Глава 15

Кондратьев и гипотетический купец катались по полу, рыча и брызжа слюной. Они душили друг друга и хрипели от недостатка кислорода. Рожи обоих уже превратились в две переспевшие помидоры, кои вот-вот взорвутся. Студенты же дрались с какими-то мужиками, порой наступая на катающуюся парочку. И мне, млять, тоже не приходилось скучать… Я едва успел присесть, пропуская над головой волосатый кулак здоровенного детины, раззявившего пасть с гнилыми редкими зубами. Хм, хорошая цель… Схватил со стола глиняное блюдце и с силой сунул его в пасть мужика. Тот отшатнулся и забулькал кровью, заструившейся из порванного рта.

— Растопчу! — брызнув окрасившейся в красное слюной, заорал он, раздувая крылья побитого оспой носа.

— На, сука! — зло крикнул я и в довесок швырнул в него блюдце.

Оно ударило здоровяка в лоб и с треском разлетелось на несколько частей. Мой оппонент замотал башкой, будто хренов бык, отгоняющий слепней. А я проворно нырнул под стол, вляпался рукой в квашеную капусту, выскочил с другой стороны и перевернул стол. Тот угодил под ноги ринувшемуся за мной окровавленному дебилу, из-за чего он всплеснул руками и повалился на пузо, впечатавшись головой в ножку стола. Она аж треснула, а сам мужик закатил глазки. Чистая победа!

Но радоваться не стоило. Кабацкая драка — это такая херня, где тебе может прилететь с любой стороны. Даже с потолка. Вот и сейчас я чуть не получил по голове пустой бутылкой. Спасла реакция. Дёрнулся в сторону — и стеклянный сосуд разбился об плечо лысого мужика с перекошенной от ярости рожей и свисающими изо рта нитками слюны.

— Шваль подзаборная! — взревел пострадавший и бросился на кучерявого парня, попавшего по нему бутылкой, хотя целился он в меня.

Кучеряшка отбросил в сторону «розочку», получившуюся из разбившейся бутылки, и впечатал кулак в скулу противника. Но тот лишь дёрнул лысой башкой, а затем с грохотом повалил парня на пол, где они стали рьяно бить друг друга, превращая лица в кровавые маски. В общий шум вплелись звуки, похожие на те, кои получаются во время отбивания мяса молоточком.

В людях будто бы пробудилась звериная жестокость. Однако стоит заметить, что во время драки никто не использовал колюще-режущие предметы, магию и огнестрел. Похоже, в подобных заведениях был какой-то свой «этикет». И если я всё правильно понимаю, то за учинённый разгром придётся платить тем, кто не сможет на своих двоих выйти на улицу. А Кондратьев, кажется, был близок к потере сознания. Купец сжимал его шею громадными ручищами, скалил зубы и рычал, как дикий зверь. А мой знакомец уже стал закатывать глаза. Наверное, кто-то скажет — двое дерутся, а третий стоит в сторонке, но не в подобной драке.

Метнувшись к валяющейся на полу парочке, я схватил купца за бороду и резко дёрнул её вверх. Он трубно взревел, рефлекторно отпустил шею Кондратьева и попытался вцепиться в мои руки, но я резко отпустил его бороду и ударил ногой по перекорёженной гневом багровой физиономии. Купец клацнул зубами и перекатился на спину. Отлично! Боров слегка дезориентирован!

Я схватил за грудки хрипящего и кашляющего Рыжика, поставил его на ноги и потащил к окну, а не двери, поскольку она была дальше и путь к ней грозил нам новыми проблемами. А так — я без проблем залез на высокий подоконник, открыл рассохшуюся оконную раму и выбрался на тротуар. Потом протянул руку слегка пришедшему в себя Кондратьеву и помог ему покинуть заведение.

Рыжик что-то нечленораздельно просипел и без сил повалился на мокрый тротуар. Хорошо хоть дождь уже прекратился. Правда, небо оставалось все таким же мрачным. Улицу же покрывали холодно блестящие лужи, сломанные веточки и безжалостно сорванные с деревьев листья. А с крыш падали мириады звонких капель, вторя судорожному дыханию Кондратьева. Его грудь часто-часто вздымалась, изо рта летел надсадный кашель, а рука непроизвольно потирала покрасневшую шею. Сюртук парня лишился половины пуговиц, а рукав наполовину оторвался в районе плеча.

Внезапно Рыжик расхохотался каркающим смехом, полыхнул глазами и экзальтированно выдал на фоне шума драки, продолжающейся в трактире:

— Вот! Вот, Никита! Вот она жизнь! Чувствуешь её! Она бьётся в кончиках пальцев, горит в груди! Кха… кха… — откашлявшись, он отчеканил, точно гвозди забивал: — И пусть она порой колотит нас и душит, и может в морду сгоряча, но ты терпи и не сдавайся. Наступит свет и будет… будет… Демоны, рифма не идёт.

— Пошли, Пушкин. Или Казанова? — ехидно проронил я и помог ему подняться на ноги.

— Моя фамилия Кондратьев, — просипел он, двинувшись рядом со мной. — Или ты запамятовал? По голове шибко прилетело?

— Нет, не прилетело, — хмуро выдал я, вспомнив, что в этом мире не было персонажей, имеющихся в моём. — И длинный у тебя хвост из спорченных девушек? И скольких из них ты «любил»? Всех?

— Но-но-но! — запротестовал парень, возмущённо глянув на меня. — Никита, ты не путай плотские утехи и любовь. Душа требует любви, а бренная плоть — утех. Вот, погляди сам. Ежели неделю держать плоть в чёрном теле, то что же тогда выйдет? А я тебе сейчас поведаю что. Зверь выйдет похотливый, который будет на всех дам без разбора смотреть, как на дичь. А дворянин себе такого позволить не может. Потому-то и надо иногда тешить плоть, иначе она возьмет верх! Конечно же, утехами надо заниматься с согласия дамы, пусть она даже из простых. И вот как раз дочери этого купчишки были не против. И я им ничего не обещал, так что совесть моя чиста. А вот ежели имелась бы у меня жена, то тогда бы я и на пушечный выстрел не подошёл к другой даме. Так-то!

— Значит, пока ты не добьёшься руки Ядвиги Робертовны, будешь тешить плоть с податливыми горожанками?

— Из твоих уст это звучит, как обвинение, словно я делаю что-то плохое. Ты мне аж папеньку напомнил. Земля ему пухом. Он до самой кончины нотации мне читал. Небось и сейчас, поглядывает на меня сверху и головой осуждающе качает… хотя нет, снизу. Его в Рай даже по большой протекции не пустят. Поздно он одумался. Явно не успел замолить все грехи.

— Нет, я тебя не обвиняю. У каждого своя жизнь и своя логика, — пожал я плечами, глянул на с шумом пронёсшийся по лужам автомобиль и сменил тему: — А ты город хорошо знаешь?

— Лучше многих, — буркнул Кондратьев и взъерошил мокрые волосы. Из них на тротуар упал небольшой осколок блюдца и рыбий плавник. Боевые трофеи…

— А ты знаешь, где Богословское кладбище?

— Это то, где не шибко знатных хоронят, да за оградой находят своё последнее пристанище самоубийцы из числа дворян?

— Оно самое. Так вот нет ли рядом с этим кладбищем цыган? Может, живут они там где-то? Или жили три года назад?

— Навроде табор недалече стоял, да только нынче его уже там точно нет. Я года два тому слышал о нём, но могу и путать. Позволь узнать, с какой целью ты интересуешься цыганами? Украли чего?

— Да мне кто-то говорил, что недалеко от этого кладбища цыганка жила, которая судьбу как по писанному предсказывала. Вот хотел к ней наведаться.

— Сказки! Все они мошенницы. Соврут недорого возьмут. А ежели шибко крепкая окажется, то, как глянет на тебя своими гипнотическими глазищами, так вмиг сам портки ей последние отдашь и уйдёшь, пардон, сверкая голым задом.

— Твоя правда. Но уж больно мне охота с ней перемолвиться.

— Хм… — хмыкнул парень, остановился на оживлённом перекрёстке и задумчиво нахмурил лоб. Народ брезгливо косился на грязного Рыжика, а тому всё было по хрену. Он покумекал немного и решительно произнёс: — Ты мне сегодня помог, из лап этого торгаша выдрал. Значит, должок за мной есть. Я попробую помочь тебе найти эту особу. Попрошу пару шустрых знакомцев разузнать о ней. Имечко-то имеется у этой цыганки?

— Имя не знаю, но есть приметы… — жарко выдохнул я и описал женщину из прошлого Никитоса.

— Хорошо. Сделаю что смогу. Но могут потребоваться монеты. Сколько — скажу позже. Пока сам не ведаю.

— Благодарю.

— Пока не за что, — проронил дворянин, глянул в одну сторону улицы, потом в другую и спросил: — Ты сейчас куда направишься?

— Наверное, к Лурье.

— Тогда до встречи в «Де Бержераке».

Мы попрощались, после чего парень зашагал вдоль шеренги домов, густо испятнанных плесенью, словно несвежий мертвец трупными пятнами.

Кажись, мне с Рыжиком реально повезло. Пусть он и бабник, и поэт — посредственный, но в качестве помощника вполне может сгодиться.

Я расплылся в довольной усмешке комбинатора, а затем поймал извозчика. И следующие пару часов занимался своим гардеробом. Сперва посетил мастерскую Лурье, где прикупил фрак, брюки, белую сорочку, галстук, жилетку и цилиндр. А потом, уже в другой лавке, приобрёл лакированные штиблеты и «на закуску» взял карманные серебряные часы-луковица. В общем, приоделся по последней моде, спустив аж шестьдесят рублей! Охренеть!

Прибарахлившись, отправился домой в карете извозчика, поглядывая сквозь окно на чёрные тучи. Они так никуда и не ушли. Дрейфовали по тёмному небу, из-за чего город продолжал выглядеть так, будто сошёл с негатива. Серый, блёклый, суицидальный.

Меня начали одолевать невесёлые мыслишки. Вспомнилась лекция Сафронова. Кажется, на этой Земле вряд ли кто-то знает через какую щель можно пролезть в мой родной мир. А ежели кто-то и знает, так это, скорее всего, ребята из высшего аристократического общества. Пропуском же в этот клуб самой знатной знати и хруста французских булок служит милашка Елизавета Васильевна. Причём, она пропуск, который сам свалился мне на голову, привлечённый воплями Гришки. Везение? Да, наверное. Хотя профессор Сафронов утверждал обратное — дескать, «иммунитет» этой Земли убьёт иномирца. Ошибся? Очень на это надеюсь. Но, как говорится, на бога надейся, а сам не плошай. Булки нельзя расслаблять.

Неожиданно мои мысли прервал вскочивший на подножку кареты щербатый веснушчатый мальчишка лет восьми в сползающей на лоб клетчатой мужской фуражке.

Он звонко заголосил, держась пальцами за дверь кареты:

— Дяденька, дяденька, дайте копеечку! Христом богом прошу! На хлебушек не хватает! Маменька моя померла от горячки, а папеньку лихие люди сгубили в холодной!

Я глянул на него через мутное стекло и увидел себя в его возрасте. Родители только что погибли, а бабушка всеми силами пытается их заменить. В висок остро кольнула жалость, а челюсти стиснулись так, что на желваках натянулась кожа.

Моя рука сама собой быстро вытащила из кармана серебряный рубль и показала его пареньку. У того аж глаза загорелись, осветив погружающуюся в густые вечерние сумерки улицу.

Мальчишка спрыгнул с подножки и вприпрыжку побежал за каретой. А я приоткрыл дверцу и швырнул ему монетку. Он проворно поймал её и метнулся к бордюру, чтобы не угодить под автомобиль, следующий за каретой.

На душе как-то стало теплее, хотя я и понимал, что паренёк легко мог надуть меня. Да и шут с ним. Как там у Пушкина? Ах, обмануть меня не сложно! Я сам обманываться рад. Хм, смотри-ка, помню ещё что-то со школы.

Мои губы раздвинулись в усмешке, а до ушей долетело электрическое жужжание разгорающихся уличных фонарей. Они осветили знакомую набережную и брызнули жёлтым на фасад доходного дома Круппа, возле коего остановилась карета.

Я расплатился с возницей и выбрался из транспорта. Тотчас ко мне бросился пожилой дворник, заметивший у меня в руках множество бумажных свёртков.

— Давайте подмогну, ваше благородие! — услужливо сказал он и мудро добавил: — Доброе дело, как говорится, питает и разум, и тело.

— Помоги, — разрешил я и передал жующему табак дворнику часть покупок, освободив одну руку. — На вот тебе пятиалтынный. Тело подпитать.

— Благодарствую.

Вдвоём мы отнесли мои покупки в квартиру, а уже в ней я в одиночестве развернул обновки и разложил их по дивану. Надевать их пока рано, до открытия кинематографа время ещё есть и надо бы провести его с пользой. Может, отужинать, а то живот уже начинает требовательно бурчать? Да, так и сделаю.

Придя к такой мысли, покинул апартаменты, снова вышел на улицу и увидел дворника в обществе плохо одетого мальчишки лет десяти-одиннадцати.

— Ваше благородие, вы уж не сердитесь на меня за незнание моё, но у вас же, вроде как, фамилия Шипицин? — прокряхтел дворник, держа в руках белый прямоугольный конверт.

— Угу.

— Тогда вот енто вам, — протянул он мне бумагу.

— Ты принёс? — настороженно спросил я у мальчишки, взяв конверт. — Кто тебе его дал?

— Не ведаю, хосподин, — пожал он худенькими плечами, щербато улыбнулся и принялся рьяно тараторить, явно с прицелом на «чаевые»: — Я туточки на ухлу вместе с Михейкой обувь хосподам чистил, а тут карета к нам подкатывает. Без хербов, без злата. По виду, наёмная. И рука, значится, из неё высовывается, да холос хриплый хутарит: «Письмецо вот на имя Шипицина снеси к доходному дому Круппа да передай кому-нибудь, дабы оно до хосподина ентого дошло». Я письмецо взял, ботинки дочистил и побех сюды.

— Лицо этого человека разглядел? А голос какой был: с повелительными, дворянскими нотками или скорее, как у простолюдина? Может, приметы какие углядел? Кольцо на пальце? Шрам? Волосатая ли была рука? — хмуро спросил я, осторожно вскрыв конверт. Вдруг сибирская язва?

— Лицо не разхлядел. А холос… холос навроде не был похож на хосподский. Рука, да, волосатая, большая, с мозолями. И более ничехо не рассмотрел, звиняйте, Христа ради.

— Ладно, и на том спасибо. На вот тебе за труды, — проронил я и дал ему пять копеек.

— Спасибо, ваше блахородие! — обрадованно прострекотал пацан, взял монетку и помчался прочь.

Я же двумя пальчиками, точно ядовитую змею, вытащил из конверта сложенный вдвое лист бумаги. Развернул его и увидел крупные печатные буквы, складывающиеся в коротенькое предложение: «Я знаю, кто ты». Хм…и что, млять, это значит? Кто-то прознал, что я был раньше Лебедевым, а теперь стал Шипициным? Или что-то другое? Например то, что я не из этого мира? Или то, что у меня охренеть какой дар? М-да… Вопросов хренова туча, а ответов — нет. А самый главный вопрос звучит так — что же от меня нужно автору письма? Какой-то ублюдок решил банально шантажировать меня или тут что-то другое?

Моё тело с ног до головы пронзило страстное желание со всей силы смять послание, но я наоборот — аккуратно сложил его, сунул в карман сюртука и прикинул, что надо бы всё тщательно обдумать, а заодно и наконец-то поесть.

— Уважаемый, — обратился я к дворнику, опасливо поглядывающему на мою хмурую физиономию, — не подскажете ли сносный трактир? Да так, чтобы он располагался недалеко.

— А вон, ваше благородие, — указал рукой дедок на противоположный берег речушки, где сплошной стеной высились дома. — Тама есть «Купец Петров». Все его нахваливают. Туда и купчишки ходють харчеваться, и дворяне, и армейские чины.

— Благодарю, — сказал я и двинулся к каменному мостику, дугой выгнувшемуся над речушкой.

Итак, что мы имеем? Возницу и неизвестного мужика, который, скорее всего, простолюдин. Попробовать через первого выяснить внешность второго? Да, у меня вполне может получиться проделать это, ежели мужик не был с ног до головы закутан в плащ. Однако возницу будет не так-то просто отыскать. Неизвестный явно приказал ему гнать во весь опор, как только передал письмо. Да и сам гипотетический простолюдин может оказаться таким же посыльным, как и мальчишка.

Хм… а что, если взглянуть на ситуацию под другим углом? То, что я — иномирец никто не знает. Тогда остаются лишь события в поместье и моя золотистая магия. Вот из-за них-то меня и могут попробовать нагнуть. Дескать, гони бабки или все узнают, что твоя мать шлюха, а сам ты ублюдок. Или второй вариант: гони бабки или власти узнают, что у тебя есть какая-то странная золотистая магия. Та-а-ак… И кто же может быть автором письма в каждом из этих случаев? В первом, наверное, кто-то из слуг Лебедева, а во втором — кто-то из случайных свидетелей, заметивших мою золотистую магию. Однако во втором случае надо ещё понять, что это какая-то особенная магия, а не совершенно обыденная. Значит, вероятный свидетель должен быть человеком магически грамотным, да ещё весьма упёртым козлом, раз он сумел найти моё местожительство. Млять, как же всё сложно…