть, знала бы, раньше бы завела.

Так и прошли все две недели. Мнимый покой, безымянный пёс, беседы с соседом, редкие звонки Юли, ещё более редкие, но такие ожидаемые сообщения от Юры. Я бы растянула их до предела, эти две недели. Ребёнок в моем животе рос, даже не представляя, что вокруг происходит, к счастью, не представляя. А я вот представляла. В ночь перед УЗИ вернулась Юля. Звонить не стала, видимо, думала, что сплю. Ограничилась смс. Уснёшь тут!

— Ты держись, — сказала я животу. — Прорвёмся. Особо не волнуйся, все будет хорошо…

Живот ответил приступом тошноты. Меня рвало, в коридоре скулил щенок, он всегда в такие моменты очень волновался. Я и не ела ничего, но сухие спазмы не отпускали. Затем пила ледяную воду, старалась успокоиться и никак. Во рту кислый привкус страха, от этого страха трясёт. Обнимаю щенка, ему не нравится, но он терпит. Он ребёнок, ему играть хочется, а здесь тискает глупая женщина…

Уснуть мне так и не удалось, настигали панические атаки одна за другой. Утром в семь приехала Юля. Я бы очень хотела пройти процедуру УЗИ с Юрой, но его не будет вовсе — с корабля на бал, то есть, на работу. Но я подозреваю, что это Юля постаралась, она же так хочет хранить все в тайне…

— Я привезла три магнитика, — сказала Юлька, как ни в чем не бывало. — Из разных городов. Наверное скоро придётся купить холодильник побольше. Как чувствуешь себя?

Юля загорела. И явно привела мозги в порядок, по крайней мере, так кажется. Она спокойна, собрана, деловита. Словом такая, какой была до этой злосчастной беременности. Она снова кажется леди, с трудом верится, что она могла в истерике биться в дверь, буквально сбивая кулаки в кровь.

— Хорошо, — с сомнением ответила я. — А ты?

Юля улыбнулась. Такая она свежая, по сравнению со мной, половину ночи проведшей обнимая унитаз. Хорошо, что Юры не будет. Нет, я знаю, что он муж моей сестры. И что все, что я к нему чувствую просто под запретом. Но… мне все равно не хочется, чтобы он видел меня такой, сравнивал с цветущей женой.

— Прекрасно! Мы много говорили с Юрой, и там, за много тысяч километров я многое осознала. Я постараюсь учесть все свои ошибки. Я настраиваюсь на позитив, и буду нести позитив тебе. Я уверена, что сегодня все будет хорошо. Ты была права — биопсия несла слишком большой риск. А я не могу так рисковать своим ребёнком. Я привезла прекрасный заменитель кофе, не хочешь попробовать?

Суррогат кофе и правда приличный, если только не думать, что кофе в нем нет, да и кофеина тоже. Но я пью его, и даже успокаиваюсь немного под щебет Юли. В любом случае пройти УЗИ мне придётся, тринадцатая неделя пошла, так что и правда, лучше настроиться на позитив.

На лестничной площадке нам встретился Игорь, проводил нас задумчивый взглядом, кивнул приветствуя. Юлька к наличию соседа относилась скептически, да он ещё и видел её истерику, что ей крайне не нравилось. Она же не такая, она не истерит… По дороге мы попали в пробку, но это не встреводило — учитывая, что я вовсе не спала, я и собралась вовремя. Мы выехали с запасом.

— Уже решила, на что потратишь выплату?

Выплата была солидной — около двух миллионов. Я таких денег в жизни в руках не держала, но… как-то не этично было бы с Юлей обсуждать. Да и как донести, что я на все это вовсе не из-за денег пошла? Хотя, она наверняка догадывается, я почти уверена в этом. Но видимо ей легче, когда она видит в себе клиентку, которая просто оплачивает услуги. Проще.

— Не знаю, — пожала плечами я. И я правда не знала. — Потом придумаю.

Когда впереди показалась клиника я даже вздохнула с облегчением, пусть меня и пугала предстоящая процедура. Здесь, как всегда чисто и уютно, пахнет вкусно. Я говорю себе — все будет хорошо. Иначе и быть не может, правда? Я же дарю людям счастье, а счастья с изъянами не бывает. Оно либо есть, либо нет. И да, надо настраиваться на позитив.

— Доброе утро, мамочки, — поздоровался врач. — Давайте, у меня уже все готово.

Юля поморщилась, обращение ей не понравилось. Ещё бы, мамочка здесь она, а я так, приложение. Я легла на кушетку, на живот шмякнули гель, я глаза закрыла. Всё будет хорошо с мальчиком. Почему мальчик? Я вдруг чётко поняла, что будет мальчик. А может, мне просто этого хотелось, вспоминая о Ваньке… Датчик скользил по животу, врач диктовал медсестре цифры. Что они значили? Я боялась об этом думать. Всё с мальчиком будет хорошо.

— А пол, — спросила Юля. — пол не видно ещё?

— Рано. Вот через пару недель…

И замолчал, словно споткнувшись. И поток его бессвязных, на взгляд несведущего человека, слов прекратился. Я глаза открыла. Страшно, вот чего он молчит, бубнил же? И Юлька напряглась. А врач все водит, водит датчиком, даже не по животу, а строго по одному месту чуть ниже пупка, периодически ощутимо вдавливая.

— Что такое? — испугалась сестра. — Что-то не так?

Я молчу, хотя тревога охватывает меня целиком — после короткого разговора в машине мне вдруг кажется, что я не имею права. Говорить, волноваться. Ребёнок не мой, я просто инкубатор. И если с ребёнком что-то не так, мне вовек не отмыться от чувства, что инкубатор из вышел хреновый. Врач ещё ничего не говорит, а я уже чувствую вину. И перед малышом, и перед его родителями. Мне кажется, что я не справилась.

— Основные показатели в норме, — наконец говорит врач. — Но некоторые… слишком увеличены, либо непропорциональны. Это может говорить о синдроме Эдвардса, но повторюсь, показатели косвенные.

Юлька вскрикивает, мне название синдрома ни о чем не говорит, я с трудом подавляю в себе желание достать телефон и найти информацию в сети. Но я продолжаю лежать, датчик все ещё на моем животе… И надеяться, что вот сейчас врач скажет — извините, я ошибся… Или например перепутал. Или все просто не так страшно, как читается в глазах моей сестры.

Юля говорила, врач терпеливо отвечал на миллион её вопросов. На меня в принципе внимания никто не обращал. Я не человек, я матка. Просто матка на ножках. Я сосредоточилась на ощущениях. Ощущения были так себе, но и сбежать, просто закрыть на ситуацию глаза не выйдет. Врач все говорит, водит датчиком по моему животу, видимо, пытаясь найти то, что может опровергнуть его слова, и не находит. Затем машет мне рукой — одевайся. Я одеваюсь и выхожу из кабинета, сажусь на кушетку и пытаюсь не прислушиваться. Юлька выходит через несколько минут и громко хлопает дверью.

— Пошли, — бросает она не глядя на меня.

Я вновь чувствую вину и ещё страх за ребёнка, которого ещё даже не не чувствую ещё, и мне вдруг остро хочется, чтобы он шевельнулся, дам мне как-то понять, что все хорошо… но нет тринадцати недель полных, я была уже беременной, знаю, рано… Но как-то грустно понимать, что ребёнка могут отнять, а я так и не почувствую его.

Юля молчит всю дорогу. Молчит и руль стискивает, что есть сил. Однажды срывается на красный, не дождавшись каких-то трех секунд. Резко останавливает автомобиль, он визжит тормозами. Я надеюсь, что она просто уедет домой и увезет с собой весь свой гнев и разочарование, но одновременно понимаю — не будет этого. Она все выскажет. И самое ожидаемое мной — я же говорила… Да, она говорила, но от этого нисколько не легче. В лифте тоже молчим, и мне уже самой хочется прервать это молчание, но не хватает духу.

— Да, ты говорила, — произношу я наконец уже в квартире.

А Юлька… Она подходит к двери, стучится о неё головой затем сползает на пол. Щенок испуганно скулит, он и так Юлю боится, а теперь ещё и не понимает, что происходит. Я сажусь рядом на корточки, потом думаю, что мне наверное нельзя так сидеть… усаживаюсь на попу, берегу свою матку и ненужного уже наверное ребёнка в ней.

— Ты понимаешь, — наконец говорит она. — Ты понимаешь, что мы теперь даже аборт сделать не сможем? А этот Эдвардс… он даже жить не будет малыш. А если будет, то мы проклянем каждый день с ним… и от вины и от невозможности полюбить ЭТО.

Я живот руками прикрыла, защищая это самое ЭТО. Наверное, Юля знает, о чем говорит, мне очень не хватает информации.

— Юль, — растерянно спрашиваю я. — И что теперь делать?

— Две недели ничего, — отстраненно отвечает она. — Это машина бюрократии, Влад. Чтобы убить твоего ребёнка, государству нужно доказать, что он ущербен. Нужно будет пройти несколько процедур… Если все подвтредится, то врачи будут собирать консилиум. При таком диагнозе это просто формальность, никто не откажет при таком диагнозе, но и эта формальность займёт время… А все это время ребенок будет расти в тебе, ребёнок, которого ты убьёшь. Я убью, не суть важно… Я две недели знала. Знала, что приняла решение убить свою малышку. А она уже шевелилась во мне…

Я положила руку на Юлькино колено — самую ближнюю ко мне её часть тела. Хотелось как-то поддержать, влить в неё силы, которых если честно и во мне после мучительных недель токсикоза не было. Даже щенок Юлки боявшийся подошёл и сел ближе, правда ближе ко мне, а не к ней.

— Есть ещё вероятность, что все хорошо, — попробовала утешить её я. — Врач говорил…

— Ничтожная вероятность, — перебила сестра. — У нас две недели. Потом биопсия, потом выбивать разрешение на искусственные роды, ведь к тому времени чисткой или абортом дело не обойдётся… Из-за договора суррогатного материнства придётся ещё сложнее.

— Две недели на чудо, — сказала я.

— Не бывает чудес, Владка, — Юлька нашла в себе сил на улыбку. — Спасибо за шанс.

Поднялась тяжело, будто разом на пару десятков лет постарев, посмотрела на меня, все ещё сидящую на полу. Пошатнувшись прошла к двери, не сразу нашарила на ней дверную ручку.

— Останься, — попросила я. — Останься, куда ты поедешь у таком состоянии.

— Домой, Влад… Ни к чему нам лелеять вместе свои печали, двум неудачницам.

Я все же встала проводить. Лифт все никак не ехал, я стояла в дверях и смотрела на сестру, не находила слов.

— Расскажи Юре. Расскажи, вам вместе легче будет.

Юля не ответила, и лифт подъехал. Я закрыла дверь, поймала свой единственный действенный антидепрессант — странного щенка, лохматого, с круглым пузом и короткими лапками, прижала его к себе и постояла так пару минут, до тех пор, пока мой антидепрессант не начал повизгивать нетерпеливо. Прошла на кухню, заварила себе чаю, нельзя злоупотреблять кофе, я же беременна… пока.

И вдруг поняла, я не жалею о том решении отказаться от биопсии на раннем сроке. Вот все паршиво, все ужасно страшно, а я как дура радуюсь, что ребёнок ещё внутри меня. И сколько бы ещё дней ему судьба, бюрократия и Юля не отмерили, я буду рада каждому. Я хочу, чтобы он шевелился во мне, сколько бы душевных мучений это не вызвало.

Поняла и успокоилась. Странно так, мир словно рушится вокруг, все на хер взрывается с грохотом, а я стою руки на плоский живот положила, в котором ребёнок, даже не мой ребёнок… И жуткое спокойствие, удовлетворение даже. Главное, что вот сегодня он ещё жив. На этой мысли мой желудок решил, что слишком долго меня не беспокоил, сжался спазмом, и я бросилась к унитазу, прощаться с чаем, который только выпила.