Глава 19

Вторник начался весьма неожиданно. Меня разбудил помятый с похмелья Гришка и счастливо сообщил:

— Уже восьмой час, ваше благородие. Вы наказали мне растолкать вас, коль вы сами не изволите проснуться.

— Благодарю, — пробормотал я и поморщился из-за боли, прострелившей голову. Хреново похмелье. Вроде бы много не пил вчера, а в голове всё равно будто гномы стучат своими молоточками. Во рту же словно кошки нагадили. Может, Цербер тишком и мне за что-то отомстил?

— В гостиной вас уже ожидает завтрак. Я пораньше встал и сходил в ближайший трактир. Вы уж постарайтесь побыстрее привести себя в порядок, а то всё остынет. Там картошечка с мясом в глиняном горшочке, огурчики маринованные, рассол…

—… Рассол — это хорошо, — простонал я и принялся сидячее положение. — Ступай, Григорий, я через пять минут буду.

И мне действительно удалось уложиться в это время, после чего я проник в гостиную и первым делом выдул пузатую кружку рассола. Жить сразу стало легче. И даже картошку с мясом мой организм принял без позывов к рвоте.

Гришка тоже отзавтракал и спросил у меня:

— Ваше благородие, какие будут приказания?

— Эм-м-м, — задумчиво замычал я. — А какие приказания? На оглашение завещания я тебя взять не могу, так что оставайся дома.

— И чего мне делать?

— Ну-у-у, в окно вон смотри. Ой, Григорий! Сам найди себе занятие. Ты же взрослый мужчина. Всё, мне пора. Время уже поджимает.

Распрощавшись с озадаченным крепышом, я спустился на первый этаж и вышел на площадь Восстания магов. Тут уже мелькал народ, а от вчерашних отрядов полиции осталась лишь парочка городовых, несмешно прохаживающихся по брусчатке. Один из них стрельнул взглядом на подкатившую ко мне карету Романовой и чему-то кивнул. Видимо, узнал герб, изображённый на дверце.

— Доброе утро, сударыня, — вежливо произнёс я, забравшись в карету.

— Утро станет добрым, душа моя, ежели в завещании окажется твоё имя, — обворожительно улыбнулась девушка. Блеску её жемчужных зубок могло бы позавидовать бриллиантовое колье, украшающее её лебяжью шею. Сегодня Елизавет нарядилась весьма скромно, во всё чёрное, но вот украшений на себя нацепила столько, будто решила стать самой дорогой новогодней ёлкой.

— Да, было бы неплохо, — усмехнулся я и через переговорное окошко продиктовал кучеру адрес. Тот тряхнул вожжами, и кони покатили карету по узким улочкам Петрограда.

— Как прошла встреча влюблённых?

— Каких влюблённых? А-а-а, вы о Глашке. Большей трагедии я пока ещё не видел. Слушайте, что произошло… — я принялся рассказывать о вчерашнем казусе, а девица слушала меня, охая и качая головкой.

— Да-а-а, — впечатлено протянула она, когда мой рассказ подошёл к концу. — И как сейчас чувствует себя ваш слуга?

— Страдает. Не есть, не пьёт, только в одну точку смотрит.

— Может, дать ему денег на публичный дом?

— Хорошая идея. Не ожидал, что вы можете посоветовать такое, — искренне удивился я.

— Простолюдины — существа несложные. И лекарства от душевных бед у них несложные. А вот дворяне сделаны совсем из другого теста. Мы так быстро не можем излечить раненые души, да ещё столь низменными средствами, как продажные любовные утехи.

— Прекрасные слова! И вот на этой ноте нам пора покинуть карету. Вон дом почившего Лебедева.

Наш транспорт остановился около кованного забора, за которым возвышался серый трёхэтажный особняк с готическими башенками и горгульями на карнизе. Калитка оказалась открыта, и возле неё стоял дворецкий в красной ливрее. Он сразу же отворил дверцу кареты и одарил меня счастливой улыбкой, словно приехал горячо любимый гость.

— Благодарю, — бросил я ему и вручил двугривенник, а затем помог выйти из кареты Романовой. Она ступила точёной ножкой на брусчатку и на пару секунд замерла, будто давала всем желающим возможность насладиться видом своей красоты и блеском украшений, которые переливались в холодном свете утреннего солнца. Глаза дворецкого так и распахнулись, а одна из занавесок первого этажа дёрнулась. Я скосил глаза и увидел за стеклом кислую физиономию мачехи. Она сжала губы в одну тонкую линию, буравя Романову ненавистным взором. А та ещё раз ослепительно улыбнулась, взяла меня под руку и царственно двинулась к входной двери, которую уже открыл опередивший нас дворецкий.

В просторном холле с мраморными полом и двухметровой хрустальной люстрой нас встретил взволнованный Василий Лебедев. Он вытер потный лоб платочком, заискивающе улыбнулся Романовой и просюсюкал:

— Доброе утро, сударыня. Ваша красота всё…э-э-э… красивее день ото дня.

— Потрясающий экспромт, — иронично оценил я.

Толстяк бросил в мою сторону недовольный взгляд и пробурчал что-то неразборчивое: то ли поприветствовал меня, то ли пожелал провалиться ко всем чертям. Я предпочёл ответить на его бурчание так, словно он всё же поздоровался со мной.

— Рад тебя видеть, Василий. Ты выглядишь бодрячком, хотя на улице такая несусветная жара. Я сам вспотел, как бешеная собака, сделавшая крюк в семь вёрст, — ласково проговорил я, подумав, что дурной пример Елизаветы весьма заразителен. В тот раз она издевалась над Александрой Юрьевной, а я сейчас над Васькой. Благо толстячок был не шибко сообразительным, поэтому моей шпильки не понял.

Он важно кивнул и проговорил, указав пухлой рукой в сторону мраморной лестницы, ведущей на второй этаж:

— Прошу, пройдёмте. Все уже собрались в гостиной комнате.

— Гостиные обычно делают на первом этаже, — подметила девушка, двинувшись за неуклюже семенящим Лебедев.

— Мой дядюшка был человеком своеобразным. У него на всё имелся свой взгляд. Гостиная на втором этаже — это лишь малая из его причуд. Он мог притащить домой блохастого безродного щенка или несколько месяцев жить в Африке среди дикарей. И в людях он плохо разбирался. Мог пригреть настоящего змеёныша.

Чего? Это был выпад в мою сторону? Опять экспромт или заготовка? Скорее первый вариант. А Васька, оказывается, не так туп. Может, он просто играет роль тупого? Я прошёлся по его щекастой физиономии цепким взором, заглянул в пустые глаза и понял, что раз в год и палка стреляет. Нет, он действительно тупой, как валенок. Однако проводником послужил вполне сносным. Парень привёл нас на второй этаж и открыл двустворчатые двери, украшенные резным гербом.

В гостиной собралось всё семейство Лебедевых. Да ещё тут обнаружились Александра Юрьевна и невеста Василия. Они-то тут зачем? Мачеха, Поль и старший Лебедев — ясно зачем, но вот эти две мадам? Покойный, по-моему, даже не знал их. Впрочем, мне всё равно.

Мы с Романовой вошли в гостиную и со всеми поздоровались. Тут же количество фальшивых улыбок стало зашкаливать. Один только душеприказчик усопшего не улыбался. Он восседал на кресле и подкручивал крысиные усики, делающие его похожим на Эркюля Пуаро. Хм-м, роскошный особняк, человек, напоминающий книжного детектива… Надеюсь, тут не произойдёт убийство? Ведь я — первый кандидат на роль жертвы, учитывая слова цыганки.

Я чуть сильнее, чем следовало, сжал ручку Елизаветы, и уселся вместе с ней на софу с загнутыми резными ножками.

— Я так полагаю, что все в сборе, судари и сударыни? — глубоким голосом произнёс «Пуаро», нацепив на нос пенсне в золотой оправе.

— Все, все, — нетерпеливо выдал старший Лебедев, хмуря брови и кусая нижнюю губу. — Давайте начинать, мэтр.

— Сперва позвольте представиться. Возможно, кто-то из присутствующих меня не знает. Моё имя Генрих Карлович Зиммер. Я — душеприказчик усопшего. И сейчас я держу в руках его последнюю волю, — мужчина продемонстрировал нам конверт с нетронутой сургучовой печатью с выдавленным гербом Лебедевых.

— Матушка, — услышал я недовольный шёпот Поля, сидящего на стуле подле своей мамашки, — почему так долго? Мне уже всё это наскучило. И так ведь ясно, что всё получит папенька да мы с Васькой.

— Тише, сынок, так надо, — едва слышно просюсюкала мать этого капризного урода. Он надулся и сложил руки на хилой груди. А его невеста окинула будущего мужа откровенно презрительным взглядом и сокрушённо прикрыла глаза рукой. У меня аж стало тепло на душе. Только ради этого зрелища стоило сюда приехать.

— Попрошу соблюдать тишину, — проговорил господин Зиммер, обвёл всех тяжёлым взглядом, сломал печать и вытащил из конверта сложенный вдвое листок с коротким рукописным текстом, подписями и печатями. — Как вы видите, завещание весьма лаконичное. Итак, приступим… — в гостиной воцарилась звенящая от напряжения тишину, которую через паузу разорвал голос душеприказчика: — Я, Игорь Петрович Лебедев, рождённый пятого мая одна тысяча восемьсот пятьдесят первого года в городе Петрограде, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение. Все мои земли, которые ко дню моей смерти окажутся мне принадлежащими, я завещаю своему единокровному брату Ивану Петровичу Лебедеву. А в случае, ежели названный мной наследник умрёт до оглашения завещания или одновременно со мной, не примет наследство или откажется от него, тогда я завещаю эти земли своему племяннику Василию Ивановичу Лебедеву, — проговорил Генрих Карлович и взял паузу, дабы перевести дух. А я мельком глянул на лица наследников. Иван Петрович выглядел довольным, Васька тоже улыбался, а вот Поль хмурил брови. Наверняка мелкого эгоиста задело то, что усопший не вписал его имя в завещание. Правда, оно ещё может прозвучать дальше. Господин Зиммер кашлянул в кулак и продолжил чтение: — Что же касается моего особняка, находящегося в городе Петрограде по улице маршала Андреева сорок три, то он со всем находящимся на его территории имуществом должен отойти моему племяннику Никите Ивановичу Лебедеву. Текст завещания записан нотариусом с моих слов и до его подписания прочитан лично в присутствии нотариуса. Настоящее завещание составлено в двух экземплярах, каждый из которых собственноручно подписан завещателем. Один экземпляр завещания хранится в делах нотариуса города Петрограда Карбаума Т.Р., а другой экземпляр был выдан завещателю Лебедеву И.П.

Окончание завещания господин Зиммер прочитал в гробовой тишине, а затем Ивана Петровича прорвало. Он вскочил с кресла и заорал, прожигая меня яростным взглядом:

— Ничего ты не получишь, ублюдок! Ты не Лебедев! Шиш тебе на постном масле, а не особняк моего брата!

— Мне думается, что воля покойного вполне ясна, — спокойно сказал я, хотя внутри меня бушевал вулкан эмоций. И я даже не мог сообразить, как мне себя вести. Да, усопший и правда завещал особняк как бы мне, но в то же время я не тот, кем он меня считал. Так есть ли у меня право на то, чтобы получить наследство? Да-а, запутанная ситуация. Но запутанной, видимо, она была лишь для меня. А вот Романова видела её вполне однозначно. Она обрадованно сверкнула глазами, будто только и ждала чего-то подобного, дабы поучаствовать в скандале, потому сразу же взяла с места в карьер.

— Сударь Лебедев! Попридержите язык! Вы разговариваете с хозяином этого дома!

— Молчи, женщина! — рыкнул на неё взбесившийся Иван Петрович, который покрылся нездоровыми красными пятнами и хрипел точно умирающий бык.

— Дорогой, дорогой! Успокойся! — схватила его за руку мачеха, перепугано глядя на оторопевшую Романову.

— Папенька, давай уйдёт, — заголосил Васька, подскочив к отцу. — Мы, конечно же, так дело не оставим! Будем судиться, но сейчас нам надо уйти!

— В Ад вы уйдёте, когда всё дворянское общество Петрограда узнает о недостойном поведении этого… даже не могу назвать вас сударем, — яростно отбарабанила Елизавета, уничижительно глядя на старшего Лебедева. — Вы не дворянин! А самый настоящий грубый, неотёсанный мужлан. Вам не в шелках ходить надо, а лес валить в Сибири!

— Да что ты себе позволяешь, девчонка?! — взревел Иван Петрович, окончательно выйдя из себя. Его напитанный гневом язык значительно опережал работу крошечного мозга, иначе бы он давно заткнул пасть и молча вышел вон, а не сопротивлялся Ваське и мачехе, которые пытались вытащить его из комнаты. Я же, глядя на эту сцену, молча взял хрустальный графин, налил воды в стакан и опорожнил его, а потом вопросительно приподнял бровь и показал графин шокированному душеприказчику. Мол, будешь? Тот отрицательно покачал головой.

Тогда я пожал плечами, потянул за руку раскрасневшуюся Романову и громко сказал:

— Лебедевы, вы же дворяне, а ведёте себя как собаки! Где ваше воспитание? Честь? Сударь Зиммер вон уже не верит в то, что вы можете быть родственниками усопшего!

— Тебе ли говорить о чести! — завопил Лебедев, тараща глаза.

— А почему бы и нет? Или вы можете уличить меня в бесчестном поступке?

— Да ты… ты… — задохнулся от бешенства мужчина и на эмоциях оттолкнул от себя жену. Та всплеснула руками и повалилась на пол, сильно ударившись затылком. Тут же из её глаз брызнули слёзы, и они слегка отрезвили Лебеда.

Он неуклюже бросился к жене, грузно упал на колени и стал тараторить:

— Дорогая, дорогая, прости меня. Я не хотел… Просто этот ублюдок вывел меня из себя. Дорогая, тебе больно? Я сейчас же отвезу тебя к лекарю. Васька, не стой столбом! Помоги мне поднять жену. А ты, Поль, быстро беги к шоферу. Пущай заводит автомобиль. А ты… — взгляд Ивана Петровича вперился в меня.

—… А я, наверное, иду к чёрту? Или скажите что-то про суд? Встретимся в суде?

— Вот именно! — рявкнул он, подхватил под руку плачущую женщину и вместе с сыном вывел её вон. Поль, Анастасия Юрьевна и Марфа ускакали вместе с ними.

— Кхем, я, пожалуй, тоже пойду, — проговорил Генрих Карлович, вставая с кресла. — Ключи от особняка на столе.

— До свидания, сударь, — бросил я ему вслед, покосившись на внушительную связку ключей. Такой легко можно оглушить человека, а то и голову проломить. На железное кольцо, кажется, были нанизаны ключи от всех дверей в доме, что, в общем-то, логично.

— Как самочувствие? — спросил я у Романовой, которая распахнула окно и подставила раскрасневшееся лицо струйкам свежего воздуха. — Воды?

— Не откажусь, — проронила она, постепенно успокаиваясь. — Ну и хам же этот Лебедев. Право слово, я даже не ожидала такого скотского поведения. Настоящий мужлан. Хорошо, что ты не его сын.

— Ага, — поддакнул я, протянув девушке стакан с водой.

Она сделала несколько глотков, вернула его мне и продолжила:

— Для меня теперь дело чести не дать ему заполучить этот особняк.

— Ну, вообще-то, у Лебедева есть все шансы получить дом, — задумчиво выдал я, посмотрев на красивые, старинные настенные часы с кукушкой. — Особняк же завещали Никите Ивановичу Лебедеву, а я по документам теперь Никита Алексеевич Шипицин.

— Душа моя, — снисходительно посмотрела на меня девушка, словно увидела перед собой ребёнка, сморозившего глупость. — В этом деле прав будет тот, кто договорится с нужными господами, а я знакома с этими достойными людьми. Мне думается, что я смогу убедить их оставить за тобой право владеть этим домом.

— Вы настоящая волшебница, Елизавета, — усмехнулся я. — И людей из темницы умеете освобождать, и особняки оставлять в нужных руках. Вам цены нет.

— Всё верно, — очаровательно улыбнулась Романова и вдруг сказала: — Я отлучусь ненадолго. Мне нужно припудрить носик.

Девушка удалилась, шурша юбкой, а я погрузился в невесёлые размышления. Итак, переговоры о мире с Лебедевым провалились даже не начавшись. И всё благодаря завещанию. Может, мне следует уступить этот дом Ивану Петровичу? Нет, жадность не даёт. Я как прикину сколько он стоит, так аж левый глаз дёргается. Мне придётся несколько лет играть в лотереи, дабы купить себе что-то подобное. Так что я поборюсь за этот чудный домик.