Глава 25. Влада

Впервые толстого дядьку я заметила десять дней назад. Раньше, я и внимания бы не обратила. Но вот сейчас, в этом далёком городе я поняла, что у меня острая зависимость от чужих людей. От тех чужих, кого я условно заношу в категорию своих. Тех, кого вижу каждый день. Например пенсионерка, имени которой не знаю, зато постоянно вижу с толстой болонкой на выгуле. Парень, с которым я часто сталкивалась в ближайшем супермаркете, скудность его продуктовой корзины всегда будила во мне сочувствие и даже некоторое родство. Весь город был полон этих случайных людей, которые наполняли своим присутствием мою жизнь.

А здесь все чужие. Иду с Куджо гулять, мы оба насторожены. Он жмётся к моим ногам, а я людей разглядываю. Такие все… незнакомые. И запоминаю. Увижу кого на следующий день и уже хоть какая никакая, а постоянность. Почти знакомый, можно даже улыбнуться проходя мимо.

Толстого дяденьку я встретила ещё несколько раз. Он всегда ошивался в том самом парке, что возле самого дома Игоря. Томился, ходил кругами, провожал меня задумчивым взглядом…

— Как думаешь, маньяк? — спрашивала я у Куджо.

Куджо гавкал и качал головой. Это я расшифровывала так — кто же вас, двуногих, разберёт… вот если бы метили кусты, можно было бы обнюхать метки и узнать что почём. А так… в общем — держись подальше.

Я и держалась. Даже прогулки сократила. Погуляем часик, и домой, по дороге в магазинчик. Кассирша, утомленная толпами проходящих покупателей меня не запомнила, а та, что дома, мне улыбалась… Сейчас я тоже улыбнулась усталой женщине и в ответ получила недоуменный взгляд. Ну и ладно, не больно и хотелось…

— Ещё ходит, — проинформировала я пса уже дома, выглянув в окно.

Толстячок ходил, порой вздыхал, поглядывая на дом, казалось, прям на мои окна. Точно — маньяк, заключила я, и порадовалась крепости дверей и замков. Погладила пузо — двадцатая акушерская неделя пошла. Животик у меня круглый, упругий, и такой, что скрывать его от посторонних помогает только широкое пальто. Без него все сразу становится понятно.

Я на цыпочках прошлась по дому — Игоря нет. Чувствовать себя здесь свободно выходило не очень, поэтому отсутствию хозяина я только порадовалась. Он странный, этот Игорь, пусть и не томится под моими окнами, как толстячок. Я включила кофеварку, надела тёплые носки. Затем прокралась к двери кабинета. Подергать за ручку — моя традиция. Всегда заперто, все эти дни, но надежды я не теряла, и как оказалось — не зря. Сегодня ручка повернулась и дверь мягко подалась мне навстречу.

— Ну, что? — спросила я у Куджо. — Войдем в святая святых Синей Бороды?

Куджо головой опять покачал и отвернулся, ему кажется, что я глупая. А я вошла. Как кабинет выглядит, я уже знала, порой, когда Игорь был дома, дверь была нараспашку. Большой разлапистый диван, стол из тёмного, чуть поцарапанного дерева, десяток погрызенных простых карандашей в стакане… обычный такой кабинет, уютный даже.

Я не знаю, что я найти хотела. Что-то, что пролило бы свет на таинственного соседа. Чего это он меня спасает? Раньше вот никто не спасал, а это приехал и принялся спасать… Компьютер запаролен, ожидаемо, но обидно. Личных документов найти не могу, наверное, в сейфе. Фамилию я его уже знаю, она ни о чем мне не говорит… Кабинет больше не кажется мне уютным, он безликий и равнодушный. Ему дела до меня нет. У него для меня ни одной подсказки…

Я обыскиваю кабинет порой вздрагивая — мне кажется, что Игорь в любой момент вернётся. Ребёнок чувствует мою тревогу и возится в животе, пинаясь уже достаточно ощутимо. У меня в животе больше не бабочка, там — бегемотик. Я сдалась. Здесь ничего не было. Ничего, что объяснило бы мне, что происходит.

А затем все случилось одновременно. Куджо тявкнул, предупреждая меня о том, что хозяин вернулся, заскрежетал ключ в замке, я дернулась к выходу из кабинета и нечаянно задела рукой рамку с фотографией, стоящей на столе. Её я видела и раньше, но особого внимания не уделила, просто скользнула взглядом. А теперь фотография лежала прямо передо мной на полу, перечеркнутая трещиной напополам. И вдруг неважно стало, что Игорь застукает. Наклонилась, подняла свою находку и вгляделась, как следует.

На фотографии ничего особенного, такого, что могло бы заинтересовать. На первый взгляд. Женщина, которой даже почти не видно, только тонкие руки, длинные тёмные волосы, держит на руках ребёнка. Ребёнку наверное, года полтора, может даже два, я с трудом определяю детский возраст. Он явно очень тяжёл для мамочки, но она, я знаю, смеётся, придерживая ношу, которая норовит выскользнуть из рук. Малыш в профиль, маленький носик видно, панамку… одет ребёнок в белую маечку и трусики в горошек. Фотография черно белая, но я знаю, что горошек — красный. Вот просто знаю, и все.

Скрипнула пословица паркета, она всегда поскрипывает, и ночью этот звук меня успокаивает, значит, Игорь ходит по тёмным коридорам большой квартиры. Подняла голову, стоит в дверях, на меня смотрит.

— Не самая удачная фотография, — сказала я ему.

— Она мне нравится. В ней жизни много.

Я осторожно поставила фотографию обратно на стол. Жалко, стекло разбила, но ведь поменять не сложно… главное, чтобы изображение не испортилось. У меня было очень мало фотографий мамы. То, что позволяла смотреть бабушка, так у неё и осталось, а потом её наследнтчек все выбросил.

- Я пойду, — пробормотала я, не глядя ему в глаза. — Погуляю.

Я совсем забыла про собаку, но Куджо, увидев, что я торопливо зашнуровываю кроссовки и надеваю пальто уже ждал у дверей. Я даже и не знала, куда идти. Просто не сидеть бы на месте, не вариться в собственном соку. На ходу легче думается, всегда так было, но не сегодня, к сожалению. Куджо ьрусил рядом, мы дошли до конца проспекта, постоял у памятника, потом развернулись. Остановились у огромной лужи, в которой отражалось хмурое вечернее небо, единственный фонарь и плавало с десяток листьев. Куджо присел у самого края, заворожннно за ними наблюдая. Наверняка ему хотелось туда, в воду, но он с некоторых пор решил, что больше уже не щенок и такое поведение ему не пристало. Я вздохнула, подобрала с обочины длинную палку и подтолкнула к берегу самый большой лист. Куджо поглядел на него, обнюхал, а затем толкнул лапой обратно.

— Пойдём, — позвала я его. — Хватит задницы морозить.

Толстячок стоял у входа в парк и курил, как ни в чем не бывало. И вроде, как даже на пеня не смотрит. А я крепче перехватила палку, которую, как оказалось, так и не бросила, и подошла к нему.

— Ну и чего, — спросила я, — вы за мной ходите?

— Ну-у-у… — замялся он, отводя взгляд.

— Вы думаете я вас не вижу? Господи, я же беременная, а не тупая! Не глухая, не слепая… Что вам нужно?

— Просто убедиться, что с вами все хорошо, — прошептал он, покраснев даже, какая прелесть. — Работа у меня такая.

Я сразу все поняла. Ни легче, ни проще не стало, просто — спокойнее.

— Скажите, пусть сам приезжает и сам убеждается. Куджо, пошли!

Пёс сердито гавкнул на несчастного толстяка и мы вошли в парк. Идти обратно в квартиру не хотелось, хотя было ощутимо прохладно. На одной из лавок лежит брошенная газета, я аккуратно расстелила её и села. Посижу, пока не стемнеет. Сумерки были стылыми, сырыми, гнали домой, обещали простуды, но я все сидела. Терпение Игоря лопнуло видимо, и он пошёл меня искать. Я его издалека увидела, идёт, чуть сгорбившись, курит. Докурил одну, бросил, прикупил вторую, а может и не вторую уже… со мной поравнялся, сигарету отбросил, рядом сел.

- Можно, я не буду называть тебя папой? — попросила я. — Как-то… странно…

— Хорошо, — согласился он.

Похлопал по карманам, отыскивая сигареты, потом вспомнил, что курил только что, и махнул рукой.

— А у тебя ещё фотографии есть?

— Есть, я покажу. Пошли домой, холодно…

Фотографий у Игоря и правда было много. Сказал, что в Америке ещё есть. Позвал с собой… Но, как бы не звучало — у моего ребёнка есть мама, и уехать, увозя его с собой я просто не смогу. Сидела, перебирала старые снимки, а на них столько счастья, что не верится, что это вообще со мной было.

— Ты очень на неё похожа, — сказал он. — Это я во всем виноват.

— Не нужно, — попросила я. — Не нужно искать виноватых.

Общаться с Игорем не стало легче, наоборот — в сотни раз сложнее. Как вот так просто взять и принять чужого человека отцом, когда тебе через пару лет тридцать и всю жизнь привыкла только на себя полагаться? Я решила — пусть все идёт своим чередом. Мне ребёнка нужно выносить, а весь остальной мир подождёт…

Юрка приехал через три дня. В квартиру подниматься не стал, томился в парке, как недавно толстячок. Тоже курил. Я подошла со спины, глубоко вздохнула воздух с сигаретным дымом напополам, и так хорошо вдруг стало, до мурашек. Так хорошо, что страшно. Юра обернулся, словно почувствовал моё присутствие.

— Поехали домой.

Я покачала головой, шагнул к нему ближе. Так близко, что протяну руку — коснусь. Но коснуться не решаюсь. Он решил сам. Обнял крепко, но бережно, стою, виском прижимаюсь к колючей, несколько дней небритой щеке.

— Сколько можно прятаться? — попенял он. — Я все решил. Она не успокоилась, но тебя не тронет, не имеет права. И ребёнка тоже. Я буду вас защищать.

— В двадцать две недели, — объяснила я. — В двадцать две недели он уже маленький человечек. Чуть-чуть осталось.

— Про соседа знаешь?

Я кивнула и щетина чуть царапнула мою кожу. И это — приятно. Вообще все приятно и хорошо, и день холодной осенний, прозрачный и невесомый, листва хрусткая под ногами, запах Юры, такой родной… Мы идём за руки, словно подростки на первом свидании, и это мне нравится тоже.

— Беременность течёт идеально, — рассказываю я. — Два раза делали УЗИ. Ручка растёт, хотя врачи опасались, что она просто атрофируется. Он ею шевелит там, в животе… Она немного искривлена, но он может ею пользоваться.

— Хорошо, — улыбается он. — Про себя расскажи.

Я рассказываю. Про фотографии, на которых я маленькая, смешная, в трусиках в горошек. Про толстяка, которого принимала за маньяка, про город, в котором все-все — чужие. А Юра приходит на следующий день, он словно не спешит возвращаться домой. Я рада каждому дню, готова каждый растянуть до бесконечности. Гулять по осенним паркам, сидеть в кафе, в которых нельзя с собакой, но вдруг оказывается — можно. Юрка, такой мягкий по отношению ко мне, к другим людям поворачивается иной стороной. Словно, совсем другой человек. Но мне не страшно. Мне интересно, я наблюдаю…

— У нас словно свидание, — глупо хихикаю я.

И вдруг понимаю, какую глупость сморозила. Рука вздрогнула, кофе плеснулся через край и обжег руку, Куджо закрыл глаза и отвернулся — смотреть ему на меня больно.

— Вот же неуклюжая, — побранил Юра. Посмотрел руку, убедился, что мне ничего не угрожает, подул на розовое пятнышко на коже. — А если свидание, Влад? Знаешь, я устал бояться гнета ответственности, обязанностей, которые сам же себе навязал, своих же страхов… Влад, пусть будет свидание, хорошо?

И смотрит на меня — ждёт. А я думаю, Господи, что происходит то! Здесь в этом городе так легко поверить, что Юлька очень далеко, что не имеет влияния на мою жизнь, но я то знаю… но как же хочется. И я — киваю. Пусть будет свидание. Пусть потом хреново, разгребать последствия… один раз живём.

Юрка поймал моё лицо за подбородок, посмотрел внимательно в глаза. Он тоже меня изучает, не только я его… Не знает, глупый, что я двенадцать лет скулю по ночам в подушку, мечтая о несбыточном. И если уж в кои-то веки самосвал с пряниками перевернулся на моей улице… А он меня целует. Я страшно боюсь этого поцелуя. Всё моё естество вопит — он муж твоей сестры, дура! А губы навстречу открываются… воистину, я просто беременная дура.

Домой возвращаемся поздно, так поздно, что даже Куджо, который обожает прогулки устал и ворчит недовольно. Ещё бы, его короткие ножки для такого не приспособлен, и мои то ноют… Стоим на лестничной площадке, прощаться нужно, домой не пригласить, там, на минуточку — самый настоящий папа.

— Я ночью улетаю, — говорит Юра. — Там… дела. И работа, и клиника… ты можешь вернуться со мной, тебе ничего не грозит.

— Через пару недель, — обещаю я.

Знаю, что уедет, прощаться не хочется, вдруг понимаю, что держу его за рукав, выпустить боюсь. Хочу забрать Юрку к себе, в этот чужой город, купить квартирку на мансарде, засыпать, уткнувшись в его плечо, и просыпаясь пить с ним кофе глядя на сонный город. А там, дома… там его отберут у меня. Поэтому и держу, не выпускаю.

Ребёнок чувствует моё волнение, упруго бьёт ножками так, что я даже поморщилась. Беру руку Юрки, кладу её на живот, пальто расстегнуто. Юрка прижимает ладонь крепко, целует меня, я плавлюсь. Целую его, как в последний раз, а возможно и в последний, и мечтаю его руку просто взять и передвинуть чуть ниже. Мне — можно. Доктор, который не знает, что ребёнок во мне не мой, со смехом сказал, что не только можно, даже нужно. Если все протекает настолько отлично, зачем себя ограничивать? Главное осторожно, откинув в сторону камасутру….

— Ты правда вернёшься?

Он кивает и снова меня целует. А я думаю — нужно будет сделать это. Заняться… с ним сексом. До тех пор, пока не вернулись, пока все не сломалось возвращаясь на круги своя. Прижимаюсь к нему, между нами бьётся ребёнок, его губы на моих — идеально, запретно, неправильно…

— Ты на часы смотрела?

Игорь стоит в дверях. Курит, смотрит недовольно. Волновался, наверное… в принципе, я его волнение понимаю, телефон то я выключила, а вот Юрка сжимает зубы. Они не нравятся друг другу, хотя, не удивительно. Для Игоря Юрка подлец, который бросив одну его дочь в другом городе, тискает здесь дочку младшую… Для Юрки Игорь человек который вычеркнул из своей жизни целую маленькую семью и исковеркал наши судьбы. Такие вот у меня мужчины.

— Иди к папочке, — говорит Юрка. — Я в пятницу вечером вернусь.

Отпускаю его руку, Игорь смотрит, и не поцелуешь на прощание… Хотя, сколько уже можно целоваться? Юрка спускается по лестнице, слышу его шаги, прижимаю холодные руки к горящим щекам — Господи, весь день целовалась с мужчиной, ребёнок которого в моем животе!