ГЛАВА 20. НАСЛЕДНИК

Да я гребаный предсказатель. Херов провидец. Я действительно удивил Марину. Вот только не так, как задумывал. Знал бы, как все произойдет, бежал бы от крепости так далеко, как только мог.

Боже… Может, я как-то проклят? Кажется, наши отношения с Мариной обречены на то, чтобы оставаться ненормальными и вот такими… сломанными, что ли. Без шанса их исправить и хоть немного починить.

Обратную дорогу, после нашего разговора, она спала. Тихонько посапывала, так и не убрав свою крохотную ладошку с моей руки. А я думал… Не мог выбросить из головы то, что случилось в лесу.

Она творила что-то сумасшедшее. Настолько безумное, что даже Лилино зелье не могло справиться с теми вспышками возбуждения, которые почти ослепляли.

Возможно ли быть более идеальной? Совершенная женщина. Наконец, она была влажной от желания ко мне и признавалась в этом. А я… я даже не мог рассказать ей о том, что сделал.

Безумие. И оно охватывало меня все больше. Я хотел делать для Марины ВСЕ. Но делал все неправильно. Ошибка за ошибкой. Чертов косяк с украшениями… Это я запомню на всю жизнь. Хуже не придумаешь. Как я мог быть таким идиотом?!

За все время она лишь один раз упомянула о том, что я натворил. Но даже этого единственного раза хватило на то, чтобы я ощутил себя последним дерьмом. Я ненавидел себя и понимал, что совершенное будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. И как бы я ни пытался, чувство вины не облегчить.

Но я бы мог… Я бы мог постараться сделать так, что воспоминание об этом потускнеет. Как сказала Марина: заменить его другими. Счастливыми, яркими, красочными. Сказочными.

Всю дорогу меня преследовало воспоминание о том, как она говорила о лесе, о том, что могла бы жить там. И что рядом было бы древо с волшебными листьями.

Больнее всего было то, что она спросила, какое желание загадал бы я. Как по живому резала, вынимая из меня кишки.

Тех крупиц, которые она рассказала о родителях, хватало, чтобы понять, что они еще большие долбоебы, чем мои.

Вряд ли у Марины было детство. Вряд ли у нее вообще была нормальная жизнь. Наверняка она мечтала о том, что есть у каждой девушки, но для нее теперь упущено. Все эти глупости вроде первой любви, свиданий с мальчишками, тайные записки, глупые подарки, поцелуи украдкой и чем они там еще занимаются.

У нее этого не было. Но я-то мог дать ей все это! Если бы только мне хватило мозгов сначала вытащить из нее подробности ее жизни, а не набрасываться на нее.

Я не мог удержаться и все время смотрел на Марину. На то, какой беззащитной она становилась во сне. Совсем ребенок. Фотографировал ее каждые пять минут, боясь упустить даже секунду рядом с ней.

Я попал… Бесповоротно. По уши в ней, и уже не выбраться. Я бы отдал все, чтобы снова ощутить на себе ее взгляд. Когда она смотрела на меня, будто заживо сдирая кожу. Перед ней я чувствовал себя беззащитным и слабым. Как будто она могла увидеть абсолютно ВСЕ, что скрыто у меня внутри. Страшно. Даже перед Мариной я не мог так открываться. Никто, а тем более она, не должен знать о моих слабостях. Но ее глаза, пока смотрела на меня, мерцали той странной бирюзой.

В тот моменты мы были близки, как никогда. Возможно, Марина этого не ощущала, но я чувствовал, что между нами зарождается тонкая связь. На грани инстинкта. Такая, которую невозможно даже объяснить. Эта связь была кроваво-алой и пахла кленовыми листьями.

И я уже знал, что устрою для нее. Подарю ей сказку, которую она подарила мне.

Марина проснулась, когда мы уже подъезжали к крепости. Я старался не разбудить ее, тихо давая по телефону последние указания, что и как нужно подготовить.

Наверное, я и вправду утратил бдительность, потому что заметил автомобиль матери только когда вышел из машины.

Ее пафосная тачка была брошена у стены, перекрывая подъезд к воротам. Так, словно ее вообще не заботило, как будут въезжать остальные.

Если онв приперлась сюда, значит, наверняка случится какое-то дерьмо. И все, что я могу, — это попытаться оградить Марину от встречи с ней.

Вздернув брови, она с удивлением разглядывала машину, а я отчаянно придумывал что бы наврать про нее. Именно сейчас мозг вообще перестал соображать.

Как назло, способность мыслить отбило не только у меня.

Борис выбрался из машины и вопросительно уставился на меня:

— Инна Семеновна здесь? Ты не предупреждал, что она приедет.

Не предупреждал, потому что сам не знал! Вот дебил! Почему у него язык не сгнил, когда умудрился напороться на проклятье?!

Я чувствовал, как рядом напряглась Марина. Каждой клеткой тела ощущал, как она становится все настороженнее.

Она понимала, что что-то происходит, но не могла понять что именно. А я не знал, как ей объяснить.

Хуже того, что к запаху матери примешивался и запах Дианы. И это был не просто дух, оставшийся на одежде или коже — она приехала вместе с матерью.

Но самое худшее только надвигалось.

— О, твоя мамаша здесь? — Маттиас постучал по ярко-красному капоту. — Она все еще зовет тебя «Сынулей Сатаны»? Предвкушаю веселье.

Теперь мне уже окончательно сорвало резьбу.

— Лучше заткнись.

— О! Значит, зовет. — Он вдруг подмигнул Марине. — Она ненавидит Дагмара еще больше, чем ты. А кем тут еще пахнет?

Он начал принюхиваться, и было делом нескольких секунд, пока он осознает.

Я схватил Марину за руку и потащил за собой. Со всем этим нужно разобраться здесь и сейчас. Но сначала я спрячу Марину. А потом выставлю двух идиоток, отравляющих мне жизнь.

Да, я обещал матери, что исполню ее просьбу. Но у меня теперь есть семья. А я и так просрал все шансы наладить отношения с Мариной. Вряд ли ее обрадует то, во что я встрял. И дополнительных шансов мне это не прибавит. Так что, извини, мама, но обещание я не сдержу.

Я с такой злости шандарахнул по ее машине, что снес к херам фару. Ничего, так проедет.

План был прост. Сначала я прячу Марину в нашей спальне и прошу ее там посидеть, пока не вернусь за ней. Потом объявляю матери и Диане, что они могут валить к чертям. Все. Предельно ясно и четко.

Но сегодня, наверное, все идет так, чтобы доконать меня окончательно.

Едва мы вошли в холл, как сразу стало ясно, что все мои планы летят к чертям.

Мать и Диана были здесь. Удивительно, как они не отправились на изучение крепости. Вскоре стало ясно почему…

Я был так ослеплен яростью, что не сразу заметил ошивающуюся здесь же Лилю. Вид у нее был еще тот. Вся ее рыжая грива собрана в какую-то невообразимую прическу и переплетена фиолетовым шарфом. Казалось, что у нее на голове огромное облако из зефира.

Ее лицо опять было перепачкано известкой, а на шее висело такое количество амулетов, что они звенели, даже если она не двигалась. В довершении всего в руках она держала очередной горшок с каким-то неизвестным науке растением. Растение, кстати, выглядело под стать хозяйке. Как будто кто-то отодрал у сосны несколько веток и воткнул их в землю. Эдакая елка-мутант. Среди иголок спрятались то ли шишки, то ли ягоды темно-голубого цвета, от которых исходил странный запах.

Лиля заботливо ворковала со своей недо-елкой и казалось, что вообще не замечала того, что в холле не одна.

Раньше я считал ее идиоткой. Чокнутой девицей, которая обладает сильным даром, но даже не может им воспользоваться. Но все, что произошло дальше… Что ж, я умею признавать свои ошибки.

Лиля была не так проста, как я думал.

Едва мы вошли, как мать и Диана тут же бросились ко мне.

— Дагмар! Что ты себе позволяешь?! Ты вообще в своем уме?! — Мать качалась на своих очередных дизайнерских каблуках, но умудрялась при этом тыкать наманикюренным пальцем мне в грудь. — Сначала игнорируешь мои звонки. И звонки Дианы тоже. А что если с ребенком что-то случилось? А ты даже на сообщения не отвечаешь! Это, по-твоему, нормально? Отцы себя так не ведут.

Боже… вот оно. Мне даже не нужно смотреть на Марину, чтобы чувствовать ее реакцию. Ее дыхание замирает, а сердце ускоряет бег. Я слишком погружен в погоню за ее чувствами, чтобы вовремя среагировать на продолжающуюся тираду матери.

— Мало того, что ты скрываешься неизвестно где, так еще и тратишь на восстановления этого сарая баснословные суммы. В то время, как для рождения твоего сына еще ничего не готово! И мало того, какая-то… шавка запрещает нам входить! — Она указывает на Лилю, и внутри меня начинает бурлить адская смесь из ярости и злости. — Ты что, завел любовницу? В то время, как Диана скоро родит, ты спутался с девкой почти вдвое моложе тебя?!

Лиля не осталась в стороне, а я ощутил себя судьей, встрявшим между двумя адвокатами.

— Простите, Дагмар. Я не знала, что эта неприятная женщина — ваша мать. Если бы знала… тем более не разрешила бы ей проходить дальше. — Подойдя ко мне и спрятавшись за моим плечом, она прошептала так, что слышали все: — По-моему, она не очень хороший человек. У нее негативная аура — растения к этому очень чувствительны. Мой несчастный Страж Умерших едва не завял.

Она прижала горшок с елкой к груди и погладила торчащую во все стороны хвою.

Да уж, это будет вспоминаться еще долго.

Прерывая очередную тираду, я заставил себя спокойно произнести:

— Пока не выставили себя окончательными идиотками, уходите. Наш договор расторгнут.

Зря я думал, что мать так просто сдастся.

— Что-о-о? Нет, ты не смеешь! Я — твоя мать. А тут, — она ткнула пальцем в живот Дианы, — растет твой сын. На которого ты решил наплевать, пока развлекаешься со своими шавками и этой шалавой!

Мне сорвало крышу окончательно. Речь о моих людях и о девчонке, находящейся под моей опекой. Не знаю, что случилось. Я просто осознал, что замахиваюсь. Плевать, что это мать. Плевать, что бить женщин — по-ублюдски. Плевать, что один мой удар может ее убить.

Я просто должен это сделать, чтобы навсегда заткнуть орущую суку.

Но на моей руке неожиданно повисает Марина. Даже не повисает. Просто обвивает плечо каким-то невероятным волшебным движением своей руки. Все, что я могу, — смотреть на нее и вдыхать аромат ее терпкой горечи. Господи… конечно… Наверняка она считает, что я конченный мудак, оставивший беременную любовницу ради развлечения на стороне.

И тут Диана вдруг напоминает о себе. Открывает, сука, рот, и мне тут же хочется затолкать ее грязный язык ей в глотку.

— Только не говори, что спишь с обеими! — Она ненатурально возмущается и прижимает руки к животу. — Пока я мучаюсь, вынашивая твоего ребенка, ты обустраиваешь эти развалины сразу для двух любовниц. Скажи, а никого симпатичнее выбрать не мог? Чтобы хоть немного соответствовали мне. Одна — психованная, а другая — уродка. — Ее взгляд останавливается на лице Марины, где белеет мой любимый изогнутый углом шрам.

Нет, это уже охренеть насколько переходит все границы. Я знаю, что сейчас взорвусь, и последствия могут быть самыми плачевными.

Понимает об этом только Мттиас, который тихо бормочет:

— Черт! Сейчас, будет ад.

Да, именно это сейчас и начнется.

Голос Марины звучит как будто издалека и кажется водой, выплескивающейся на электрические шнуры моих оголенных нервов.

— Соответствовать вам — это отираться у входа и мечтать попасть внутрь? — Она повернулась к моей матери: — Не беспокойтесь, внутри «этот сарай» великолепен. У вашего сына, в отличие от вас, есть вкус. Пошли, Лиля. Будем готовиться к новой оргии.

Она потянула Лилю за руку и спокойно пересекла холл. Моя идеальная сладкая карамель. Она наверняка опять надумала себе кучу всего ненужного, а мне теперь даже не доказать, что я ее не обманывал. И это хуже всего.

Я кивнул застывшим парням:

— Оставьте нас.

Маттиас хохотнул:

— У нас, конечно, уже есть один труп в машине. Но прятать еще два будет проблематично.

У матери и Дианы вытянулись лица, а я вдруг почувствовал, что тоже улыбаюсь:

— Избавление от трупов никогда не было для меня проблемой.

Когда за ними закрылись широкие двери, я повернулся к двум мразям, только что в очередной раз разрушившим мою жизнь:

— А теперь поговорим. Говорить буду я. А вы — внимательно слушать и не перебивать. Во-первых, вы обе лишаетесь содержания. Выживайте, как хотите. Устраивайтесь на работу, просите милостыню — что угодно. Мне плевать. Будете жить, как обычные люди. Этого же ты хотела, МАМА? Меня ваши проблемы больше не касаются. Если я еще раз увижу вас здесь, то закопаю прямо в этом лесу. Понятно?

Они молчали, а я решил продолжить:

— Ты, — посмотрел на Диану, — с сегодняшнего дня ложишься в мою клинику. Под присмотр моих врачей. Как только родишь ребенка, будешь свободна. Я сам воспитаю ПЛЕМЯННИКА. И защищу его нормальным способом, а не тем хуевым планом, который вы придумали, чтобы вытягивать с меня деньги. И если хоть одна из вас еще раз назовет его моим сыном, то я вырву вам языки.

Похоже, до них не дошло, потому что перебивая друг друга они заверещали:

— Но это твой сын! — Диана снова тыкала в меня свое пузо.

— Но ты обещал… — Мать отодвинула Диану. — Ты должен защитить этого ребенка! Ты обещал! И что значит, «мы лишены содержания»? Как ты можешь лишить нас денег? Как мы будем жить?

Я улыбнулся:

— Как и все нормальные люди. Этого же ты хотела, мамуля? Нормальной жизни. Нормального мужа. Нормального сына.

— И как я должна воспитывать внука? Я не смогу одновременно работать и нянчить малыша.

Как быстро она забыла о Диане.

— Что-о-о, а как же я?! Я его мать! — Как же я ненавижу ее голос.

Я усмехнулся:

— А тебя, считай, уже выкинули. — Я сжал плечо матери: — И нет, мама. Внука ты воспитывать не будешь. Я не дам тебе вырастить из него такую же мразь, каким был Грегор.

Пощечина обожгла щеку. Но этот удар заставил меня рассвирепеть окончательно.

— Ты — моральный урод! Монстр! До сих пор жалею, что не сделала аборт! Ты должен был сдохнуть!

Она орала это, брызжа слюной, а я понимал, что больше не могу сдерживаться. Если я не сдержусь, то убью ее. Но как же она меня задолбала. Всю жизнь… всю жизнь я отчаянно пытался заслужить ее одобрение и любовь. Я пытался стать сыном, которым она могла бы гордиться. Но проблема была в том, что я не смог бы этого добиться, если бы даже заручился поддержкой Бога.

Не знаю, когда появились когти. И с удивлением понял, что рык, сотрясший крепость, — мой собственный. На загривке шерсть встала дыбом, а перед глазами расцвело алое марево. Я бы хотел видеть мать мертвой. С вспоротым животом, где когда-то находился я. Но чтобы теперь оттуда вываливались кишки. Жаль только, что нельзя будет сохранить ей жизнь при этом.

Я всадил кулак в стену, сдирая свежую штукатурку, уродуя красоту, которую даже не я создавал.

Мать снова закричала «Урод! Чтоб ты сдох!», и я перестал себя сдерживать.

Мои когти полоснули по ее щеке, оставляя несколько глубоких шрамов, которые навсегда будут напоминать обо мне. Я схватил ее за плечо и поволок за собой, не слушая крики и очередные проклятия.

Она сучила ногами по земле, пыталась идти самостоятельно и цеплялась за мою руку. А я… я чувствовал, как выдираю пряди не только из ее прически, воняющей химией, но и прямо из кожи.

— Убирайся… Убирайся, пока я тебя отпускаю. Если ты еще раз попадешься мне на глаза… даже если это будет случайность… отец покажется тебе ангелом…

Я швырнул ее к дереву, наслаждаясь ужасом и кровью, окрасившими ее лицо.

Но кажется, в этой битве мне не выиграть никогда.

— Знаешь, кто ты? — Она смотрела на меня и безумно ухмылялась. — Ты — ошибка… Жалкий уродец, который выжил, как бы я ни старалась тебя уничтожить… Живучая тварь…

Я впился когтями в машину. Она показалась пушинкой, когда я перевернул ее, отшвырнув к дереву. Брызги стекла во все стороны и скрежет металла немного привели в чувство.

— А теперь попробуй выжить ты, мамуля… Без меня. И без моих денег.

— Ты — ошибка, ничтожество. Кроме денег того ублюдка, твоего папаши, у тебя больше ничего нет! — Она плюнула в мою сторону, безумно выпучив глаза. — Нужно было довести дело до конца и избавиться от тебя.

Не знаю, что сделал бы дальше. Я осознавал, что подхожу к ней, что когти становятся все длиннее, что в голове уже подробная картинка того, как я раздираю ее чертово горло, из которого льются эти слова, но ничего не произошло.

Меня остановил аромат карамели. Такой яркий и насыщенный, что я едва не задохнулся. Подобной сладости я не ощущал еще никогда. Словно каждый кристалл сахара таял под осенним солнцем, пропахшим медом, листвой и моей собственной горечью.

Прикосновение, которое я узнал бы из миллионов, обожгло сквозь одежду. Ткань вплавилась в кожу. Я чувствовал, как каждая чертова нитка становится куском моего нерва.

Марина… Моя сладкая нежная Марина. Которую я столько раз обижал. Которую ненавидел и любил одновременно. Зачем она пришла? Зачем держала свою ладонь на моей спине? Она тоже хотела отказаться от меня? Тоже хотела вместо любви швырнуть мне плевок и уйти?

Ее голос потек ядом по каждой натянутой вене. Я даже не слушал, что она говорит. Ее голос, сам по себе, был моим лекарством, и моей отравой. Какие бы слова она ни произносила.

И все-таки я не мог отпустить ее. Не мог позволить ей уйти и оставить меня одного. Не мог позволить ей остаться рядом с той женщиной, которая меня родила и почему-то всегда ненавидела.

— Идем, Дагмар. Оставь ее в покое.

Она потянула меня за пиджак, и я почему-то поддался. Шагнул за ней следом, не понимая, почему иду. Ведь я должен был… должен был убить ту, которая сейчас смотрела на нас с безумием и ненавистью. Убить, чтобы больше ни одно ее слово не могло причинить мне боль.

— Дура! — Мать захохотала. — Думаешь, если стала его подстилкой, то все будет замечательно? Раздвинешь перед ним ноги и получишь все, что захочешь? Только вот им ничего не надо! Они — звери. И он, и его папаша. Сдох, как зверь. И этот сдохнет точно так же.

Я не смог сдержать рычание. Она говорила о Марине. Говорила с ней. Обидные ужасные вещи. Все, что происходило между нами, было только нашим. Никто не смел вмешиваться.

Я осознал, что творю, только когда до матери оставалось полшага. Вонь ее ужаса не могла перебить аромат карамели. Но почему? Почему даже сейчас этот запах сильнее?

Потому что Марина едва не повисла на мне, обвивая руками и защищая спиной от того, что говорила мать.

Ее глаза снова светились бирюзой, а шрам на щеке алел так, словно только начал заживать.

— Смотри на меня. Только на меня. — Она коснулась горячими ладонями моих щек.

Это была так странно. Ведь тела медведей намного горячее тел обычных людей. Но сейчас мне казалось, что лицо в огне — такими обжигающими были прикосновения Марины. В животе стало дико больно, как будто во мне снова кто-то ковырялся.

— Пойдем домой. У тебя очень много дел. Сначала ты должен что-то сделать с безопасностью. Чтобы посторонние не могли проникнуть внутрь.

Смысл ее слов с трудом доходил до моего сознания, почти полностью подчинившемуся зверю. Но ее голос, такой нежный, мягкий, обволакивал.

Я чувствовал себя в коконе из сахарной ваты. Тепло, сладко и мягко. Уютно.

Марина — вот единственное важное в моей жизни.

Даже не глядя на мать, я позволил себя увести.