ГЛАВА 15. УЖИНАТЬ ПОДАНО!
— Встречаешь меня лично? Неужели, опала закончилась?
— Не тешь себя иллюзиями. Я позвонил только потому, что началось дерьмо.
— Конечно. Зачем я еще нужен? Разгребать чужие проблемы. Я и не думал, что ты позовешь меня просто выпить.
— Теперь это твои проблемы. — Я кивнул Маттиасу на машину. — Садись.
Он стал еще большим засранцем, чем был. И я не мог винить его. Много лет назад Маттиас сделал то, что считается среди нас одним из худших проступков — пошел против отца. Против своих же. Его изгнали. Хорошо, что не убили. Но, если уж быть совсем честным, Маттиас сам ушел. И я был одним из тех, кто поддержал его уход, хотя в тайне и был на его стороне.
До сих пор считаю, что в той ситуации он был прав — заступился с девчонку, которую собирались «казнить». Он был прав во всем. Но я смалодушничал. А вот Маттиас стоял на своем до конца. Он уехал за границу и жил сам по себе. С годами нам удалось немного помириться, но общение все равно было шатким и неуклюжим.
Но сейчас он был единственным, кто сможет помочь.
— Ну вот, я сел. — Он устроился рядом и пристегнул ремень. — Можем начинать непростой разговор?
Он был младше меня, но жизнь его здорово потрепала. Он добился всего с нуля. С огромного пустого нуля. У него не было тех возможностей и ресурсов, которыми обладал я. И хоть отец заставлял меня подниматься с низов, я всегда был уверен в своем будущем. А вот у Маттиаса такой уверенности не было. У него вообще ничего не было. Он стал жестче. Это было видно по напряженно прищуренным глазам и глубоким морщинам в уголках. Он словно ожидал удара. Был готов к нему в любую секунду.
Именно это мне и нужно было. Тот, кто не ждет драку, не сможет в ней выстоять. Кажется, Маттиас готов начать бой в любую секунду.
Я завел мотор и выехал с территории аэропорта:
— Ждешь душещипательных признаний в том, как я раскаиваюсь?
Он зло рассмеялся:
— Если ты заплачешь, я не выдержу и, так и быть, прощу тебя.
— Не считаю, что я в чем-то перед тобой виноват.
— Нет, конечно нет. Никто не виноват.
Он отвернулся к окну, а я сосредоточился на дороге. Еще пару часов назад идея покинуть крепость казалась мне гениальной. Я мечтал вырваться из стен, которые начали пропитываться ароматом Марины. Мне везде чудилось ее присутствие. Мерещился ее голос. За каждым поворотом я надеялся увидеть ее. Представлял, как обниму, прижму к себе и зароюсь лицом в ее мягкие локоны. Мне достаточно было просто лежать рядом с ней, ощущая ее хрупкое тело и теплое дыхание. Этих мыслей стало так много, что они начали сводить меня с ума. Ее карамельный вкус до сих пор ощущался на языке, и с каждой секундой, он проникал в меня все глубже. Зависимость, намного хуже наркотической, превращалась в манию.
Я вырвался из крепости, чувствуя себя пленником, наконец выбравшимся на свободу. Так было минут пять. Пять минут абсолютного блаженства и мнимой свободы. Пять минут, когда я обманывал сам себя, что счастлив не видеть ее рядом, и наивно верил в эту ложь. Пять минут, пока я думал, что все хорошо.
Нет, все было ужасно. Моя потребность в ней стала ничем иным, как одержимостью. Ладони зудели от желания прикоснуться к ней. Просто потрогать, чтобы убедиться, что она реальна. И хотя бы на полглотка вдохнуть ее аромат. Может, позвонить ей? Или написать? Спросить, как она? Чем занята без меня? Просто услышать голос…
— Ты завис, что ли? — Голос Маттиаса выдернул из фантазий, в которых Марина сама набирает мой номер и шепчет в трубку, как скучала по мне.
Я резко оборачиваюсь к нему:
— Что?
— У тебя взгляд такой… как будто, ты мысленно кого-то расчленяешь. Мне даже жутко стало. — Маттиас ухмыльнулся. В нем больше не осталось ничего от того пацана, каким я его помнил. Рядом со мной сидел другой человек. Его я видел впервые. И доверять ему не мог. Тем более, рассказывать о Марине.
Я отвернулся к дороге и увеличил скорость, мечтая поскорее добраться до крепости.
— Задумался об одной проблеме.
— О той, из-за которой выдернул меня?
— Я не выдергивал тебя. Если бы ты сам не хотел приехать, не приехал бы. Ведь так?
Я слышал, как участилось его дыхание. Едва, но я все равно почувствовал. Ему не скрыть то, что это важно для него.
— Скажем так, ты рычал вполне убедительно. Мне стало любопытно, что могло настолько вывести тебя из себя и заставить позвонить мне.
— Я позвонил тебе, потому что до сих пор считаю, что Шельзбург твой по праву.
Из голоса Маттиаса исчезли все эмоции:
— Я отказался от этого города. И никогда на него не претендовал.
Мы оба знали, что это не так. И то, как холодно и спокойно он это сказал, лучше всего подтверждало мои догадки. Все-таки, он не совсем изменился. Таким холодным и отстраненным он становился только тогда, когда происходило что-то действительно важное. Что-то, что его волновало.
— Поэтому, ты оставил все? Из-за города, на который не претендуешь?
Он через силу улыбнулся:
— Ты встрял в какую-то заварушку и собираешься развязать войну. Мне просто интересно. Я все ждал, кто же первым всколыхнет это болото. Не думал, что это будешь ты. Но я рад, что ты наконец перестал быть тем, кто делает все по правилам. Хочу наблюдать за всем из первых рядов.
На этот раз улыбнулся я:
— Ты приехал не для того, чтобы наблюдать. А затем, чтобы поучаствовать. Но я сделаю вид, что поверил тебе. И даже подыграю.
Маттиас ничего не ответил. Я чувствовал, как он напрягся, словно готовится к броску. Мы можем не признавать это, но оба следили друг за другом, пока не общались. Я знаю, что он добился многого. Сам выстраивал свою империю и дрался за власть. Завоевывал то, чем хотел обладать. Но и для него не секрет, через какие битвы проходил я. Мы оба изменились с тех пор, когда виделись в последний раз. И все-таки, кое-что осталось неизменным: вдвоем мы сильнее, чем по одиночке. И если будем друзьями, то выживем оба. Если начнем соперничество, то не выживет ни один.
Маттиас прервал затянувшееся молчание:
— Ладно, это действительно меня подкупает. Знаешь, как надавить на мои слабые места. Я все еще бессилен перед откровенной лестью. — Он пытается иронизировать, но сейчас это плохо удается.
Не смотря на вечер воскресенья, пробок почти нет, и мы практически летим по улицам. Мне нравится, как выглядят дома в сгущающихся сумерках. Даже обычные хрущовки превращаются в таинственные здания, хранящие множество секретов.
И я вдруг понимаю, что… что хочу провести пару дней наедине с Мариной в ее тесной съемной квартирке. Как обычные люди. Два самых простых человека, живущих под одной крышей. Хочется делить крошечное пространство на двоих, сталкиваться в крошечной ванной и в конце концов вдвоем принимать душ. Хочется дотягиваться рукой до Марины, пока она будет суетиться на кухне. Хочется вдвоем лежать на старом продавленном диване, пить пиво из одной бутылки на двоих и смотреть какой-нибудь дурацкий фильм по телевизору. Хочется кутаться в один плед и обнимать друг друга, сидя в жутком кресле. Она у меня на коленях. Устроив голову на моем плече. И чтобы за окнами обязательно шел дождь, и была ночь. Но мы бы не включали свет и не закрывали окна. А просто сидели и прислушивались к его шуму. И тихонько шептались, рассказывая друг другу самые важные и одновременно глупые свои секреты. Вот, чего бы я хотел. Обычной жизни на двоих.
Хуже всего осознавать, что это именно то, что я ей не дам. Единственная, вашу мать, вещь в гребаном мире, которую я не смогу ей подарить. Вот от этого хреновее всего.
— Ладно, я верю, что все действительно охереть, как плохо.
В который уже раз я позволил несбыточным мечтам полностью овладеть разумом. Приходится собраться с мыслями, чтобы вспомнить, что я не один. Рядом сидит Маттиас, задумчиво рассматривая меня. И мы сейчас мчим по пустой трассе. И кажется, я не хрена ничего не контролирую, потому что веду чисто на автомате, вдавливая педаль до такого состояния, что скоро стрелка спидометра просто слетит к чертям.
— Ты о чем? — Бросаю на него взгляд, чтобы понять, о чем он думает.
То же самое делает и Маттиас: буравит меня взглядом, чтобы угадать, что у меня на уме.
— У тебя опять этот угрожающий вид. Только на этот раз, ты выглядишь еще свирепее. Ты специально тренируешься?
Чтобы не отвечать на попытки Маттиаса поиздеваться, я достаю телефон и быстро набираю Радвана. До крепости осталась половина пути, и мне нужно заняться хоть чем-то, а иначе точно сойду с ума.
Как всегда, Радван отвечает почти сразу:
— Слушаю.
— Я забрал Маттиаса. Все готово?
Рядом Маттиас тихо бурчит «Надеюсь, не к моему расчленению», и я понимаю, что Радван это слышит, потому что пауза затягивается.
Но наконец он отвечает:
— Да, господин Дагмар. Мы вас ждем.
И тут на заднем фоне раздается мой любимый голос, от которого сразу же повышается температура, и я начинаю гореть, сжигаемый заживо неизвестной природе лихорадкой.
— Господи-и-ин? Какой он тебе господин? Говнюк он.
Я физически ощущаю, как напрягается Маттиас и резко поворачивается ко мне. Замешательство Радвана чувствуется даже на расстоянии.
Мне уже плевать, что я пытался сдерживаться, и не собирался ставить Маттиаса в известность о том, что нашел свою невесту. Конкретно сейчас мой мозг размышляет инстинктами. Дикими и первобытными.
Не осознаю, что рычу, пока Маттиас не подбирается, точно так же инстинктивно, готовясь к нападению:
— Она с тобой?
Заминка, после которой Радван неуверенно отвечает:
— Да, госпожа Ма…
Я не даю ему говорить. Не хочу, чтобы кто-то знал ее имя. Не хочу, чтобы вообще кто-то знал о ней. Тем более, Маттиас, который всегда владел всем женским вниманием, каким только можно.
— Отведи ее в спальню. Пока я не разрешу выйти, она должна находиться там.
Отключаюсь, даже не дослушав то, что Радван пытается сказать, а самого начинает скручивать узлами ревности и ярости. Маттиас точно слышал ее голос. А что, если на него Марина подействует так же, как на меня? И какого черта Радван с ней? Он должен был следить за ней, пока она таскается хрен знает где да еще и без меня. Но никак не отираться возле нее в крепости.
— Ты нашел… ЕЕ? — Впервые с момента нашей встречи голос Маттиаса звучит по-настоящему. Он удивлен. Поражен. Шокирован.
Я отвлекаюсь от дороги и смотрю на него, стараясь взять себя в руки.
— О чем ты?
На его лице странное выражение, которое мне пока не удается разгадать. Я принюхиваюсь к его запаху. Если он захочет себе Марину, то колебаться я не буду. Сражение состоится прямо здесь и сейчас.
— О твоей невесте. Это же была ОНА? ЕЕ голос?
То, как он это произносит, выводит из себя. Руль трещит и скрепит. С трудом расслабляю пальцы, а иначе просто выдерну его с корнями.
Скрывать не имеет смысла, но я все-таки спрашиваю:
— Как ты понял?
Он не пахнет желанием получить мою самку. Но я все равно настороже.
— Твой запах изменился. Ты никогда не пах так — потребностью защищать. Ревностью. Ты хочешь ее.
Маттиас смотрит на меня расширившимися глазами, в которых… боль? Ему больно?
Теперь он не спрашивает, а говорит совершенно уверенно:
— Ты нашел ЕЕ.
— Да, нашел. — Я все равно ее спрячу от него, хоть и спалился раньше, чем добрался до крепости.
Какого хрена я вообще решил позвонить?! Винить некого, кроме себя самого, но я зол на весь свет.
Марина действительно моя уязвимость. С ней я всегда буду слабым. Но это лучше, чем быть сильнее всех без нее.
— Как давно? — Маттиас словно забывает о том, что еще пару минут назад мы были кем-то между друзьями и врагами, и продолжает смотреть на меня с жадностью ребенка, впервые увидевшего что-то необычное.
Странно, но с момента нашей встречи с Мариной прошло несколько дней. А мне кажется, будто мы уже прожили одну жизнь, и начинаем проживать другую. Каждый раз, когда я нахожусь не рядом с ней — смерть. Каждый раз, когда возвращаюсь — начало новой, следующей, жизни.
— Меньше недели.
— Но… — Он повел головой и шумно принюхался. — Вы еще не…
Я сжал челюсти и вывернул руль:
— Мы не будем это обсуждать.
Удивительно, но Маттиас не стал спорить. Он молчал, а я представлял, что будет, когда я приму напиток. Смогу ли я сдерживаться рядом с Мариной и подарить ей то, что она заслуживает? Красивые ухаживания без постоянного ощущения дула у виска и оторванной чеки.
— Каково это? — Маттиас снова нарушил тишину. — Каково это, когда появляется… ОНА?
Я не знал, как ответить на его вопрос. Не знал слов, которыми описать свои чувства и тысячи эмоций, о существовании которых прежде даже не подозревал.
Маттиас сам ответил на свой вопрос:
— Ты в смятении…
— Хватит нюхать меня.
— Не могу сдержаться. — На этот раз Маттиас грустно усмехнулся и поднял руки, сдаваясь. — Хочу знать, как это — иметь невесту.
— Пока что не радуюсь.
Сам не знаю, почему признался. Наверное, даже мне нужно с кем-то поделиться тем, что копится внутри. Хотелось бы поделиться с невестой, с Мариной. Но именно на ней и сосредоточены мои проблемы.
— Заметно. Но… разве есть какие-то сложности? С твоей-то внешностью и возможностями. Обычно, с женщинами у нас никаких проблем не возникает.
На это пришла моя очередь горько усмехаться:
— Наверное, именно поэтому, мне досталась та, с которой каждая секунда — проблема.
Я чувствую странную заминку Маттиаса, и интуиция не обманывает.
— Она… похожа на твою мать?
— Нет. Слава Богу, нет. Но с самого начала я неправильно себя с ней повел. — Мне хочется проорать обо всем, что я натворил и спросить совета, как все исправить. Осознание того, что я — взрослый мужик, который может позволить себе все, не помогает. Сейчас я неопытный пацан, впервые полюбивший. Да так, что эта нездоровая идеализированная любовь останется со мной на всю жизнь. — Не повторяй моих ошибок. Не торопись, когда найдешь свою. И не пугай ее. Постарайся понравиться и завоевать. Потому что, в противном случае, это — ад. Если, конечно, она хоть немного окажется похожей на мою.
Маттиас начинает громко хохотать, перекрывая шум ветра:
— Зная, мое везение, мне достанется настоящая мегера! Уже не терпится познакомиться с твоей. Хочу узнать, какая она.
Я самодовольно усмехаюсь:
— Она лучшая. — И тут же хмурюсь, понимаю, что Маттиас только что сказал. — Но даже не думай, что я подпущу тебя к ней.
— Думаешь, я буду претендовать на твою невесту? Как бы сильно я тебя ненавидел, можешь быть спокоен.
Может, я становлюсь параноиком, но эти слова ни капли не успокоили.
— Когда встретишь свою, поймешь мои чувства.
Маттиас опять захохотал. Лучше бы заткнулся и сидел молча.
— У тебя есть чувства? Да ладно? С каких это пор?
Я не стал ничего отвечать. Кто бы что ни говорил, я не был бесчувственным. Но любое проявление эмоций могло стать уязвимостью. Поэтому, я научился их скрывать. Так было проще. Да и что дает открытое проявление себя? Я признался Марине, и что? Она восприняла мои слова, как издевательство и оскорбление. Лучше бы промолчал.
Пришлось снизить скорость, когда въехали в лес. Дорога к крепости была еще не готова. Наверное, нужно было в первую очередь позаботиться именно о ней, но в голове все перемешалось. Я просто хотел создать дом, в котором можно было бы спрятать Марину. И спрятаться вместе с ней. А то, что вокруг — непроходимый лес, меня мало волновало. Наоборот, так даже лучше. Чем хуже дорога к крепости, тем сложнее будет другим сюда попасть.
Мы подъехали, и я вдруг ощутил странное тепло в груди. Как будто кто-то сунул прямо к сердцу горящую головешку. Кожу покалывало острыми горячими иглами, а сердце билось быстрее. Я не мог понять, что происходит, но чем дольше смотрел на свет в окнах, тем отчетливее осознавал: я просто рад. Рад возвращению ДОМОЙ. Это именно то место, которое я могу назвать домом. Потому что здесь меня ждут. Ждет Марина. И пусть я знаю, что это откровенная ложь самому себе, но так легко в нее поверить, что я не сопротивляюсь и продолжаю обманываться.
Тут люди, которые мне верны, с которыми я через многое прошел. Внутри кипит жизнь и что-то происходит. Борис и Радван проверяют, все ли готово к возвращению Маттиаса. Лиля готовит зелье, которое поможет мне все исправить. А Марина… Марина, наверное, обижается на меня. Грустит в нашей спальне? Нет, скорее всего, злится. Грусть — это не про нее. Она не будет тратить время на подобное. Скорее, придумает что-то безумное, вроде своего глупого побега.
Это глупо, но мне безумно хочется улыбаться. Чувствую себя странно счастливым. Сейчас я и вправду владею всем миром. У меня есть ВСЕ. Все, о чем только можно мечтать.
— Пошли. — Я вышел из машины и кивнул Маттиасу.
Он тоже выбрался и с удивлением уставился на крепость:
— Ого… Ты решил восстановить крепость?
— Да. — Я не скрывал свою гордость от того, как преображалось то, что несколько дней назад было рассыпающейся грудой камней.
— Ты… теперь живешь тут?
— Да, а что тебя так удивляет?
— Просто не ожидал, что тебя так потянет… к корням.
Я пожал плечами:
— Мне просто тут нравится.
Маттиас смотрел на меня прямо, и я видел, что он пытается понять меня. Понять, как я изменился за то время, что мы не общались. Возможно, раньше я и позволил бы ему узнать себя. Но не сейчас. Да, я хотел хотя бы попытаться восстановить нашу дружбу. Но не более.
— Ты никогда не был тем, кто привязывается к месту. Тем более, к такому… хм… старому.
Теперь уже усмехнулся я:
— Ты придаешь этому слишком большое значение. Пошли внутрь. Нужно многое обсудить.
Нас встретил Борис. Вид у него был немного болезненный. Слишком бледный. Лицо покрывала испарина. Странно, мы не болеем. Вред нам может причинить только рана. И то, ненадолго.
Я прервал его приветствие на полуслове:
— С тобой все нормально?
Борис поморщился:
— Д-да…
Я же видел, что с ним что-то не так! И по его запаху чувствовал, что он врет. Я снова принюхался. Пах он так, словно недавно был на кладбище. Причем, в тесном соседстве с истлевающими трупами. Вонь разложения и гниения вились вокруг него легкой дымкой. Странно, он не должен был ходить на кладбище. Такого распоряжения я не давал. Да и когда бы он успел?
— Выглядишь заболевшим. — Маттиас принюхался и нахмурился.
— Ничего страшного. Идемте, уже все готово.
— Ого! Наверное, тебе и вправду нужна моя помощь? — Маттиас снова нацепил на лицо свою раздражающую ухмылку. — Раз ты так напрягаешься ради меня.
Я пропустил его слова мимо ушей. Состояние Бориса меня реально напрягало. Я видел, что он едва заметно вздрагивает. Это очень нехорошо. Запаха крови не чувствуется. Значит, никаких особых повреждений у него нет. Вот только сердце стучит в странном ритме. Несколько быстрых ударов, а затем… Как будто на полминуты он впадает в кому. Сердце просто замирает, чтобы снова бешено застучать, восполняя пропущенные удары.
Никогда не встречал подобного. Еще пару часов назад с ним все было нормально.
— Ты чего улыбаешься? Решил отделаться от меня и радуешься, что я сам пришел?
Я так задумался, что перестал осознавать происходящее вокруг. С недоумением взглянул на Маттиаса, и только после этого почувствовал, что глупо улыбаюсь. Улыбаюсь, ощущая любимый аромат расплавленного сахара. Моя сладкая и тягучая карамель. Ее аромат висит в воздухе теплым облаком. Я даже не понял этого, полностью погрузившись в мысли. Но разум все равно реагировал на Марину.
Стоп! Какого черта здесь ее аромат?
— Проходите. — Борис распахнул дверь в зал, где должны были накрыть для нас с Маттиасом стол, и меня обдало еще одной карамельной волной.
— Ого! Нас ждут сладости? — Маттиас тоже уловил этот аромат, и я едва не свихнулся от ярости. Когти рванули наружу, не поддаваясь контролю.
Но прежде чем я успел пустить их в ход, Маттиас прошел за Борисом. Я рванул следом, но заставил себя затормозить, чтобы не врезаться в их спины. Оба замерли у порога, и мне пришлось обойти обоих, чтобы понять, что происходит.
Аромат карамели стал настолько насыщенным, что во рту выступила слюна. Он перебивал запахи еды и вина, становясь единственным, на что я мог реагировать.
Сначала показалось, что это просто галлюцинации. Начал сходить с ума без Марины, и мозг решил пожалеть меня, создав совершенную иллюзию. Но я не один видел ее. А значит…
Ярость затопила доверху, выплескиваясь из горла тихим рыком, который я уже не мог да и не хотел сдерживать.
В центре зала на длинном столе, заставленном едой, лежала Марина. Она опиралась на один локоть и, склонив голову к плечу, рассматривала меня. На ней не было ничего, кроме моей рубашки. Той самой, которую я ей оставил с приказом надеть. Она даже не потрудилась застегнуть пуговицы! Только две — у живота, чтобы прикрыть развилку бедер. Между полами виднелась полоска белоснежной кожи, плоский живот и округлости груди. Локоны спутались и рассыпались по плечам.
Сейчас на ней не было косметики, но от этого она казалась еще более искушающей и откровенной. Молочная кожа так и манила прикоснуться. Нежные розовые губы припухли и просили поцелуев. Моих поцелуев!
И только сейчас я осознал, что Борис с Маттиасом тоже стоят рядом и пялятся на Марину, которая ничуть не смущаясь подносит бокал с вином к губам и делает несколько глотков.
— С возвращением… — Ее голос хрипит и кажется сорванным от криков. От криков, которые я от нее так и не получил!
Меня прошибает злостью и ревностью.
— Во-о-он!
К счастью, и Борис, и Маттиас понимают, что это относится к ним, и выметаются из зала. Меня уже по-настоящему трясет, и приходится сдерживаться, чтобы не броситься к маленькой стерве и не стащить ее со стола, смяв в кулаке волосы.
— Ты чокнулась? Решила поиграть?
Понимаю, что рычу, что вместо ногтей на пальцах — когти, и через кожу рвется жесткая шерсть. Не знаю, что хочу с ней сделать, и стараюсь об этом не думать, потому что сорвусь. Сорвусь, а потом буду жалеть. Но зверь во мне хочет наказать эту стерву. Она зарвалась. Это уж слишком.
Осушив бокал до дна, она неуклюже отставила его в сторону, все-таки опрокинув, но даже не заметив этого. А потом вдруг взяла бутылку и начала пить прямо из нее. Я жадно вдохнул, охреневший от вида того, как ее губы прижимаются к горлышку. Как сокращается горло, когда она глотает.
Нет… Нет, пожалуйста… Не хочу думать об этом. Не хочу! Нельзя!
Но я все равно представляю, как она обхватывает губами мой член и втягивает его в рот, высасывая все до последней капли.
— Нет… — Ее голос звучит странно, и я уже не понимаю, о чем она говорит. К чему относится это чертово «нет»? Она подсмотрела мои мысли и поняла, чего я хочу, а теперь говорит, что этого мне никогда не получить?
Да, так и есть! Решила измучить меня окончательно, маленькая дрянь! Ну нет, я заставлю тебя у меня отсасывать каждый день. Твой день будет начинаться и заканчиваться именно этим. Привыкнешь и полюбишь. Будешь умолять и ползать на коленях, лишь бы я вставил хуй тебе в рот и позволил отполировать яйца своим наглым языком.
Будешь рыдать, когда я не разрешу этого сделать. Станешь зависимой!
Я точно сошел с ума, потому что ощущал сейчас именно это — зависимость от нее.
— Нет, я не хочу играть… Я же не ребенок. — Ее язык странно заплетается, и мне никак не удается прогнать из головы картинки того, как он вылизывает мой ствол, обводя каждую вену и закрывая глаза от наслаждения. — Я пришла к тебе. Ты же этого хотел.
Она снова делает глоток. Красное вино тонкой струйкой течет по губам, потом по подбородку. Несколько капель срываются на полукруг груди, видный в вороте рубашки. Еще пара капель падают на ткань, окрашивая ее в розовато-алый цвет крови. И мне снова легко представить, что это совсем не вино…
Но неожиданно, в сознание пробиваются ее слова. Пришла ко мне. Ко мне…
Я смотрю на нее, пытаясь сообразить. Ее взгляд плывет и никак не может сосредоточиться на мне. На щеках странный румянец, и говорит она так, словно…
Черт! Я подскакиваю к столу и хватаю ее за талию. Рубашка задирается, и неимоверным усилием воли я заставляю себя не смотреть вниз.
— Ты набухалась?
Она смеется и прижимает к моим губам влажное горлышко бутылки, которую до сих пор стискивает в ладони.
— Да-а-а… Видишь ли, родители всегда считали, что я обязательно стану шлюхой, если меня не контролировать. Это такое счастье, что именно шлюха тебе и нужна!
Она неожиданно обнимает меня и смеется:
— А то бы осталась одна… Так вот… Из-за того, что они так считали, я ходила в жутких обносках и ни разу, представляешь, ни разу?! не пробовала алкоголь. А тут у тебя намечается вечеринка с выпивкой… А я не приглашена. Я же твоя великая любовь!
Я стаскиваю Марину со стола, и она тут же обвивает мои бедра ногами. Даже сквозь чертову одежду чувствую пьяный жар ее тела. Боже, за что мне это? Наверное, сам виноват.
— Запер меня в спальне, а сам решил веселиться? Короче, я решила составить тебе компанию. Ты сказал, что я сама к тебе приползу. И вот, я здесь! Ты рад? Все так, как ты и хотел?
На этот раз она меня провоцирует, и никакому пьяному угару это не скрыть. Даже не хочу сейчас думать, что она наговорила о родителях. Потом разберусь с этим, потом.
— Ну что ты такой хмурый? — Она вдруг приближает ко мне свое лицо и кусает за губу. Вспышка боли растекается по всему телу жаркой волной. — Улыбнись! Ты же добился своего. Вот я здесь. На блюдечке. — Она зло улыбается и смотрит на меня в упор. И хоть ее взгляд расфокусирован, а зрачки расширены, я чувствую ее ярость. — Бери и пользуйся, сколько хочешь! Можешь даже с друзьями поделиться. Со шлюхами ведь так поступают.
Не знаю, чего она добивалась, но последние слова окончательно срывают мне крышу. Я в шаге от того, чтобы не дать ей пощечину. Блядь, я бы разорвал ее на части, так она выводит из себя. Кажется почти нереальным, что я схожу с ума от этой женщины. Она не может мне нравиться. Не может. Не должна. Потому что все, что она делает — только злит меня. Злит до слепящей ярости, взрывающейся по всему телу белыми вспышками. Я накален до предела. Хочется разгромить все вокруг. И начать с чертовой Марины.
Почему?! Почему именно она?
— Ну что ты завис? — Она опять смеется и вдруг выливает остатки вина себе на грудь.
Рубашка тут же прилипает к коже, очерчивая грудь. Соски набухают, натягивают ткань и целятся прямо в меня двумя острыми вершинками.
— Ой, надеюсь, это вино не слишком дорогое?
Не знаю, что со мной происходит, но наверное, это предел. Мой личный предел, за которым больше нет ничего. Я сметаю со стола все, до чего могу дотянуться, и швыряю Марину на твердую поверхность. Она задыхается и, кажется, трезвеет, потому что ее взгляд становится осознаннее. Из него пропадает пьяная пелена, а губы удивленно приоткрываются.
— Хорошо. — Собственный рык кажется чужим и незнакомым. Наверное, моим телом и вправду кто-то овладел, но больше контролировать себя я не могу. Да и не хочу. Она должна быть наказана. Раз и навсегда. Я был слишком добр. Спускал с рук все. Нужно было трахнуть ее еще в башне! А я мучился чувством вины и страдал, как идиот. — Ты сама сказала, что пришла ко мне.
Я рванул полы рубашки в стороны. Блядь! На ней даже трусиков не было. И вот в таком виде она лежала перед тремя мужиками.
— Тварь! — Стаскиваю с нее рубашку, разрывая когтями ткань, и оставляю на коже Марины алые царапины.
— Что ты д-делаешь? — В ее голосе паника, но этот страх только больше заводит. Получила, что хотела? Так чего теперь трясешься?
— То, чего ты хотела! Пользуюсь своей шлюхой.
Не слышу ничего, кроме стука ее сердца и нашего смешавшегося тяжелого дыхания. Как будто все вокруг перестало существовать.
Она начинает сопротивляться, размахивая руками и ногами, пытается меня ударить, а мне становится смешно от таких глупых попыток справиться со мной.
— Отпусти! Пусти меня! Ты сказал, что не будет насилия!
Мне хочется смеяться от того, как она отчаянно ищет выход из ловушки, в которую саму же себя и загнала. Член рвется на свободу. Ткань почти до боли стягивает, превращая возбуждение в пытку, от которой нет спасения. Только когда вгоню его в нее по самые яйца, получу свободу. Тогда агония закончится, и я смогу спокойно жить. Наверное.
— Его и не будет. — Наверное, моя улыбка жуткая, потому что на лице Марины появляется ужас, а в аромате карамели чувствуется запах страха. Страх, и больше ничего. — Ты пришла ко мне. Сама. Признала это. А значит, ты здесь добровольно.
— Нет! — Она пытается ударить меня, молотя крошечными кулаками по воздуху. — Не добровольно!
— Да неужели? — Выгибаю бровь и начинаю расстегивать ремень. — Тебя кто-то заставил?
— Ты — урод! Ненавижу тебя!
— Это я уже слышал. — В конце концов, просто выдираю шлевки с мясом. Пуговица с оглушительным стуком падает на пол. Сейчас все мои чувства обострены до предела. Я слышу все. Абсолютно все. Ток крови в ее венах, грохот сердца и биение жилки на виске. Как стекает испарина по коже.
Она дергается, пытается выбраться. От каждого движения грудь трясется и подпрыгивает, превращая мое возбуждение в бешенство.
Да, сейчас. Именно сейчас. Больше я ждать не смогу. И не буду.
Накрываю рукой ее живот. Пальцы скользят к киске. Ее складочки нежные и мягкие, но сухие. Ничего, это тоже можно исправить.
В каком-то диком помешательстве хватаю еще одну открытую бутылку с вином и выплескиваю прохладную жидкость на ее бедра.
Марина вскрикивает, и от этого звука, я едва не кончаю. По гладкой коже стекают алые ручейки — это самое возбуждающее, что я когда-либо видел. Они текут по тонкой полоске волосков, скатываясь между нижних губок, и мне хочется сохранить это воспоминание на века. Не знаю, существует ли что-то прекраснее этого зрелища. Нет, не существует.
Ее бедра дрожат, живот сокращается. Но я держу так крепко, что кажется, будто она пытается податься мне навстречу. Этот обман полностью овладевает мозгом. Я стягиваю брюки вместе с трусами ровно настолько, чтобы освободить ноющий от боли член и яйца. Плевать на все. Она моя. И всегда будет моей. Неважно как.
Приходится отпустить Марину, чтобы обхватить ствол и прижать головку к ее входу. Она пользуется этим, пытаясь освободиться, но только сильнее прижимается ко мне. Ее движения пьяные, не скоординированные. Между нами нет ничего романтичного и нежного. Борьба и похоть. Ненависть и одержимость. И почему-то мне это нравится. Да, я хочу владеть ею именно так. Подчиняя себе и ломая ее сопротивление.
Аромат вина, карамели и собственного возбуждения кружит голову, лишая последних остатков разума. Я смотрю на лицо Марины, на котором смешались ненависть и страх. Смотрю на ее грудь, которая дрожит и колышется в разные стороны от каждого движения. Смотрю на набухшие соски, которые вытянулись вверх, став похожими на наконечники стрел. Хочется сожрать ее взглядом. Поглотить. Вобрать в себя и вечно носить с собой.
Врываюсь в нее резким движением, но тут же замираю. Она настолько тесная, что это причиняет боль. Горячая и сухая, она не хочет впускать меня даже сейчас, но я знаю, что преодолею это сопротивление в любом случае.
Головка уже внутри, хоть это и стоило огромных сил — сил, чтобы сдержаться и не вбиться в нее одним броском. Она сдавливает меня тисками. Сжимает так, что дыхание застревает в груди. Давлюсь воздухом, но все равно продвигаюсь вперед. От соприкосновения с Мариной по всему телу начинает растекаться пламя. Медленно, очень медленно, от чего каждое движение становится совсем нестерпимой пыткой. Но так хорошо, как сейчас, мне не было еще никогда. Я наконец в ней. Совсем немного, но уже от этого хочется кончить. Я знаю, что не продержусь долго, но я этого и не хочу. Лишь бы оказаться в ней. Погрузиться полностью и отпустить себя на волю. Возможно тогда я смогу хоть немного взять себя в руки и стать прежним.
В ней невероятно. Мне нужно большее, и я делаю резкое движение вперед. В нее. От сухого трения становится сладко больно. Марина молотит кулаками по моей груди, пытается встать и бросает мне какие-то оскорбления, но я не воспринимаю уже ничего. Мне просто нужно оказаться в ней так глубоко, что мы станем единым целым.
Она неожиданно замирает, и я пользуюсь этим. Продвигаюсь еще немного вперед, стараясь не причинять ей лишней боли, хотя больше всего хочется отдаться слепой жажде долбиться в нее из последних сил. Она напрягается вокруг меня. Сжимает член, пытаясь остановить мое проникновение, не дает двигаться дальше. Но даже это несет такой кайф, что перед глазами темнеет. Я тянусь к ее груди, сжимаю между пальцев набухший сосок.
И в этот момент Марина вдруг приподнимается над столом. Я почти уверен, что она хочет меня поцеловать. Тянусь к ее губам и совершенно не ожидаю того, что в ее руках блестит темное стекло. Бледные пальцы сжимают бутылку с вином. Ту самую, из которой я поливал ее живот. В голове пролетают мысли, зачем она взяла ее. Но ни одной даже близкой к тому, что Марина делает через секунду. Холодное стекло касается виска и разбивается на десятки осколков. По голове текут сладкое вино и соленая кровь. На Марину сыпется град стекла, а меня прошибает болью. Острой и быстрой, моментально проходящей, но обидной.
Кровь течет на глаза, капает на тело Марины. Она тяжело дышит, а я медленно прихожу в себя.
Она ударила меня… Наверное, правильно сделала. Я заслужил. Но это лишь еще один повод наказать ее.
Отрезвление было таким же кратким, как и вспышка боли. Я пьянею с новой силой. Потому что древние инстинкты оживают и берут верх. Они требуют пролить ответную кровь и взять то, что по праву мое.
Она моя!
Я трясу головой, пытаясь согнать кровь с век.
— Думаешь, меня это остановит? — Знаю, что выгляжу жутко — окровавленный и улыбающийся, как безумец. Но Марина должна быть наказана. Просто потому, что я сильнее. Тошно от самого себя, но оторваться от нее нет сил. Я все еще в ней. Она сжимает меня так же туго, как и несколько секунд назад. Каждая вена в моем теле напряжена и пульсирует до предела. Киваю головой на острый осколок горлышка, до сих пор зажатый в ее ладони. — Можешь вогнать мне в глотку. Но я все равно сделаю это.
Наверное, мы оба не ожидаем того, что я делаю, произнося это. Тело действует само, ведомое инстинктом взять свою самку. Я четко чувствую тот момент, когда рву тонкую преграду, отделяющую меня от того, что стало нужнее, чем воздух, пища и еда. Марина кричит так громко, что на какие-то секунды ее крик — единственное, что я слышу. Я разрываю ее и растягиваю. Член сплавляется с горячими стенками ее влагалища. Кровь порванной плоти, горячая и густая, омывает ствол, делая проникновение легче и жарче. Я вбиваюсь в нее одним броском, от которого, кажется, зависит жизнь.
По щекам Марины текут слезы, она часто дышит и всхлипывает наполовину со стонами. Но каждая секунда внутри нее слишком бесценна, чтобы я останавливался.
Там, где мы соединены, становится так горячо, что я больше не могу сдерживаться. С трудом и хрипом начинаю двигаться внутри, ощущая, как ее тело продолжает сопротивляться. Даже сейчас она не хочет подстраиваться и растягиваться под меня. Все так же сжимает, мешая проникнуть глубже. Но это не останавливает. Наоборот, в этом какое-то острое, болезненно-прекрасное наслаждение, от которого я ни черта не соображаю.
С хлюпаньем и шлепками, я начинаю долбиться в Марину. В ней нереально. Как будто я умер и оказался где-то между адом и раем. В том месте, где они соприкасаются и проникают друг в друга. С одной стороны — наслаждение, равного которому по силе нет. С другой — вечные муки и боль, которая сводит с ума. Я в этом пограничном состоянии и не осознаю ничего, что происходит вокруг. Мое тело настроено на стоны Марины. И хоть я понимаю, что это стоны боли, но обманывать себя по-прежнему легко. Я запросто воображаю, что ей нравится. Что кровь, запах которой растекается по воздуху, на самом деле — шелковистая смазка, которая помогает двигаться быстрее, в том сумасшедшем темпе, который мне сейчас необходим.
Тело Марины блестит от испарины, и я наклоняюсь, чтобы лизнуть несколько капелек, замерших между напряженными ключицами.
Я долблюсь в нее отчаянно и грубо. Не обращая внимания ни на ее боль, ни на свою. Трение становится такой силы, что кажется, будто с меня сдирают кожу. Вопреки мои попыткам, она сжимает меня все крепче. Влагалище сокращается вокруг члена, затрудняя проникновение. С каждым движением я пробиваюсь внутрь с диким боем. На мои собственные территории. Завоевывая их снова и снова. Язык находит капельки пота. И в этот момент спину опаляет жгучей болью. Меня подбрасывает, когда я осознаю происходящее.
В ладони Марины зажат окровавленные осколок бутылки, которым она воспользовалась так, как я и сказал.
Спина горит от боли, и в этот момент, она сжимается вокруг моего члена так, что я не выдерживаю. Кончаю внутрь нее, рыча, обливаясь потом и собственной кровью. По мне проходит огненный ветер, выжигая все нутро. Я дрожу и бьюсь в ней, стараясь протиснуться еще глубже. Чтобы внутри она вся оказалась помечена мной.
Меня словно растягивают на дыбе. Все тело разрывает в разные стороны, мышцы скручиваются в канаты. В ушах шумит кровь. С толчками она вырывается из раны на голове и спине. Почему-то это делает наше соединение каким-то особенным. Будто мы теперь связаны кровью. Ее и моей. Навсегда. Меня все еще кроет нереальным наслаждением. Дышать тяжело. Огонь продолжает пожирать тело, душу и разум. Внутри Марины так сладко, что я хочу провести в ней вечность. Просто быть соединенным с ней. Чувствовать, как она сжимает меня собой и рвано дышит.
Я просто падаю на нее, вдыхая аромат ее кожи и волос. Моя сладкая карамель пахнет болью, ненавистью и горечью. И все равно это самый потрясающий аромат на свете. Я наполняюсь им настолько, насколько могу. Запах нашего первого раза. Сумасшедшего, ненормального, кровавого, но первого. Самого потрясающего секса, какой только был в моей жизни.
Нет, не секса… Я понимаю, что сделал что-то до безумия неправильное, но для меня это не секс. Это — пресловутое занятие любовью. Пусть я и извратил его до неузнаваемости.
Огромных усилий стоит приподняться и посмотреть Марине в глаза. Это самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать. Наслаждение все еще бурлит в крови и не покидает ни одной клетки моего тела. Сейчас кажется, что оно будет длиться вечно. Даже страшно думать, что я почувствую, когда все будет и по ее желанию. Хотя… после сегодняшнего она вряд ли когда-нибудь захочет…
Глаза Марины опухли и покраснели от слез. Искусанные губы стали алыми, словно та кровь, которую мы пролили друг другу. Лихорадочный румянец на мертвенно-бледной коже и спутанные волосы. Из голубых ее глаза снова превратились в бирюзовые, как драгоценные камни, названия которых я никогда не узнаю.
Она смотрит на меня так, словно не видит. И я понимаю, что действительно не видит. На моем месте сейчас пустое пятно, и одному богу известно, что творится в ее голове.
Мне никогда не проникнуть в ее разум. Не разгадать, как она мыслит. Пальцы дрожат, когда я касаюсь ее горла, но она никак не реагирует. Даже не моргает. Замерла в пугающей неподвижности, погрузившись в себя. Я очерчиваю ее губы, припухшие и мягкие. Опускаюсь ниже, проходясь по дуге ребра под грудью.
Неожиданно она моргает и впивается в меня ядовитой бирюзой.
В ее глазах столько ненависти, что я тону в ней. Даже прикасаться к Марине становится больно. Отдергиваю руку, понимая, что больше не могу. Не могу выносить это. Рядом с ней сила воли летит к чертям. У меня не получается сдерживаться, и это… Это толкает меня от одной ошибки к другой. Пора признать, что я не знаю, как с ней правильно. Но и терпеть мочи больше нет.
Я сделал то, чего хотел избежать больше всего на свете. Поступил с ней так же, как отец с матерью. И… ни капли не жалею об этом. Вот, что самое хреновое во всем произошедшем.
Я наконец сделал ее своей. Заклеймил. Кончил, наполнив своей спермой, смешав наши запахи. Теперь она часть меня, как и я — часть ее. Это значит, что мы неразрывно связаны до смерти и даже после нее.
Марина пронзает меня взглядом и равнодушным спокойным голосом неожиданно спрашивает:
— Все?
Как ей удается? Как ей, вашу мать, это удается?! Одно слово, и я уже с головой погружен в ярость. Разодрал бы ее на части, на куски! Как можно одновременно любить ее, сходить с ума, и ненавидеть до обжигающей злости? Ненавидеть то, что она настолько совершенная. Идеальная. Созданная для меня, но не желающая мне принадлежать. Как такое возможно? Почему судьба посмеялась надо мной? За что?! За что-о-о?!
Все тело горит от ран, которые она мне нанесла. Но, наверное, и ей не лучше. И все-таки я не желаю так просто отпускать ее.
Пусть еще полежит здесь. Подо мной. Пусть помучается, как мучаюсь я. Пусть испытает хоть десятую часть того, что испытываю я.
Рубашка пропиталась потом и кровью, сковывая движения. И наверное, я разорвал бы ее. Но тогда она увидит, что я тоже уязвим. А этого она видеть не должна. Никогда.
— Нет. — Стоит мне сказать, и в ее глазах вспыхивает бледный огонек. — Я только начал тобой пользоваться.
О, да… Она совсем не равнодушна. В глазах начинает разгораться злость, и даже это в ней меня возбуждает.
Наверное, это очередная ошибка. Наверное, мне следует сдержаться. Наверное, мне нужно извиниться, сказать, что сожалею и что не должен был так поступать. Наверное… Но я пру вперед, как разбуженный посреди зимы медведь. Напролом и яростно, сокрушая все и желая причинить ей боль — отдать часть своей, чтобы скинуть с себя хоть немного этой ноши, которая мутит разум.
— Но пока ты мне не нужна. У меня важная встреча.
Заставляю себя подняться с нее и медленно выйти. Боже… Столько крови… Что я с ней сделал? Наши бедра измазаны алыми пятнами так, словно мы принимали кровавую ванну.
Да, я действительно свихнувшийся ублюдок. Потому что испытываю странное удовлетворение. Ее девственная кровь пролита мной. Я стал первым ее мужчиной. Первым и последним.
Не знаю, зачем это делаю. Наверное, слишком рано подумал, что освободился от инстинктов. Потому что какая-то сила толкает меня опустить руку и собрать пальцем несколько капель ее крови. Подношу к губам и слизываю. Тихо стону. Нет, я ни о чем не жалею. Все правильно. Она моя, и я имел полное право так сделать. Плохо только то, что потрясающий вкус этой крови не сохранить навечно. Она сладко-соленая. Сахар и соль. Совершенная карамель.
Опускаюсь на колени между ее ног и начинаю жадно слизывать с ее бедер. Пальцы Марины впиваются в мои волосы, тянут. Пятки упираются в плечи. Она так отчаянно пытается меня оттолкнуть, что не понимает, какое воздействие в итоге оказывает. Ее бедра поднимаются вверх, сжимаются вокруг моей головы. Она не осознает, что трется чувствительными складочками о мои губы, пока я вылизываю дочиста. Глупая наивная девочка.
— Оставь меня в покое! Животное…
Почему-то именно это заставляет меня отвлечься.
— Да. Я — животное. Странно, что ты поняла это только сейчас.
Все-таки заставляю себя встать на ноги и стаскиваю со стола Марину. Ноги ее не держат. Рубашка покрыта кровью, потом и вином. У нее такой вид, будто только что она поучаствовала в каком-то извращенном диком безумстве. И это опять меня заводит. Кое-как застегиваю брюки, пытаясь сдержать новую волну возбуждения. Если ведьма не сварит свое чертово зелье, я просто сдохну.
Подхватываю Марину на руки. Странно, но она не сопротивляется. Только морщится от боли и закрывает глаза. Но я вижу и чувствую, что даже в моих объятиях она пытается держаться от меня как можно дальше. Это очень больно. Сосредотачиваюсь на ранах. Кожа зудит и ноет, затягиваясь. Теперь у меня будут шрамы, оставленные Мариной. Я не только животное, но и извращенец, потому что радуюсь тому, что на мне тоже будет ее… клеймо. Да, верно, это своеобразное клеймо, которое я сохраню до тех пор, пока моя кожа не истлеет.
К счастью, когда мы выходим, снаружи никого не оказывается. Наверное, Борис увел Маттиаса. Не знаю, что сделал бы с обоими, если бы обнаружил их тут. И без того понятно, чем мы занимались. Но почему-то мне до нелепого не хочется, чтобы были свидетели. До сих пор внутри бурлит от того, что кто-то видел Марину в таком виде. Как она могла так поступить? Неужели, не понимает, что значит — показаться почти обнаженной другим мужикам? Наверное, для нее это просто игра. Попытка мне отомстить. Но для меня…
Смеюсь, понимая, что просто пытаюсь оправдать то, что натворил.
Марина странно притихла. Смотрю на ее бледное лицо. Румянец исчез, а взгляд — грустный и задумчивый.
Путь да нашей спальни похож на вхождение на эшафот.
Я прислушиваюсь к дыханию Марины. К ее сердцебиению. Ловлю аромат, который распадается на электрические импульсы, бьющие меня изнутри.
Больше всего в ней боли. И обиды. Расколотой надежды.
Столько всего горького и отчаянного, что я больше не хочу… Не хочу дышать ее болью и обидой. Потому что причина этого — я сам.
Не хочу ничего говорить. Опускаю Марину на кровать и… сбегаю. Позорно и как слабак. Впервые в жизни бегу с поля боя. И мне не стыдно. Наоборот. Это единственный способ спастись.
Стараюсь не бежать, но вылетаю из спальни на звериной скорости. Очень вовремя звонит телефон. Начинаю молиться, чтобы случилось очередное дерьмо, которое мне придется разгребать. Только это поможет отвлечься. Уже отвечая Радвану понимаю, что именно сейчас поступаю как конченный. Нельзя бросать Марину после того, что натворил. Нельзя оставлять одну.
Но вместо того, чтобы вернуться, прижимаю телефон к уху. Почему-то именно сейчас мои молитвы услышаны, потому что обычно сдержанный Радван растерянно выдает:
— С Борисом что-то происходит.
Знал бы, что за этим последует, был бы осторожнее в своих желаниях.
— Сейчас буду. Где вы?
— У Лили в мастерской.
Отключаюсь. Понимаю, что от меня несет сексом и Марининой кровью. Одежда порвана и пропитана всем, чем только можно. Но переодеваться — значит, вернуться к Марине.
Нет. Ускоряю шаг. Из головы абсолютно вылетело, где находится чертова мастерская. Что выделил Лиле? Несколько помещений, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Если можно будет заслужить ее доверие, купив его, то я это сделаю. Только бы сварила эту херню.
Мне требуется почти минута, чтобы вспомнить, куда я ее поселил. Это хуево. Раньше на память я не жаловался. То, что я сделал с Мариной, выбило из колеи.
В помещениях, которые Лиля почему-то гордо зовет «мастерской» прохладно и пахнет краской. А еще…
Я бросаюсь к лежащему на полу Борису. Рядом с ним сидят Маттиас и Радван.
— Что с ним? — Осматриваю дрожащего мелкой дрожью Бориса.
Он весь покрыт мелкими каплями пота. Разом похудел — выглядит так, словно его несколько месяцев морили голодом. Кожа болезненного серого цвета. Он бы был похож на окоченевший труп, если бы не трясся.
— Упал. — Радван проверял пульс, сосредоточенно глядя на часы.
— И все?
Маттиас начал обнюхивать Бориса:
— Он пахнет, как труп недельной давности.
Значит, я не ошибся, уловив этот запах среди краски и растений, которые ведьма успела сюда натаскать.
— Пульс зашкаливает даже для берсеркера. Двести тридцать ударов.
Еще немного, и сердце не выдержит. Сколько оно может работать на такой скорости? На пределе берсеркер может продержаться долго, но не вечность.
Я пощупал лоб Бориса. Ледяной.
— Звони нашим врачам. Нужно разобраться, что с ним.
Радван отпустил запястье Бориса, на котором мерил пульс, и встал на ноги, вынимая телефон. Рукав пиджака немного задрался, обнажая посеревшую кожу, покрытую странными пятнами.
Я кивнул Маттиасу:
— Приподними его. Нужно снять пиджак.
— Давай.
Пока Маттиас держал Бориса, мне удалось стащить с него пиджак. Часть руки Бориса покрывали темно-серые пятна, которые начинались чуть выше запястья и тянулись до локтя.
— Уже едут. Что это? — Радван снова опустился на колени и склонился над Борисом, нюхая его руку. — Не могу понять… Его кожа разлагается, но… Нет, не понимаю.
Я коснулся одного из пятен. Шершавое и плотное. Тонкая корочка тут же отпала. Под ней оказалось влажное от сукровицы алое «мясо».
— Он гниет. — Я тоже принюхался. — Гниет заживо.
Маттиас тоже потрогал серые пятна:
— Но так не происходит… И почему он не восстанавливается? Все раны должны зажить.
— Но не те, которые получены от ведьмы. — Я посмотрел на Радвана: — Вы встречали какую-нибудь ведьму сегодня?
— Нет. Только Лилю. Хотя мы и с ней сегодня не виделись. Да и как бы она… нас..?
— Бля-я-дь… Не знаю! Как она вас или не вас. Ты врачей вызвал?
— Да, уже едут.
— Всем здрасьте! А что тут..?
В дверях возникла Лиля. Не знаю почему, но меня раздражали ее яркие платья и неестественная рыжина волос. Хотя, теперь меня все женщины раздражали, кроме одной.
— Ты нужна нам. — Я указал на Бориса. — Ему плохо. Мы думаем, что причина по твоей части. Можешь посмотреть, что с ним?
— Конечно! — Она водрузила на стол очередной горшок с цветком. — Сейчас…
Она плюхнулась на колени, прикусив губу и задумчиво щурясь:
— Симптомы?
— Пульс — двести тридцать ударов в минуту. Температура тела понижена. Около… Градусов пятнадцать. Повышенное потоотделение. В себя не приходит. — Радван вытер пот со лба Бориса, который с каждой секундой трясся все сильнее.
— Вот еще. — Я поднял его руку, показывая ведьме темно-серые пятна. — Он гниет. Мы так думаем.
Несколько секунд Лиля, не мигая, смотрела на руку Бориса. Сначала непонимающе, потом, сдвинув брови, а затем в ее фиолетовых глазах появился ужас.
Она протянула ладони к моей руке, но остановилась, так и не коснувшись:
— Не трогайте его! Нельзя!
Мы все трое вздрогнули от ее испуганного крика.
— Что такое? — Маттиас пытался отереть пот с лица Бориса, который становился нездорового синюшного цвета.
— Вы все его трогали?.. — Лиля смотрела на нас с таким ужасом, словно видела кого-то жуткого.
Я кивнул, до сих пор не понимая, что происходит:
— Да. Ему требуется помощь.
— Он проклят… — Она побледнела, а губы начали дрожать. Неразборчивым шепотом снова повторила: — Он проклят… Семь… семь частей мертвецов — вы находили?
Сначала я даже не сразу сообразил, о чем речь. Но потом внезапно дошло.
— Семь женских ладоней. Кто-то их отрубил. Нашли у дерева возле крепости.
Глаза Лили превратились в круглые монеты.
— О-он трогал их? Голыми руками?
Я помотал головой, пытаясь вспомнить тот момент. Боже… такое впечатление, что это было целую жизнь назад.
— Нет. Это улика. Борис должен был отвезти их в лабораторию, чтобы с них сняли отпечатки пальцев и изучили…
Я не успел договорить.
Радван вдруг перебил, уставившись на Лилю такими же расширившимися глазами, как и у нее самой:
— Он трогал. В лаборатории новые стажеры. Один испугался и нечаянно выронил ладонь, когда доставал. А Борис поймал ее, чтобы не повредилась во время падения.
— Боже… Боже, нет… И вы прикасались к Борису? Все?
Мы кивнули. Черт, да я до сих пор держал Бориса за гниющую руку, а Радван стирал с его лица пот. Я вопросительно посмотрел на Маттиаса. Тот растерянно пожал плечами, без слов понимая мой вопрос.
— Да, я тоже.
Я снова обратился к Лиле:
— И что это за хрень? Что теперь будет?
— Я… я не знаю. — Она действительно выглядела потерянной и напуганной. Пожалуй, для девчонки это непомерная ноша. Я взвалил на нее то, с чем она не сможет справиться. — Это… Проклятие Семи Ведьм. — Она нахмурилась и начала тереть лоб, явно пытаясь что-то вспомнить. — Была легенда, как оно появилось… Семь женщин заразились чем-то вроде чумы или проказы — я точно не помню, простите. Но кажется, шла какая-то война. Они пришли в лагерь противника и заразили воинов, соблазнив их. От них болезнь распространилась на всю армию, пришедшую завоевать…
Я прервал урок истории, которая, возможно, никогда даже не происходила:
— Это все неважно. Как его снять и сколько у нас времени?
Лиля побледнела еще больше, став почти желто-зеленого цвета. Выглядела так, словно ее сейчас вырвет.
— Я не знаю… Понятия не имею… То есть, его не снять… Нет способа… Это одно из проклятий, которые невозможно снять… Так я слышала от бабушки. Я не знаю, как вам помочь… Возможно, и существует какой-то способ, но мне он не известен… Я не знаю… Не знаю!
— Тише! Успокойся! — Радван потянулся к ней, чтобы успокоить, но тут же замер на месте. — Значит, нам нельзя больше никого касаться?
— Пока не умрут семеро, проклятие не успокоится. — Лиля всхлипнула. — Даже если вы больше ни к кому не прикоснетесь, проклятие найдет способ погубить семерых. И тогда будет еще хуже. Потому что оно будет распространяться, как зараза. Только если семь человек добровольно примут смерть, оно получит жертву и успокоится.
— В смысле? — Маттиас обвел всех нас взглядом. — Мы должны коснуться еще троих, чтобы не умерло бОльшее количество человек? Что за херня?
Лиля закивала:
— Да. Либо так, либо вы умрете, и тогда проклятие будет переходить от человека на человека, не останавливаясь.
Твою ж мать! Все это звучало хуево. В любом случае мы обречены, ведь так? Успокаивает только то, что я успел узнать каково это — быть с Мариной. Повод для радости.
— Это нелепо. — Я пристально посмотрел на ведьму, пытаясь заставить ее сосредоточиться. — В этом случае проклятие будет переходить от человека до человека, пока не сдохнут все? Это вообще реально?
— Я не знаю! — Лиля вскрикнула и вскочила на ноги, начав метаться по мастерской. — Я не слышала, чтобы его хоть когда-нибудь насылали. Бабушка рассказывала… Заставляла меня учить все эти древние штуки… Но наслать такое проклятие очень сложно… Это может сделать только могущественная ведьма. И готовиться к нему нужно месяцами. Там столько условий… Начиная от убийства ведьм в определенное время. Боже… — Она прижала ладонь к губам. — Это значит, кто-то убил семерых ведьм…
В мозгу что-то щелкнуло. Кухня с фотографиями, которые развесила неведомая мне тогда Марина. Ее запах на смотрителе. Георгий Иванович, убеждающий уехать и ни во что не лезть, жить нормальной жизнью. Что он сказал? Три пропавших без вести и одна убитая. Я совершенно забыл про это. И вот, чем это обернулось. Уже четыре. Могут быть это те самые женщины, ладони которых мы с Мариной нашли?
— Какая-то хуета. — Маттиас потер глаза. — Не слишком ли много заморочек? Найти, а затем убить семерых, чтобы от них распространилось проклятье на семерых же? Да и где гарантия, что ладоней коснулись бы именно мы? Где вы их вообще откопали? Как-то это слишком…
Я покачал головой:
— Они отвлекают внимание. Чтобы мы были заняты проклятием, пока сами будут действовать.
— А «они» — это..?
— Орден.
Маттиас покачал головой:
— Это невозможно. С ним покончено. Да и кто решится восстанавливать то, с чем мы разбирались таким способом? Неужели думают, что смогут избежать наказания?
— Именно так они и думают. У Ордена появился новый глава. Говорят, что это кто-то очень сильный. К тому же… подозреваю, что Грегор и клан Ковалевского работали на Орден. И думаю, что не только они.
— Откуда такая информация?
— Сам Ковалевский и сказал.
— Ты же его убил.
— До того, как я его убил, мы побеседовали. Так вот он сказал, что их намного больше, чем мы думаем. Сказал, что у него есть поддержка, которую я не могу и вообразить, что они задавят нас числом. И что время чистокровных пришло к концу. К тому же, есть информация, что Орден вышел на Грегора и предложил ему… «сотрудничество». Им что-то нужно в Логовце. Что-то очень ценное.
— Охренеть… А я-то надеялся, что мы просто побухаем, поплачемся друг другу в жилетку, заключим перемирие и… ну и что-нибудь еще. Ты всегда умел развлекаться.
Я посмотрел на Лилю, которая испуганно жалась к стене, глядя на нас, как на горстку сумасшедших.
— Нет вреда, если ты находишься с нами рядом?
— Н-нет… кажется нет. — Звучит не слишком уверенно.
— Ладно. Сколько у нас есть дней?
— Думаю, два-три. Не больше.
— О, ну вообще весело. — Маттиас закатил глаза. — Ты прям как чувствовал. Секс за пару минут до получения смертельного проклятья. Ты будущее видишь, что ли?
— Заткнись, а иначе сдохнешь не от проклятия.
— Боюсь-боюсь! — Он опять поднял руки, сдаваясь.
Неожиданно в разговор вмешался Радван:
— Мать всегда говорила, что если можно наложить проклятие, то можно и снять его. Вопрос только в цене, которую мы платим за первое и за второе. — Он посмотрел на Лилю: — Подумай, может, ты все-таки слышала что-то об этом? Ты ведь много книг привезла с собой. Что-то в них должно быть.
— Нет, такого точно не было. Бабушка запрещала мне заниматься такой магией. Она просто рассказывала, что есть подобные вещи, но не более.
Я принюхался. Сейчас в мастерской смрадило трупной вонью. Только два аромата выбивались из всех и позволяли нормально дышать — аромат сладкой сливочной карамели, оставшийся на мне, и аромат Лили, запах сотен трав, которым я и названий-то не знал. Впервые, когда увидел ее, понял, что она очень сильная ведьма. Запах природы на ней перебивает запах человека. Она могущественна, только не понимает этого.
Сейчас она паниковала. Ее ужас был настолько явным, что девчонку было даже жалко. Марина бы точно не вела себя так. Я вспомнил, как она бросилась к Лиле, успокаивать и отвлекать. А ведь всего пару секунд назад я на ее глазах разорвал двух ублюдков на части. Она была очень стойкой. Внутри нее стоял негнущийся стержень, который невозможно было сломать. Наверное именно поэтому, она никак не желала уступать мне. Потому что была сильной. Очень сильной. Родители что-то с ней сделали, и это закалило ее, сделав недоверчивой. Как она говорила? Они боялись, что она станет шлюхой? Одному богу известно, что ей пришлось вытерпеть. Но это сделало ее равной по силе мне. Не физически, нет. Морально.
Она бы точно не растерялась в этой ситуации. Я даже представил, как она спорит со мной, доказывая, что с глупым проклятием можно как-то разобраться.
Меня смерть не страшила. Но от мысли, что Марина останется одна, меня накрывал ужас. У нее не будет защиты и помощи. За связь со мной на нее откроют охоту. Даже умерев, я не найду покоя. Потому что не смогу ее защитить. Значит, нужно попробовать найти способ. Хоть какой-то.
Я снова посмотрел на ведьму:
— Два дня, говоришь? Почему тогда Борису так плохо?
— Должно быть потому, что он коснулся первым. Других причин я не вижу.
— Значит, ты больше ничего не знаешь о проклятии?
— Нет, — она опустила глаза и всхлипнула, — простите.
Я посмотрел на Радвана:
— Помоги ей успокоиться.
— Что? — Он нахмурился.
У Радвана был одна необычная способность, которую он унаследовал от матери-ведьмы. Он мог «читать» людей, проникать в их суть.
— Помоги Лиле. Она слишком нервничает и не может ничего сообразить. Если ты поможешь ей сконцентрироваться, возможно, у нее получится найти способ… оттянуть действие проклятия.
Радван кивнул:
— Да, верно. Можно попробовать.
Лиля испуганно пискнула:
— Что п-попробовать?
Даже сейчас Радван оставался непоколебимо спокойным:
— Моя мать тоже была ведьмой. У меня есть кое-какие способности… от нее. Если ты позволишь, я бы постарался помочь тебе успокоиться и поискать выход.
Лиля сомневалась, и это было хреново. Пока она мялась, уходили драгоценные секунды, которые можно было потратить с пользой. Например, в тысячный раз пересмотреть видео нашей с Мариной первой встречи.
— А это не опасно?
— Нет. Я просто помогу тебе сконцентрироваться и найти способ помочь с проклятием.
— Такого способа нет.
Я не выдержал:
— Если ты его не знаешь, не значит, что его нет. Если мы все сдохнем, поверь, никто не позаботится о вас с Мариной. Наоборот, те, кто все это устроил, начнут с вас. Возможно, вы и являетесь их целью.
Неожиданно, но такое запугивание сработало.
Лиля неуверенно кивнула и наконец отлипла от стены:
— Хорошо. Я постараюсь помочь. Что нужно делать?
Радван кивнул на пол:
— Сядь и расслабься. Закрой глаза и сконцентрируйся на проклятии. Просто думай о нем. Представляй тех ведьм. Или способ, как его наложить. В общем все, что с ним связано.
Пока Лиля опускалась на пол, а Радван усаживался напротив нее, стараясь соблюдать дистанцию, Маттиас тихо шепнул мне:
— А ты в своем репертуаре. Запугал ребенка до чертиков.
Я пожал плечами, боясь спугнуть иллюзию спокойствия. Даже Борис перестал дрожать, неожиданно обмякнув. Задышал чуть ровнее, словно стараясь помочь нам.
Радван, не отрываясь, смотрел на Лилю, которая зажмурилась словно перед смертной казнью.
— Думай о тех женщинах. Представь, какими они были. Бабушка тебе что-то рассказывала о них? Или о том, как они решились на такое? А может, ты прочла в книгах?
— Я не знаю… Не помню… Она всегда так много говорила. А мне не хотелось ее слушать. Мне хотелось погулять с другими детьми. И поиграть в игры, в которые играют остальные, а не нарезать растения.
Видимо, Лиля с легкостью впустила Радвана в свое сознание. Но пользы пока от этого не было никакой. Я попытался вспомнить, видел ли в материалах отца что-то касающееся проклятий. Но нет, кажется, там ничего подобного не было.
— Постарайся вспомнить все, что бабушка рассказывала о Проклятии Семи Ведьм. Найди в своей памяти тот день.
— Я помню. Я тогда была ужасно злой. Парень, который мне нравился, рассказывал другим, что я не умею целоваться. Я долго плакала в туалете института, чтобы не плакать дома. Если бы бабушка узнала, она бы очень разозлилась…
Только не это. Поток наивной чепухи — последнее, что нам сейчас нужно. Выслушивать о переживаниях этой девчонки совершенно не хотелось, особенно, когда понимаешь, что жить осталось не так уж много. Наверное, я еще не до конца осознал это, потому что вместо того, чтобы остановить собственную затею, принялся измерять пульс Бориса.
Краем уха прислушивался к ненужным подробностям вроде того, как долго она плакала, как сильно была обижена, и как хотела отомстить всем.
Но неожиданно…
— Бабушка сказала, что большинство проклятий утеряно в Тумане. Ведьмы уносят с собой свои секреты. Они доверяют их только смерти. И если где-то и записан способ снять их, то эти записи хранит Туман. И написаны они на ведьминском языке. Но в Туман живым не попасть, а мертвые берегут свои секреты. Значит, и способа нет. — Она вдруг распахнула глаза и посмотрела почему-то на меня. — Я поняла! Способ снять проклятие нужно искать не среди живых, а среди мертвых. В Тумане! Марина — Призывающая Туман!
Блядь! Нет! Рисковать женщиной, которую с таким трудом нашел и с которой повел себя как последняя мразь? Нет. Я и так достаточно нагрешил перед ней. Еще и это.
Маттиас вдруг вскочил на ноги:
— Я знаю это выражение лица! Даже не думай, что я позволю тебе просрать шанс спастись.
— Она не будет в этом участвовать. Забудьте. — Я посмотрел на Радвана: — Найдите другой способ.
Он покачал головой:
— Другого способа нет. Это все, что осталось в Лилином сознании. Все, что она может придумать.
— Нет.
— Да что в этом такого? — Теперь уже Маттиас начал метаться по мастерской, раздражая до зубовного скрежета. — Просто пойди и попроси ее призвать Туман. Ты не говорил, что тебе повезло найти такую невесту. В самом деле, в чем проблема? Она сходит в Туман, поищет способ снять эту херню и вернется.
— Нет! — Я тоже поднялся на ноги. — Она не будет в этом участвовать.
— Да что с тобой такое?! Это единственный шанс нам спастись!
Неожиданно в разговор вступила Лиля:
— Ей не опасно здесь находиться, если вы этого боитесь. Да и необязательно быть именно тут. Она может призвать Туман, где угодно. Если вы переживаете, что это… из-за ваших отношений, то давайте я ее попрошу?
— Ты к ней не приблизишься. Никто из тех, кто здесь находится.
— Не могу поверить… — Маттиас смотрел на меня так, словно я совершил нечто такое, чего он от меня никогда не ожидал. — Ты боишься, что она… заразится? Но ведь ведьма сказала, что главное — не прикасаться. Да просто напиши ей смс или позвони! В чем проблема?
— Проблема в том, что я не подвергну ее жизнь опасности.
— Да в чем опасность?
— А ты много раз ходил в Туман? — Я схватил его за грудки. — Знаешь, как там все происходит?
Он даже не попытался вырваться:
— Что с тобой? Всего-то и нужно найти способ! Ты собираешься пожертвовать нашими жизнями? Если то, что говорит ведьма, — он обернулся к Лиле: — прости, не знаю, как тебя зовут. Так вот если то, что она говорит, — правда, проклятие достанет и твою Марину тоже. Нам всем пиздец тут, понимаешь? Не могу поверить, что ты настолько изменился. Ты же устраивал публичные казни! А теперь бережешь какую-то девчонку?!
Я собирался швырнуть его в стену. Маттиас и сам не ожидал, даже не сопротивлялся. Но звук открываемой двери заставил нас всех вздрогнуть — настолько неожиданным он был.
— Понимаю. Иногда он может быть таким благородным. А у берсеркеров бывает раздвоение личности?
Я обернулся на голос, который показался галлюцинацией. Наверное, я окончательно свихнулся, потому что видел ту, которой здесь быть не должно.
— Я сделаю это. Призову Туман. Но не обещаю, что это поможет. У меня не очень хорошо получается.
Марина смотрела на кого угодно, только не на меня. Видимо, она все-таки настоящая. Потому что иллюзия не мучила бы меня тем, что не желала встречаться взглядом. Даже сейчас я ревновал. Какого хрена она смотрит на них?! Это я! Я — ее мужчина. Тот, кто стал ее первым. Тот, кто будет ее единственным.
Боже, какой же я идиот… Она ненавидит меня за то, что я сделал. Неудивительно, что не смотрит.
Я даже одежду ей не смог предоставить. Она была в моей рубашке, на этот раз черной, заправленной в длинные подвернутые, наверное, раз десять, брюки. Узкую талию туго перехватывал ремень, который Марине пришлось завязать. В моей одежду она казалась еще более крошечной и уязвимой. Слабой. Хуже всего то, что — это я виноват. На ней даже обуви не было!
А ведь я обещал, что позабочусь о ней. Дам все, что она захочет. А в результате… Да, внутри торжествующе рычал зверь — видеть ее в своей одежде оказалось сладким наслаждением. Но не при всех. Для всех моя женщина должна быть недоступной и холодной. А сейчас она уютная и домашняя. Такой ее должен видеть только я.
И кто в этом виноват? Я сам.
Слегка прихрамывая, Марина подошла к нам:
— Не поняла, что вам нужно, но я помогу.
Я бросился к ней, отталкивая Маттиаса. Едва вспомнил, что нужно остановиться.
— Что ты здесь делаешь?
— Искала Лилю. Надеялась, она даст… обезболивающее.
Бля-я-ядь… После того, что я сделал, ей нужно в больницу. А я бросил ее одну. Да еще и подвергаю опасности.
— Ты должна уйти отсюда. Здесь опасно.
— Да неужели? — Не прикасаться к ней оказалось настоящим наказанием. — Для меня опасно везде, где есть ты. Но вот такая я — плюю в лицо опасности и лезу на рожон. — Она обвела всех строгим учительским взглядом: — Что нужно делать?
Мне показалось, или Маттиас смотрит на нее с восхищением? Идея вызвать его была идиотской. Худшей из моих идей. Охренеть, нам осталось жить около двух суток — при идеальном раскладе — а я ревную и не хочу подпускать ее к нему даже под угрозой смерти.
— Тебе нужно отдохнуть и выспаться. — Никогда еще не чувствовал себя таким жалким.
Лепечу что-то, понимая свою вину и пытаясь хоть немного ее загладить.
— Я высплюсь. — Марина криво усмехается: — На работу же мне завтра не надо…
Что бы она ни говорила, туда я ее больше не пущу. Не отойдет от меня ни на шаг. Тем более, не будет находиться рядом с тем ублюдком — директорским сынком.
Маттиас засмеялся:
— Подслушивала?
Я встал между ним и Мариной. Даже то, что он пытается заговорить с ней, кажется вызовом и посягательством на мою женщину.
— Да. Стало интересно, что у вас тут за вечеринка такая.
— Мы даже не услышали. — Он покачал головой.
— Хватит с ней разговаривать. — Я не выдержал и все-таки сорвался.
Маттиас рассмеялся:
— Ну ты даешь. Я уже и не знаю, хочу ли встречать свою невесту. Смотреть-то на нее хоть можно?
Марина обошла меня, направляясь к Лиле:
— Если подеретесь, то и двух дней ждать не нужно. Но я все равно попробую. Спасем хотя бы Радвана. Не хочется, чтобы единственный нормальный из вас, умирал.
Не знаю, как назвать те чувства, которые я испытал. Может, она пытается вызвать мою ревность? Или Радван ей и вправду нравится? Я уставился на него. Но, кажется, он и сам был удивлен словами Марины. Впервые за долгое время на его лице отразились какие-то эмоции. Он так редко выражал свои чувства, что я даже не мог понять, что это.
Может, лучше и вправду всем сдохнуть? Я Марину не получу, но и этим двоим она не достанется. А после моей смерти она сможет быть счастливой, с кем угодно.
Нет, это совсем уж бред. Наверное, начинает действовать проклятье.
Маттиас заржал на всю мастерскую:
— Вы оба такие… смешные. Как дети, ей богу.
Я собирался сказать, чтобы он заткнулся и не лез в свое дело, а иначе не протянет и обещанного срока, но меня опередила Марина:
— Кого что-то не устраивает, выход — там. Может, начнем?
Наконец, пришла в себя Лиля:
— Да, давайте начнем. Каждая секунда на счету.