Глава 14

Я глянул на мужиков в мундирах и максимально правдоподобно возмутился, начав жестикулировать руками:

— По какому праву?! В чём меня обвиняют? Объясните же наконец!

— Вас ни в чём не обвиняют, просто желают поговорить, — спокойно произнёс тот же крепыш, что и до этого вёл со мной разговор. — Пройдёмте, сударь. Незачем устраивать скандал на ровном месте.

Другой мундир сделал шаг, вроде бы желая подхватить меня под руку и вывести из холла. Однако я рыкнул на него:

— Не трогайте меня! Я сам пойду!

— Следуйте за мной, — сказал первый мундир.

Они вывели меня из постоялого двора под брезгливыми взглядами немногочисленных постояльцев, которые в этот ранний час оказались в холле, а потом усадили в чёрную карету с решётками на окнах. Повозка сразу же тронулась в путь. А я закинул ногу на ногу и принялся сверлить возмущённым взглядом мужиков, сидящих напротив. Однако их такими взглядами было не пронять. Проще было заставить смутиться кирпич. На мои вопросы они тоже отвечать не стали, посему внутри кареты воцарилось тягостное молчание. Но вокруг повозки гуляла уйма звуков. И их все перекрывали вопли мальчишки-газетчика, размахивающего свежей прессой:

— …За одну ночь пропал десяток высокопоставленных дворян! Что это? Стечение обстоятельств или работа бомбистов?! Читайте в новом номере «Ведомостей»! Минувшей ночью полиция изловила главаря бомбистов! Летучие отряды рыщут около Жёлтой речки! Что происходит, любезные горожане?! Что теперь будет? Все ответы в новом номере «Ведомостей»!

Один из конвоирующих меня мундиров недовольно глянул на мальчишку, словно тот разглашал тайную информацию. А я подумал, что в этом мире журналисты работают не хуже, чем в моём. Уже все разнюхали. Видать, у них кто-то в полиции на зарплате сидит. Купить, что ли, эту газетку? Мне писец как хочется узнать, что теперь будет. Но, ирония иронией, а дело-то действительно принимает не самый лучший оборот. Пропажу Серафима могут увязать с визитом Кондратьева в его дом, а под таким соусом меня будут трясти сильнее. Всё-таки пропал архиепископ, а не просто изловили бомбиста.

Между тем карета остановилась около серого здания, довлеющего над округой. Кажется, его даже вороны и голуби облетали стороной, а горожане обходили десятой дорогой. По ступеням туда-сюда ходили люди в форме, но порой мелькали и гражданские. Меня завели в здание, и уже тут один из моих конвоиров произнёс с обманчивой мягкостью:

— Сударь, позволите вас обыскать?

— А чего меня обыскивать? — промычал я, сражённый наповал одной-единственной мыслью — револьвер! А потом с облегчением вспомнил, что оставил его у Романовой в старых шмотках. Прям гора с плеч.

— Таковы правила.

— Ну раз такие правила, то обыскивайте. Но раздеваться я не буду, — нехотя разрешил я, всеми силами пытаясь утаить то, что на мне великоватая одежда.

Благо мундиры не стали со мной спорить. Быстро похлопали по моим карманам, погладили по спине, ногам — и, убедившись, что у меня нет ничего колюще-режущего и стреляющего, повели по невзрачным коридорам с пошарпанным паркетом и выкрашенными краской стенам.

Наш недолгий путь окончился около светло-коричневой двери, за которой меня ждал прокуренный, душный кабинет, безусый юнец за печатной машинкой и усталого вида усач за столом. Судя по его паршивому виду, он тут и жил. Под мутными глазами висели чёрные мешки, а землистого цвета лицо осунулось и висело складками, как у шарпея.

— Сударь Шипицин доставлен! — гаркнул один из моих конвоиров так, что у меня аж зуб заболел.

Усач же дёрнул щекой и прохрипел:

— Свободны.

Мужики вышли, оставив меня один на один с усачом. А тот указал рукой на стул и проговорил:

— Присаживайтесь, молодой человек. Меня зовут Гаврила Петрович Иванов, дознаватель второго отделения.

— Никита Алексеевич, — представился я и примостил зад на стул. — По какому поводу меня пригласили?

— Максим Александрович Кондратьев вам знаком? — спросил он, прищурив один глаз.

— Да, это мой знакомый. Мы с ним частенько видимся.

— Ага, значит, частенько видитесь… так и запишем, — Гаврила Петрович кивнул юнцу, а тот бойко защёлкал печатной машинкой. — И как долго вы его знаете?

— Неделю, может, больше, — пожал я плечами. — Он что-то натворил?

— Натворил, натворил… — покивал дознаватель и принялся закидывать меня вопроса. Как познакомились? Что делали при встречах? Что Кондратьев говорил? Как высказывался об императорской власти? Я на все отвечал довольно честно, ведь кривить душой и выгораживать Рыжика не имело смысла.

Юнец же старательно фиксировал мои ответы на бумаге. А вскоре от личности Кондратьева Гаврила Петрович перешёл к моей:

— А что же вы, Никита Алексеевич, жили не под своим именем в доходном доме?

— Я вам всё поведаю, ежели эта информация не попадёт в протокол.

— Любопытно-о, — протянул дознаватель, раскурил курительную трубку и кивнул юнцу. Мол, погоди, не пиши. — Рассказывайте.

— Дело в моей семье, точнее не совсем в моей… — я коротко поведал мужчине о хитросплетении своих отношений с Иваном Петровичем Лебедевым.

— А-а-а, так вы тот самый внебрачный сын графа Врангеля, о котором судачит весь Петроград? — удивился дознаватель и окинул меня внимательным взглядом, словно впервые увидел. — Да, что-то в вас есть от графа. Нос совершенно тот же.

После этого открытия отношение ко мне Гаврилы Петровича существенно смягчилось. Вероятно, он уважал Врангеля. Дальше дознаватель разговаривал со мной не как с возможным пособником Кондратьева, а скорее как со случайным свидетелем.

— Стало быть, в дом архиепископа Кондратьев сам напросился?

— Верно. А я не смог ему отказать. Как вы уже знаете, у меня перед ним должок имелся. Он вызвался стать моим секундантом сразу в двух дуэлях. Как тут откажешь? — развёл я руками и посмотрел на Гаврилу Петровича. А тот согласно покивал.

— Что было на приёме? Как себя вёл Кондратьев?

— Да я, ежели честно, практически сразу был с ним разлучён. Леопольд Христофорович Тихий решил представить меня архиепископу Серафиму. Мы немножко поговорили с ним, после чего я был предоставлен сам себе. Походил чуток по залу, а потом и покинул сие мероприятие.

— Выходит, что вы, как расстались с Кондратьевым сразу же по прибытии в зал, так больше и не виделись?

— Истинно так. А в чём его всё-таки обвиняют?

— Постойте, постойте, сударь. Не бегите впереди паровоза, — срезал меня Гаврила Петрович и усмехнулся. — Куда вы пошли после того, как покинули дом его высокопреосвященства?

— Эм-м-м, — замялся я и покосился на юнца.

— Опять что-то личное? — смекнул дознаватель и сделал глубокую затяжку. — Что ж, говорите, однако я не могу обещать, что эта информация не выйдет из отделения.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. — После архиепископа я посетил некую даму и остался у неё до утра.

— Имя дамы?

— Елизавета Васильевна Романова, — совсем уж нехотя сказал я.

— Она может подтвердить ваши слова?

— Безусловно.

— Замечательно, — улыбнулся мужчина, вытащил изо рта трубку и заметил, как по моему виску скатилась капелька пота. В кабинете действительно было очень душно. Но Гаврила Петрович вместо того, чтобы открыть окно, предложил: — Не желаете ли снять плащ, сударь?

— Нет, — отказался я, дабы не демонстрировать одежду, имеющую больший размер, чем требуется. Вдруг дознаватель начнёт расспрашивать почему на мне такие шмотки? Думается, его не устроит ответ, что мне нравится оверсайз. — Вы мне лучше всё-таки скажите, в чём обвиняется сударь Кондратьев?

Мужчина пару секунд барабанил пальцами по столу, а затем выдал:

— Есть неопровержимые доказательства того, что сударь Кондратьев помогал ячейке бомбистов. И тот взрыв в ресторации «Де Бержерак», скорее всего, он устроил.

— Да вы что?! — ахнул я. — Дык он же сам чуть не погиб там!

— Вот уж дудки! Этот мерзавец всё рассчитал. Присел за колонной. Он ничем не рисковал, а глаза всем отвёл. Разве заподозришь бомбиста в том, кто сам был в зале в момент взрыва? То-то и оно, сударь Шипицин. Вы ещё юны и не понимаете, насколько бывает обманчива внешность. У меня есть подозрения, что и к исчезновению архиепископа он причастен. Вы ведь уже, небось, слышали, что пропал его высокопреосвященство Серафим?

— Да-да, что-то такое по городу гуляет, но я думал враки.

— Нет, не враки. Сам Кондратьев пока не признаётся в том, что его люди похитили или не дай бог лишили жизни архиепископа и ещё нескольких достойнейших людей, однако мы добьёмся от него признательных показаний и разыщем всех его сообщников.

— Мда-а-а, — выдохнул я и мне даже не пришлось изображать ошеломление. Только сейчас мой мозг сообразил, что смерть Серафима и его подельников точно повесят на Кондратьева. Так будет проще, чем заявлять, что они погибли, когда совершали кровавое жертвоприношение. Тут ведь государству со всех сторон прибыток. И неудобную правду скрыли, и религиозную часть общества обратили против бомбистов, которые, оказывается, подняли руку на церковь.

— Ну, ежели вам более нечего добавить, то ступайте себе, Никита Алексеевич, однако город не покидайте и доходный дом тоже, пока, значится, мы будем проверять ваши слова. Но, думается, уже завтра вас никто ни в чём подозревать не будет. Передавайте мой низкий поклон графу Врангелю.

— Постойте, Гаврила Петрович, а нет ли возможности мне перемолвиться с Кондратьевым?

— Зачем? — сперва удивился дознаватель, а потом подозрительно сощурил глаза.

— Имеется у меня к нему всего один вопрос. Сознательно ли он рисковал моей жизнью и жизнью моих друзей, там, в ресторации или ему приказали? Хочу услышать от него ответ.

— Хм-м-м, — задумался мужчина и снова принялся барабанить пальцами по столу. За его морщинистым лбом явно носились десятки мыслей и одна звучала примерно так: а не желает ли хитрый Шипицин что-то тайком с глазу на глаз передать Кондратьеву? А ежели желает, то почему бы не сцапать его с поличным?

Лично я уверен в том, что хотя бы парочка переговорных замечательно прослушивается, возможно, именно этот факт и заставил дознавателя нахмурить брови и нехотя проговорить:

— Знаете, сударь, так делать не положено, но уж больно шибко я уважаю графа Врангеля, потому исполню вашу просьбу.

— Безмерно благодарю вас.

Гаврила Петрович взял трубку казённого телефонного аппарата и прохрипел в неё:

— Егорьев? Подготовь новенького, Кондратьева, бомбиста этого проклятого к разговору. Сударь один с ним хочет перемолвиться. И это… в четвёртую переговорную его веди, — дознаватель вернул трубку на место, подушечками пальцев помассировал красные от недосыпа глазные яблоки и сказал: — Стало быть, через четверть часа вы, Никита Алексеевич, будете иметь разговор с Кондратьевым. Спрашивайте у него, что хотите, но на долгое общение не рассчитывайте. Минут пять-десять у вас будет.

И мужчина не соврал. Уже спустя четверть часа я оказался в тесной глухой комнатушке с серыми стенами, единственной свисающей с потолка лампочкой, столом и двумя стульями. На одном из них восседал Рыжик, а его руки были закованы в кандалы, чья цепь была пропущена через кольцо, вмурованное в пол. Лампочка неплохо освещала покрытое синяками лицо парня, облачённого в порванную одежду. Его левый глаз заплыл, нос оказался сворочен набок, а на губах запеклась корка крови.

— Добрый день, сударь. Или уже утро? Чёрт его знает, — просипел Рыжик, продемонстрировав не полный набор зубов. Нескольких уже не хватало. — С чем пожаловали, Никита Алексеевич? Даже интересно, что привело вас сюда. Хотите услышать извинения? Нет, вы их не получите. Я всё делал во благо Отчизны.

— А тот взрыв в ресторации тоже был во благо Отчизны? — хмуро спросил я, усевшись на стул. Теперь нас с Рыжиком разделял лишь поцарапанный стол. — Варвара Ульяновна могла погибнуть, угоди осколок чуть выше.

— Я всё рассчитал, — буркнул парень, сплюнул на пол кровавый сгусток, бессильно опустил голову и глухо продолжил: — А даже ежели бы Бог прибрал её к рукам, то она бы умерла не зря. Революции нужны мученики.

— Не говори глупыми, заученными лозунгами, за которыми прячется кровь и насилие! — повысил я голос. — Она только жить начала, а ты её был готов пустить под нож? Или не ты? Кто отдавал тебе приказы? Чем они держали тебя? Шантажом? Деньгами?!

Ну, скажи же, дебил, что деньгами, тогда ты получишь каторгу, а не расстрел.

Однако Кондратьев вскинул голову, вперил в меня огненный взгляд единственного не пострадавшего глаза и прорычал, пуская на подбородок алую слюну:

— Я всё делал сам! По доброй воле! Ради свободы и равенства! Империя давно прогнила! От неё смердит, как от трупа! А рыба всегда гниёт с головы! Рано или поздно такие, как я, свергнут Императора! Я со спокойной душой встану под дула расстрельной команды, потому что знаю и верю, что революция свершится! И тебе бы, Никита, лучше быть на стороне революционеров!

— Никогда я не стану революционером! — тут же перебил я его, почуяв, что разговор свернул в опасное русло. Нас же подслушивают. — А тебе советую раскаяться!

— Не в чем мне каяться! — окрысился парень, фанатично сверкая глазом.

— Знаешь, Максим, лично я на тебя зла не держу. Я тебя прощаю и, догадываясь, как закончится твоя жизнь, буду помнить о тебе лишь хорошее.

Рыжик пожевал губы, снова сплюнул и протянул мне ладонь, громыхнув цепью кандалов:

— Прощай.

— Прощай, — пожал я его руку и вышел за дверь.

Его расстреляют, как пить дать, расстреляют. И пусть он действительно виноват во множестве смертей, но у меня было как-то тяжко на душе. Вспомнились его шутки, чудовищные стихи — и горькая улыбка сама собой исказила губы. Жаль, жаль, что он оказался фанатиком, а не игрушкой в чужих руках. Но мне надо перестать думать о его участи и сосредоточиться на свой. Рука завистника может появиться хоть прямо сейчас.

Пока я мрачно размышлял возле двери, ко мне подошёл Гаврила Петрович. На его физиономии было нарисовано тщательно скрываемое разочарование. Да, ничего крамольного из моего диалога с Рыжиком он не узнал, следовательно, ему нечем похвастаться перед начальством.

— Никита Алексеевич, вас проводят, — буркнул он и кивнул пареньку в мундире.

Тот пригласил меня следовать за ним, и мы двинулись по хитросплетению коридоров. Надо сказать, что сам бы я отсюда хрен выбрался. Это здание будто пьяные муравьи строили, которые с трудом понимали друг друга. Даже с провожатым я шёл не меньше десяти-пятнадцати минут, а лишь затем очутился под открытым небом на ступеньках. С них-то я и увидел на старенький грузовик с будкой. Из последней по одному прыгали на брусчатку хмурые мужчины и женщины, одетые в простые, невзрачные одежды. Каждый из них проходил через коридор из полицейских и скрывался во внутреннем дворе здания. Кажись, это те, кого задержали в районе Жёлтой речки.

Я уже хотел отправляться восвояси, но вдруг мой взгляд выцепил среди задержанных знакомое лицо. Тоненькая молоденькая шатенка с каре и тенями под глазами показалась мне знакомой. Да это же Глашка! Девица тоже заметила меня, и в её глазах мелькнуло узнавание. Неужели и Гришка тут?! Я вцепился в девушку встревоженным взглядом, изобразил руками кудри и вопросительно изогнул бровь. Та вроде бы поняла, что должна изображать моя пантомима, и отрицательно покрутила головой, после чего исчезла во дворе.

Ну, хоть Гришки среди задержанных нет. Но где он? И имел ли он какую-нибудь связь с бомбистами? Глашка же, кажется, неспроста оказалась в этом грузовике. Ведь как-то раз мне на глаза в её съёмной квартирке попалась листовка с революционным содержанием.