Глава 10

Васька приподнял цилиндр и вытер лоб носовым платком, извлечённым из кармана пальто, а затем пробурчал:

— Много ты знаешь, когда Бог прощает, а када нет.

— Ладно, не будем вести религиозный диспут. Лучше прохрюкай… ты для чего на встречу явился? Для того чтобы угрожать мне? Так засунь свои угрозы в задницу хоть себе, хоть папеньке своему, хоть Марфе Фёдоровне. Мне нужна конструктивная беседа.

Лебедев мигом покраснел, как помидор. Его зенки принялись метать злые молнии, а губы искривились, словно он пытался устрашить меня видом своих жёлтых клыков. Однако парень сумел взять себя в руки.

Он несколько раз глубоко вздохнул и прошипел:

— Тебе не вывести меня из себя, подлец.

— Точно? Раньше ведь получалось. Или теперь ты стал игрушкой Поля и начал держать свои эмоции в узде, дабы тебе не прилетело от мачехи? О! Вижу по выражению твоих глаз, что попал в цель! Ну и как тебе на моём месте? Нравится терпеть выходки этого мелкого урода?

— Заткнись! — рыкнул он, запыхтев, как паровоз. — Не для того я явился сюда, чтобы выслушивать твои мерзкие речи, а дабы передать последнее предложение папеньки. Он готов дать тебя пять тысяч рублей, лишь бы ты исчез из столицы. В противном случае пеняй на себя. Игрушки кончатся. Он настроен решительно. Может и отправить тебя на тот свет. Ты у него глубоко в печёнках сидишь.

— Скажи своему папеньке, что время угроз прошло. Расстановка сил изменилась. Мой настоящий отец послужит мне хорошим защитником.

— Какой ещё настоящий отец? — насторожился старший брат Никитоса.

— А ты узнай какие нынче слухи ходят в высшем свете, — усмехнулся я. — Узнай-узнай и передай Лебедеву, что узнаёшь. Да ещё скажи ему, что я в субботу телефонирую в ваше поместье. Пусть он будет готов говорить со мной, и говорить с почтением.

— Что ты мелешь? — выгнул брови парень. — Совсем рехнулся?

— Эх, братец, ты так сильно отстал от жизни, что даже боязно за тебя, — подмигнул я ему, развернулся и двинулся прочь.

— Постой! — ударил в спину возглас Василия. — Я ещё кое-чего тебе должен передать. Дядюшка наш, точнее мой, что по отцовской линии, совсем занемог. На ладан дышит. Лекари говорят, что он вот-вот преставится. Ты ежели желаешь, то можешь попрощаться с ним. Он ведь по-доброму к тебе, змеёнышу, относился. И он не ведает, что ты не нашего семени, так что можешь навестить его.

— Навещу! — бросил я через плечо, пнув память Никитоса. Да, дядюшка, действительно имелся, старший брат Лебедева. И он реально вполне хорошо относился к Никитосу, играл с ним и рассказывал о дальних странах, в которых много раз бывал. Да, с таким человеком и правда надо попрощаться. Думаю, в субботу и съезжу к нему.

Пока же я специально потопал к выходу с площади, дабы Лебедев не увидел, где нынче находится моё местожительство. И ещё немного поплутал по соседнему кварталу и лишь затем вернулся на площадь. Васька уже пропал, как впрочем и остальные горожане. Последних напугала непогода. Небо всё чаще разрезали огненные нитки, грохотал гром, а затем тучи изрыгнули тонны воды. И я со всех ног помчался к доходному дому, чувствуя, как шустро промокает одежда и начинает неприятно липнуть к телу словно холодные щупальцы какого-нибудь океанского чудовища.

В парадную я влетел мокрым с ног до головы и сразу же ринулся в свои апартаменты, где с блаженством улёгся в горячую ванну. Тёплая вода быстро прогрела меня до самых костей, вернув мысли на рабочий лад. Итак, хренов Лебедев устами своего сына снова хотел выгнать меня из города. Ну, в принципе, предсказуемо. Однако, что он будет делать теперь, когда узнает, что я «внебрачный сын» Врангеля? Большой вопрос. Но скоро я получу на него ответ. А пока же я покинул ванную, расчесал волосы черепаховым гребнем и отправился в спальню, ведь мне вставать завтра ни свет ни заря.

Войдя в спальню, я плотно зашторил окна, за которыми вспыхивали молнии. Надеюсь, дождь продлится недолго, а то мы с Кондратьевым охренеем выкапывать цыганку из жирной, напоенной влагой земли. И именно с этой мыслью я уснул под канонаду грома.

Утро же для меня началось в половине пятого. Блин, как спать-то хочется! Рот кривился в богатырских зевках, а мозг лихорадочно искал веские причины, которые позволили бы мне остаться в кровати, но таковые не обнаружились, поэтому я с кряхтением принялся собираться. А одевшись, вышел вон, успев заметить донельзя удивлённый взгляд Цербера. В нём читалось, что кожаный мешок совсем тронулся умом, раз в такую рань встаёт.

В парадной было на удивление тихо. Из-за дверей не доносились звуки человеческого быта, а внизу, на первом этаже, свесив голову на грудь, дремал усатый портье, восседавший на высоком стуле. Я тихонько прошёл мимо него и выбрался на площадь. Тут тоже оказалось тихо-тихо. Город ещё спал, а утренние сумерки смешались с густым молочно-серым туманом. Но хорошо хоть дождь прекратился. Правда, одинокие капли всё ещё срывались с карниза доходного дома, намекая на то, что ненастье затихло не так уж и давно.

Я огляделся, никого не заметил, по-простому присел на корточки и принялся ждать Кондратьева. А тот вскоре показался, да ещё и не один. Но сперва до моих ушей донёсся цокот копыт и скрип колёс, а затем в тумане обрисовался силуэт понурой лошади, крестьянской телеги и двух мужских фигур. Один правил лошадью, а другой призывно помахал мне рукой. Я тотчас подскочил к телеге и узнал Кондратьева, закутанного в потёртый плащ. Лошадью же правил незнакомый мне мужчина, заросший чёрной курчавой бородой по самые глаза. На нём красовалась видавшая виды тужурка и кожаная кепка.

— Доброго утречка, — бодрым голосом выдал дворянин, поправив на голове капюшон. — Забирайся в телегу. А ты, Мартын, гони к тюремному кладбищу.

Мужик кивнул, сплюнул через дырку в зубах и тряхнул вожжами. Я еле успел запрыгнуть в покатившуюся телегу. Вот ведь хрен бородатый! Но я проглотил своё раздражение и глянул на две лопаты, лежащие на дне телеги.

— Я подготовился, — заметил мой взгляд Кондратьев, распространяя вокруг себя стойкий аромат перегара. — Прихватил с собой инструмент. А это вот Мартын, он мужик неразговорчивый, так что не изволь в нём сомневаться. Никто о наших проделках не узнает.

— Надеюсь, — хмуро протянул я, глянув в широкую спину бородача.

— Да ты чего такой хмурый? Не выспался, что ли? Ха-ха, — весело хохотнул Рыжик, сверкнув чуть пьяно поблескивающими глазами. — Я вот вообще не ложился. Кутил всю ночь так, что аж дым коромыслом. Сейчас я тебе всё поведаю…

Кондратьев принялся с упоением рассказывать о том, как он зависал в кабаке и играл в преферанс. А я молча слушал его, порой вытирая с лица липкую плёнку, вызванную повышенной влажностью воздуха.

Рассказ Рыжика скрасил нашу поездку через дрыхнущий Петроград, а когда телега выбралась за город, энергия как-то разом покинула Кондратьева. Он принялся клевать носом, зевать, а потом и вовсе нахохлился, как ворон, и задремал, порой плямкая губами.

Мартын же продолжал молчать, а я и не горел желанием с ним разговаривать, потому наш дальнейший путь окутала тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс, щебетанием редких птиц, да шлёпаньем копыт по раскисшей после дождя грунтовке.

Однако вскоре Мартын натянут вожжи и прогудел:

— Тпру-ру!

Лошадь всхрапнула и остановилась посреди просёлочной дороги.

— Кхам… уже приехали? — хрипло спросил вскинувший голову Рыжик. — Вот чудеса! На мгновение же только глаза прикрыл.

— Приехали. Тама кладбище, четверть версты до него, ежели идти через поле, — указал рукой Мартын на туман, лежащий на влажно поблескивающей траве, достигающей пояса. — А прямой дороги нема. Точнее есть одна, но ей псы пользуются. Нельзя нам по ней, а то заметят, расспрашивать начнут.

Псы? Память Никитоса сказала, что иногда так называют сотрудников тюрьмы. Ну, тогда всё сходится.

— Придётся замочить ножки, — неунывающе произнёс Кондратьев, спрыгнув с телеги прямо в грязь. — Никита, бери лопаты и айда за мной.

Я стряхнул лёгкое оцепенение, взял инструмент и выбрался из телеги. Под ногами сочно чавкнуло, а где-то вдали запел соловей.

— Хорошая примета, — поднял указательный палец Рыжик, прислушиваясь к пению.

— Ты, знаешь, на приметы надейся, а сам не плошай. На вот тебе лопату.

Парень без разговоров взял инструмент, положил его на плечо и решительно двинулся через поле. Я последовал за ним, почти сразу же вымокнув ниже пояса. Трава с большой охоткой вытирала капли дождя об мои штаны, а влажная почва пыталась засосать ноги. Уже вскоре на подошвы ботинок налипло по килограмму земли. А Кондратьев вдруг запросил передышку.

— Надо дух перевести. Что-то дурно мне сделалось. Голова гудит точно колокол, — просипел он, шумно сглотнул и облизал пересохшие губы.

— Похмелье мучает, — со знанием дела сказал я, заметив испарину на лбу парня, у коего появилась одышка.

— Угу. Оно самое, — признал дворянин, лопатой счистил прилипшую к ботинкам грязь и потопал дальше, шелестя высокой травой.

Благо вскоре из тумана выплыла кладбищенская ограда, оказывавшаяся почерневшей от времени изгородью, испятнанной налётом грибка и плесени. Кое-где она уже рухнула на землю, поэтому нам даже не пришлось перелезать через неё. Мы без проблем проникли на территорию кладбища и очутились среди густой травы, которая почти скрыла рассохшиеся деревянные кресты с табличками. Многие из них покосились, упали или до середины ушли в холмики могил.

Тут Кондратьев остановился, воткнул лопату в землю и опёрся на черенок, а затем вытащил из внутреннего кармана луковицу серебряных часов, откинул поцарапанную крышку, глянул на стрелки и сказал:

— Рановато явились. Цыганку ещё хоронят. Только минут через пять будет условленный сигнал. О господи! — парень вздрогнул, когда затянутую серым киселём округу огласило громкое воронье карканье. — Что за дьявольская птица?! Вечно как гаркнет не к месту, так сердце в пятки. Падальщица, одним словом. На чужую смерть слетается.

Рыжик сердито сплюнул под ноги, а потом опомнился, перекрестился и полушепотом попросил прощения у всех, кто здесь лежит: мол, не хотел никого своим плевком оскорбить, оно так от дурного настроения вышло.

М-да, все мы в таких местах немного суеверные. Даже я предпочитал лишний раз ничего не говорить, дабы не нарушать покой умерших.

А вот спустя пару минут в тумане раздался настолько громкий голос, что он даже до нас докатился, пусть и заметно потеряв по дороге силу:

— Усё! Уходим!

— Вот и сигнал, — взволнованно прошептал Кондратьев, вытерев ладонью лицо. — Побежали, пока твоя цыганка не задохнулась.

Рыжик помчался между могил, оскальзываясь на раскисшей земле. А я, почему-то изрядно согнувшись, понёсся за ним, словно ломанулся через простреливаемый противником участок фронта. Да ещё и лопату держал в руках так, будто это была винтовка. Видать, включились мои рефлексы из прошлой, земной жизни. Но в данной ситуации они врубились зря. Естественно, никто не стал поливать нас убийственным свинцом, и мы благополучно добрались до свежего холмика земли, возле коего оказалась вытоптана трава и ещё тлела алым огоньком почти скуренная папироска.

— Копаем! — выдохнул Рыжик и принялся не очень умело работать лопатой. — Цыганку должны были закопать неглубоко. Быстро управимся.

Я шустро присоединился к Кондратьеву и стал энергично раскапывать могилу, мысленно кляня отяжелевшую от влаги почву. Она весила вдвое больше против обычного, вызывая у меня опасения за жизнь полумёртвой старухи. Успеем выкопать её? Сколько вообще человек может провести в гробу под толщей земли? У меня даже не было предположений на этот счёт. Пять минут? Час? Сутки? Хрен его знает. Но в любом случае копать надо быстрее.

Сердце в моей груди отчаянно забилось, а в висках ритмично застучал пульс, словно отбивал одно-единственное слово «успеть», «успеть», «успеть»…

Кондратьев же быстро начал уставать. Лопата в его руках двигалась всё медленнее, с кончика носа срывались мутные капли пота, а изо рта вырывалось тяжёлое дыхание, добавляя к запаху мокрой земли стойкий аромат перегара.

— Чёртово похмелье… — прохрипел он, скользнув языком по верхней губе. — Чтобы я ещё раз так нажрался… да ни в жисть. Тем более перед такими делами. У меня сейчас сердце выскочит… Фух-х-х! Никита, а тебе точно нужна эта цыганка? Может, шут с ней?

— Нужна, — процедил я, стискивая от усердия зубы. — Ещё немного осталось.

Мы уже по пояс стояли в могиле, а вокруг нас высились кучи земли, в которой ползали жирные черви. Старуха действительно должна была лежать буквально под нами. И уже в следующий миг остриё моей лопаты ударилось во что-то, вызвав глухой, деревянный звук.

— Вот она родимая! — обрадованно улыбнулся Рыжик и стал счищать почву с крышки гроба.

Вскоре часть её предстала перед нами, после чего Кондратьев вылез из могилы, а я сунул остриё лопаты в щель между крышкой и самим гробом и использовал инструмент как лом. Тотчас протестующе заскрипели выходящие из древесины гвозди. А когда они полностью покинули её, я подцепил крышку пальцами и поставил её в вертикальное положение, обнажив нутро гроба. В нём, сложив руки на груди, в тюремной робе лежала высохшая чуть ли не до состояния скелета старуха. Мертвенно-бледная кожа натянулась на скулах, седые кудри сальными прядями разметались вокруг головы, глаза ввалились, а на бесцветных, сморщенных губах, обрамленных короткими волосками, блестела слюна, смешанная с кровью. Неужели не успели?! Померла?

Но тут вдруг старуха сильно закашлялась и распахнула глаза, один из которых был затянут бледно-голубым бельмом. И её пробуждение, да и в целом внешний вид, вызвали испуганный возглас Кондратьева:

— Батюшки святы, упырицу откопали!

Рыжик выпучил зенки, схватился за сердце и едва не сверзился в могилу.

— Упырей не бывает, — напомнил я ему, глядя на старуху. А та села в гробу и продолжила истошно кашлять в ладонь, порой сплёвывая окрашенную в алое слюну. — Это та самая цыганка. Если бы тебя бросили в темницу на пару лет, то и ты бы выглядел отнюдь не так хорошо, как сейчас.

— Верно, — мрачно проговорил парень, и на его физиономии мелькнула гримаса затаённого страха. Впрочем, она быстро уступила место решительно сведённым над переносицей бровям и сжатым в упрямую нитку губам.

Мне подумалось, что Кондратьев часто борется со страхом очутиться в тюрьме, ведь он, скорее всего, помогает бомбистам, а такое занятие в империи весьма строго карается. И сейчас Рыжик видит в лице цыганки своё возможное будущее. Ежели он попадёт в темницу, то выйдет из неё такой же разбитой калошей, что и цыганка, ну, если его раньше не освободят соратники.

— Всё, можешь уходить. Дальше я сам. Лопату только свою не забудь, — сказал я хмурому парню. — Думаю, за часок обернусь. Жди меня в телеге.

— А ты тогда могилу закопай. Да не запамятуй и не ленись, а то и расследование может начаться, ежели тюремные чины узнают о пустой могиле, — предупредил он меня, взял лопату и пошёл прочь. Но, прежде чем стихли чавкающие шаги парня, до моих ушей донёсся его раскатистый голос: — Взвизгнули гвозди, крышка долой! А в гробу том упырица с косой! Хм-м, нет, так не пойдёт. Откуда она косу-то взяла? Надо ещё поразмыслить.

Я усмехнулся и перевёл взор на откашлявшуюся цыганку, шумно дышащую широко распахнутым беззубым ртом с жёлтыми дёснами и воспалённым нутром.

— Ну, что, гражданка Джофранка, пора платить по счетам. Как и договаривались, я вызволил вас из темницы, а теперь вы мне помогите избежать судьбы моей печальной.