Глава 11

Джофранка протянула мне иссохшую руку с выпирающими венами и узловатыми пальцами с обломанными жёлтыми ногтями, под которыми затаились полоски грязи. Но я справился с приступом брезгливости, схватил руку цыганки и помог ей встать на ноги. А та прошепелявила, щуря здоровый глаз, словно отвыкла даже от такого света:

— А теперича, касатик, ты… дай мне свою ладонь…

— Вот, — вытянул я правую руку.

Старуха обхватила её своими ручонками, понюхала мою раскрытую ладонь, а затем медленно облизала её нездорового цвета языком. У меня аж мурашки по спине побежали, а левая рука хотела дать бабке оплеуху, дабы спасти правую от надругательства, но я и тут проявил чудеса выдержки — не отшатнулся, руку не убрал, а лишь поморщился.

— Стоит… стоит Она за твоей спиной, — прошептала бабка, хитро улыбаясь серыми губами. — Реки уше окрасились кровью… Недолго тебе осталось небо коптить. Шдет Она лишь того, када шавистник руку шанесет…

— Смерть ждёт, когда завистник руку занесёт? — «перевёл» я, сохраняя видимое спокойствие, хотя внутри меня всё заледенело, а органы начали со слезами на глазах прощаться друг с другом.

— Верно, верно, — кивнула цыганка и наконец-то отцепилась от моей руки. Я тут же вытер её об штаны и сунул в карман.

— И что мне делать? Как избежать смерти? Может есть какой-то выход?

— Все вы ишете выход, никто судьбу принять не шелает.

— Да какая-то глупая у меня судьба, — прошипел я, почувствовав, как моя выдержка дала трещину и гнев принялся рваться наружу. — На кой чёрт я тогда попал в это тело? Чтобы прожить пару недель, не сделав ничего существенного?! Для чего всё это было?

— То мне неведомо, — пожала костлявыми плечами старуха и втянула воздух ноздрями, из которых торчали седые волоски.

— Неужели вам нечего мне посоветовать?

— А што ты от меня хочешь? Я простая цыганка. Мне неведомы шамыслы Смерти, иные миры и то, как ты попал в это тело. Я лишь иногда вишу будушее, — прошамкала Джофранка и повесила на грудь лохматую голову. — Я могу токмо пошелать тебе удачи. А теперича вытаскивай меня из могилы. Сама я не выберусь.

— Может вас в город отвезти? — хмуро предложил я, покинув могилу.

— Нет, касатик. У меня свой путь, — отказалась бабка и ухватилась за протянутую мной руку.

— Вы только полицейским на глаза не попадайтесь. Хорошо? — произнёс я, вытащив старуху из могилы. Она весила, как пара кирзовых сапог.

— Не волнуйся. Никто меня более не увидит, — усмехнулась цыганка и посеменила в туман.

Я пару секунд смотрел ей вслед, а затем принялся закапывать могилу, попутно мрачно размышляя. Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Смерть уже стоит за моей спиной и облизывается! Когда этот мразный завистник поднимет свою руку? Сегодня? Завтра? На следующей неделе?! И кто он? У меня завистников и недругов образовался целый вагон и маленькая тележка. И что теперь? Избегать со всеми ними встреч? Так Смерть нам может устроить и внезапную встречу. К примеру, я решу свалить за океан, а там уже Морозов окажется. Гадство! И что делать?! Бабка не помогла, она лишь удачи пожелала! Хм-м-м… Удача. А это идея…

Мой мозг заработал на полную мощность, пока руки орудовали лопатой. А когда могила была закопана, у меня уже сформировался кое-какой примитивный план. Ещё поборемся! Я воинственно тряхнул лопатой, и экономным бегом помчался в сторону дороги.

Под ногами чавкала грязь, а высокая трава всё с той же охоткой вытирала капли дождя об мои штаны, но я не обращал внимания на такие мелочи. Теперь у меня были цель и надежда. Они подгоняли меня не хуже хлыста, благодаря чему я быстро выскочил на дорогу перед телегой.

Мартын спал на козлах, свесив голову на грудь, а Кондратьев приводил в порядок свою одежду. Он держал источающую магический туман ладонь над левой штаниной и довольно смотрел как потёки жидкой грязи превращаются в сухие ломти.

— Ого, ты и так умеешь, — удивился я.

— А то, — улыбнулся он и стряхнул кусочки грязи со штанины. Так она стала выглядеть гораздо лучше. А вот ботинки парень уже очистил. — Наговорился со своей цыганкой?

— Угу, — кивнул я и залез в телегу, потревожив Мартына. Тот всхрапнул, вскинул голову и вытер повисшую на бороде нитку слюны.

— Едем? — прогудел мужик, глянув на Рыжика.

— Едем, — кивнул он, тоже забрался в телегу и спросил у меня: — А куда она делась-то? Померла, и ты её снова закопал? Было бы славно.

— Ушла. И не спрашивай куда. Я сам не знаю. Она только сказала, что больше никто её не увидит.

— Может, она как старая кошка? Они же када смерть чуют, так непойми куда уходят помирать, — предположил Кондратьев, отчего-то снова фонтанируя жизнерадостным настроением. Чего это он?

Я подозрительно глянул на него и втянул воздух. Да, так и есть. От него шёл свежий аромат алкоголя.

— Ты где уже опохмелиться успел? С собой что-то имел?

— Нет, создал. Вот, гляди, — он достал из кармана фляжку и потряс ею передо мной. Внутри что-то тихонько заплескалось. — Росу собрал с травы и превратил её в сильно разведённый спирт. На вкус — мерзость! Но на опохмел сойдёт. Мартын подтвердит, что мерзость. Да?

— Как есть мерзость, — пробурчал мужик и тряхнул вожжами. — Но-о-о! Шевели копытами, пока на живодёрню не сослал!

Лошадь, словно испугавшись угроз Мартына, резво поскакала по раскисшей дороге, отчего встречный ветерок чуть не смахнул с моей головы шляпу. Еле успел её придержать рукой.

— Так мы ещё на пару лекций в университет успеем! — оценил темп Кондратьев, вцепившийся руками в скрипящий борт телеги. — Мартын, ежели шибко быстро домчишь, то жди от меня премию!

Тот снова кивнул. А я пожаловался, мрачно глядя на перепачканные брюки:

— Меня в таком удручающем виде в университет не пустят…

— Вытягивай ноги. Сейчас хозяин жидкостей продемонстрирует свою подлинную силу, — не без самоиронии произнёс Кондратьев и весело захохотал.

Я послушался Рыжика. И этот мистер Пропер принялся с большим успехом бороться с пятнами грязи на моих брюках. Конечно, в идеальный вид он их не привёл, но вскоре они стали выглядеть вполне презентабельно. И за это я отблагодарил его широкий улыбкой и словами, сказанными в шутку:

— Может, тебе проклясть кого-нибудь надо?

— Обойдусь, — отмахнулся он и поглядел вперёд. — Уже предместья показались. Скоро и город. Как доедем до оживлённых улиц, так сразу сменим транспорт, а то нас студенты засмеют, ежели мы, два достойных сударя, явимся в университет на телеге. Вот умора-то будет! Прославимся на весь белый свет.

— Ага, — бледно усмехнулся я, представив эту картину. Однако моя усмешка быстро пропала, стоило мне вспомнить слова цыганки. Они огнём горели в моём сознании, не давая сосредоточиться на чём-то другом.

Но уже когда мы с Кондратьевым пересели в карету извозчика, меня немного попустило. Появилась внутренняя убеждённость в том, что я ещё поборюсь. Так просто не сдамся. А в борьбе оно и помирать как-то легче, нежели забившись в угол и удобрив штаны огромной кучей.

На моих губах расцвела отчаянно-бесшабашная улыбка. И именно с ней на лице я выбрался из кареты, а потом вместе с Рыжиком быстрым шагом двинулся к университету и влился в поток студентов, спешащих на первое занятие.

Возле расписания Кондратьев напомнил мне о походе к архиепископу. Мне, если честно, уже не хотелось к нему идти, однако я не стал отменять эту затею, раз уж обещал Рыжику, что мы пойдём к Серафиму. На этом мы и разошлись в разные стороны.

Я поднялся по железной лестнице на второй этаж, нашёл нужную аудиторию и вошёл внутрь. Ядвига была на месте, как и Варвара, но они опять сидели порознь. Морозов же снова не пришёл. А вот его сутулый прислужник с широкой кривозубой улыбкой махал мне рукой. Подойти? Нет уж, пусть сам подходит.

Я уселся на лавку в другой части аудитории, но буквально через пару десятков секунд ко мне подошёл Аркадий Борисович и дружелюбно произнёс:

— Д-доброе утро, с-сударь. Я вам м-махал рукой, но вы не з-заметили. А у меня к в-вам дело, точнее, я в-выступаю в роли посланника… посланника м-мира. Вот, это в-вам.

Сутулый протянул мне белый конверт, а я его взял и не без опаски вскрыл. Внутри покоился сложенный вдвое лист бумаги с коротким текстом, написанным размашистым подчерком, словно его торопливо выводил человек, находящийся в изрядном припадке. Мне не составило труда прочитать эти строки, после чего я даже слегка удивился, не увидев на бумаге следов от слёз ярости.

— Аркадий Борисович, не изволите ли передать сударю Морозову, что я великодушно принимаю его извинения?

— Всенепременно п-передам. Хорошего вам д-дня, сударь.

Сутулый удалился, а я сунул в карман листок с извинениями. Пусть останется на память или послужит доказательством, а то мало ли что…

Внезапно сидящий по соседству студент вежливо и с улыбкой в голосе произнёс:

— Никита Алексеевич, простите, что вмешиваюсь, но меня прямо-таки разбирает любопытство. Я не нарочно услышал ваш разговор с этим сударем и сделал вывод, что вас лишили уже второй дуэли…

— Верно. Лишили. А вы хотите предложить мне третью дуэль? — приподнял я бровь, а потом со смешком добавил, заметив бледность, появившуюся на щеках любопытного парня: — Не принимайте близко к сердцу, сударь. Это я так изволю шутить.

— Смешно-о, право слово, — промычал неизвестный и более со мной не разговаривал.

И он даже не смотрел в мою сторону на всём протяжении лекции. Ну и шут с ним. А вот Ядвига порой поглядывала на меня, причём весьма задумчиво, словно прикидывала: поговорить со мной или нет. Но после окончания лекции она ко мне так и не подошла. И даже после следующего занятия полька так и не соизволила поговорить со мной, хотя явно страстно желала этого. А я не стал делать первый шаг. Наступил на горло своему любопытству и с гордо поднятой головой покинул университет.

На улице к этому моменту распогодилось. Светило солнце, пропал туман, а на подсохших улицах осталось заметно меньше луж. В иной раз я бы прогулялся, наслаждаясь, возможно, последним чудесным деньком, но сейчас мне было не до праздных прогулок.

Я поймал таксомотор, и тот шустро отвёз меня на площадь Восстания магов. До встречи с Кондратьевым оставалось ещё несколько часов, так что я решил провести их с пользой. Плотно пообедал в трактире, а в своих апартаментах потренировал магические способности и приказал служанке подготовить к выходу в свет мою одежду. Она справилась на пять с плюсом, поэтому, когда стрелки часов показали шесть часов вечера, я вышел из доходного дома при полном параде. На меня даже пару раз восхищённо посмотрели дамы, проходящие мимо. Мне сразу же ещё меньше захотелось умирать.

Кондратьев, как и планировалось, обнаружился около каменных магов, навсегда застывших в схватке. Он тоже вырядился так, словно собрался свататься минимум к графине. Где он только взял деньги на все эти шмотки? На голове цилиндр, на ногах лакированные штиблеты, а на плечах изысканный фрак с красным кушаком, обхватывающим талию. Парень нетерпеливо прохаживался, постукивая о брусчатку тросточкой с серебряным набалдашником. И весь его вид говорил, что он птица высокого полёта.

— Тебя не узнать! — непритворно изумился я, подойдя к Рыжику. — Ты снял одежду с герцога?

— Хорошая идея. Жаль, она не пришла мне в голову, — усмехнулся он и следом добавил: — Пришлось брать вещи напрокат. Весьма полезная услуга, когда у тебя в кармане ветер гуляет. Не будем же попусту сотрясать воздух. Прошу в нашу скромную колесницу, Никита.

Кондратьев указал на роскошную карету с резьбой и серебряными украшениями. Мне даже не пришлось открывать дверцу. Её для меня распахнул спрыгнувший с козел расторопный малый в ливрее. Сервис, однако!

Я уселся на мягкое сиденье, а напротив меня плюхнулся Рыжик, подмигнул и тихонько проговорил:

— Плату за карету — пополам. А то возница заломил за неё четыре цены против обычной. Настоящий рвач.

— Идёт, — усмехнулся я и покачнулся из-за того, что карета тронулась в путь. — Спешу сообщить тебе последнюю новость. Морозов в письменном виде принёс мне извинения.

— Да ты что! Ай да трус! — ахнул дворянин, выгнув брови. — Ну-ка дай мне почитать сей опус, ежели не жалко.

— Ты думаешь, что этот трофей достоин того, чтобы я постоянно носил его с собой?

— Тогда поведай, что Морозов написал.

Я вздохнул и слово в слово повторил, что давеча прочёл. А потом мы с Рыжиком ещё четверть часа перетирали кости Морозову, который только на словах был ого-го, а на самом деле оказался банальное сыкло. И мы могли бы ещё минут пять вербально пинать его, но тут карета остановилась возле трёхэтажного белоснежного воздушного особняка, украшенного лепными девами с печальными ликами и крестами. А посеребрённые ангелочки на фасаде блестели, как яйца чистоплотного кота. Сколько же всего это стоит?

— Кхам… а мы точно по адресу? Тут ли живёт служитель божий? — пробормотал я.

— Тут, не изволь сомневаться, — усмехнулся Кондратьев и глянул на дверцу, кою с услужливой улыбкой открыл возница.

Рыжик первым ступил на брусчатку, а я уже после него покинул карету и двинулся к особняку. Да-а-а, что б все так жили. Хороша хибара.

Возле дверей нас встретил слуга в ливрее и повёл по коридорам с мраморным полом. Эхо наших шагов отражалось от картин с библейскими мотивами, от хрустальных люстр и изящной французской мебели из красного дерева.

Вскоре мы добрались до просторного, светлого зала, в котором обнаружился целый выводок благородного вида молодых людей, восторженно слушающих убелённых сединами господ. Помимо них, по залу степенно ходили обряженные в рясы благолепные старички с длинными бородами, а вот дам я тут совсем не увидел. Печально.

— Никита Алексеевич! — неожиданно раздался знакомый голос.

Я повернул голову и заметил Леопольда Христофоровича Тихого. Он шёл ко мне с радостной улыбкой, углы которой почти добирались до пышных бакенбард.

— Ты гляди, как улыбается, точно должника стародавнего увидал, — тихонько произнёс Кондратьев и следом громко добавил: — Моё почтение, Леопольд Христофорович!

— Добрый вечер, судари, — отозвался тот, скользнув небрежным взглядом по Рыжику.

— Рад вас видеть, — вставил и я свои пять копеек, а затем взял бокал вина, предложенный слугой с подносом.

— О! Отведайте, отведайте вино, — пропел Тихий. — Оно тут просто волшебное. Монахи знают толк в этом дивном напитке и у себя в подвалах не хранят кислятину.

— Да, в самом деле великолепное вино, — проронил Кондратьев, который тоже взял бокал и сделал несколько глотков.

— Никита Алексеевич, позвольте я вас познакомлю с архиепископом, — ласково проговорил мужчина, деликатно взял меня под локоть и потащил в сторону тучного старика в просторной рясе, вышитой золотой нитью. Рыжика он с нами не пригласил, но тот не обиделся. Взял с подноса второй бокал вина и принялся бродить по залу.

Возле его высокопреосвященства, на удивление, обнаружился лишь один человек — прыщавый паренёк с зализанными набок волосами и длинным носом. Он что-то шептал на ухо благосклонно кивающему Серафиму, похожему на доброго дедушку с лучистыми глазами, носом-картошкой и округлыми щеками. Но когда мы с Тихим приблизились к ним, паренёк перестал нашёптывать, кивнул Христофоровичу и спешно удалился.

— Ваше высокопреосвященство, позвольте представить вам Никиту Алексеевича, студента моего университета. Очень способный молодой человек. Мастер проклятий. Он однажды чуть не угробил мой кабинет своей силой, — восторженно проговорил Тихий, словно расхваливал товар, который надо бы поскорее продать.

— Рад знакомству, — улыбнулся старик, сложив руки на внушительном пузике.

— А уж как я-то рад, не описать словами, — прожурчал я и тут же добавил, памятуя о своей проблеме: — Нас будто сама судьба свела. Вы, кстати, верите в судьбу, ваше преосвященство?

— На всё воля Божья и только его.

— А ежели мне кое в чём не очень нравится его воля? Её можно изменить? Молитвами, к примеру.

— Кха… — аж поперхнулся старик, услышав такие крамольные речи. Однако он не приказал сейчас же тащить меня на костёр, а вместо этого осторожно сказал: — Человек не способен изменить волю Божью. Мы можем лишь смириться.